Тень в Свете Ангела.

Фаза "Тепла" длилась ровно столько, чтобы затянуть раны на его душе в тончайшую, ядовитую пленку надежды. Она кормила его не адской падалью, а плотью существа, чья плоть светилась мягким золотом (напоминание? Насмешка?). Говорила с ним о звездах в трещинах Ада – холодном, интеллектуальном монологе, который он впитывал как откровение. Ее пальцы касались его темно-серого виска, когда он засыпал у ее ног, изможденный катарсисом рыданий. Он цеплялся за эти мгновения, как за спасительный плот в океане собственной сломанности. Она была его воздухом. Его смыслом. Его мучительным спасением. Потом пришел Лед. Резкий. Без предупреждения. Она не появилась один день. Два. На третий он уже рыл ногтями камень у двери, оставляя темные полосы на своей темно-серой коже, шепча ее имя – молитву и проклятие в одном дыхании. На пятый день он лежал, свернувшись вокруг ее белой кофты, которую она "забыла". Запах вишни и холодного металла сводил его с ума. Серая дымка, обычно витавшая вокруг Ви, теперь клубилась в углу камеры, как хищный зверь, впитывая его панический страх потери, гложущую пустоту. Она вошла на седьмой день. Не одна. За ней плыл Демон. Существо с кожей цвета перламутровой мглы и глазами, мерцавшими фальшивым сочувствием. Оно источало волны навязчивого, сладкого тепла – дешевую подделку заботы. Ви, голосом ледяной воды, указывая на Габриэля, вжавшегося в стену. — Вот он. Мой... питомец. Соскучился, кажется. Займись им. — Она бросила Демону горсть сверкающих черных кристаллов. — Оживи. Мне скучно смотреть на эту тряпку. Демон, голосом медовых струн. — О, бедняжка... Замерз? Забыт? Подойди ко мне... Я согрею... Он протянул руки, излучая волну искусственного утешения. Габриэль взвыл. Не от страха перед демоном. От кощунства подмены. От ярости, что ЭТО смеет предлагать то, что принадлежит ТОЛЬКО ей. Его темно-серая кожа покрылась инеем от внутреннего холода. Он швырнул в Сирена обломком камня. — УБЕРИСЬ! ТВАРЬ! Только ОНА! ТОЛЬКО ВИ! — хрипло проговорил бывший Архангел. Ви стояла, прислонившись к дверному косяку. Ее ослепительно-белое лицо было повернуто к сцене. Серые глаза сияли азартом криминалиста, наблюдающего эксперимент. Она вдыхала его дикую, ревнивую ярость, его отчаяние, его абсолютное отвержение поддельного тепла. Серая дымка у ее плеч пульсировала, насыщаясь чистым негативом. — Видишь? Неаппетитный. Иди. Твое тепло – помои. Демон, шипя от обиды, исчез. Камера снова наполнилась ледяным вакуумом. Габриэль тяжело дышал, дрожа, его темные глаза жадно впились в Ви. В них был вопрос, мольба, готовность на все. Ви медленно подошла. Остановилась в шаге. Смотрела сверху на его съежившуюся фигуру. Молчание висело тяжелее цепей. Он замер, боясь шелохнуться, боясь спугнуть ее внимание. — Ревнуешь? К той пародии? Смешно. — Она присела на корточки перед ним. Ее серые глаза сверомли его. — Ты что, думал, я заменю тебя? На это? — Голос стал острее. — Ты и так едва стоишь моего времени. А после этой... истерики... — Она махнула рукой в сторону, где стоял демон, жестом, полным презрения. Он закрыл глаза, темно-серая кожа на скулах напряглась. Боль от ее слов была острее шипа. Но хуже было молчание, последовавшее за ними. Он ждал удара. Окончательного отвержения. Вместо этого ее пальцы в черном лаке коснулись его сжатого кулака. Легко. Как падающее перо. Он вздрогнул, глаза раскрылись широко, с немым вопрошанием. — Идиот. Зачем рвать руки? – Она провела пальцем по содранным костяшкам на его темно-серых пальцах. Боль была ничтожна по сравнению с электричеством ее прикосновения. — Они и так уродливы. Теперь еще и в шрамах. – Она достала из кармана спортивных штанов крошечную баночку с мазью, пахнущей мятой и холодом. Набрала немного на кончик пальца. Стала втирать в его раны. Медленно. Методично. Он замер, не дыша. Ее касание жгло и исцеляло одновременно. Ее слова были ядом, но ее действия... они были единственной реальностью, за которую он цеплялся. Он смотрел на ее ослепительно-белую маску, на серые глаза, сосредоточенные на его руке. В них не было нежности. Была сосредоточенность хирурга. И это было достаточно. Более чем достаточно. Ви (не глядя на него, продолжая втирать мазь): Ты мне нужен... целым. Пока. Чтобы помнить. Помнить, что даже твоя ярость – моя. Твоя ревность – моя. Твои слезы – мои. — Она подняла глаза. Взгляд был тяжелым, как свинец. Даже твоя боль от моего льда – моя. Ты понял, Габриэль? Ты ничто вне моего внимания. И все – внутри него. Даже холод. Он кивнул, не в силах вымолвить слово. Его темные глаза сияли влажной преданностью. Ее слова не унижали. Они определяли его вселенную. Ее холод был атмосферой, в которой он учился дышать. Ее редкое прикосновение – солнцем. Она закончила с мазью. Резко встала. Он инстинктивно рванулся вперед, как щенок, боящийся потерять хозяйку. Его рука коснулась ее кроссовка. Ви посмотрела на него сверху вниз. Ее серые глаза сузились. Не с гневом. С холодным любопытством к глубине его падения. — Сиди. – Одно слово. Ледяное. Командное. – Я вернусь. Когда сочту нужным. Не раньше. — Она повернулась к выходу. Он отдернул руку, как от раскаленного металла. Послушно прижался спиной к стене. Его глаза провожали ее, полные тоски и абсолютной покорности. Он сидел. Как велела. Ждал. Как приказано. Холод снова сковывал камеру, но теперь он был знаком. Знаком ее власти. Знаком того, что она помнит о нем. Что она вернется. Когда захочет. Чтобы снова прикоснуться. Чтобы снова напомнить, кому он принадлежит. Ви, выходя, внимала его тишине. Густому, насыщенному страху разочаровать ее, тоске по ее возвращению. Серая дымка лизала ее плечи, довольная. Она знала, что сделала. Она углубила пропасть. Он теперь боялся не только ее отсутствия. Он боялся не угодить. Боялся, что его "уродливые" руки, его "истерика" отвратят ее. Его зависимость обрела новый, изощренный виток: потребность в одобрении даже в своем страдании. — «Лед сформировал сосуд.» – подумала она, идя по темному коридору, ее кроссовки мягко ступали по камню. — «Жажда наполнила его отравой верности. И теперь сосуд готов разбиться... только по моей воле. И он будет молиться, чтобы осколки поранили именно его. Ради моего взгляда.» В ее серых глазах отразилась трещина в потолке, за которой мерцала далекая, безразличная звезда. Холодная. Как она. Прекрасная в своем бездушии. Как она. Ее вселенная была совершенна.