Выбор на скорости

В квартире было тихо. Зловеще тихо. Роскошные панорамные окна пропускали мягкий утренний свет, но даже он казался здесь холодным. Белые стены, мраморный пол, идеально расставленная мебель — всё выглядело безупречно. Слишком безупречно. Как музей. Как клетка. Сокуока сидел на краю кровати, склонившись вперёд, с локтями на коленях. В одной руке — бокал с недопитым вином со вчерашнего вечера, в другой — её брошенный шёлковый платок. Бледно-голубой, пахнущий её духами. Запах был едва уловим, но он держал его у лица, будто надеялся вдыхать так глубоко, чтобы втащить её обратно в свою реальность. — Думаешь, я забуду? — пробормотал он в пустоту. — Думаешь, я отпущу? Ответом ему была тишина и далекий шум улицы, который не достигал этой стерильной, герметичной высоты. Он медленно поднялся, прошёлся босиком по холодному полу, словно вымеряя каждый шаг. На кухонной стойке стояла её чашка — белая, с трещинкой у основания. Он проводил по ней пальцем. Всё ещё стояла. Как будто ждала. Сокуока резко отшвырнул чашку об стену. Та разлетелась на мелкие осколки, отражая в себе его искажённое лицо. Он смотрел, не мигая, на то, что только что сделал. Ни капли сожаления. Только пульсирующая злость внутри. Его телефон лежал рядом. Он взял его, открыл чат с Юки. Последнее сообщение — неделя назад. От неё: «Не звони. Я ухожу.» Он долго смотрел на экран, потом набрал текст: "Давай просто поговорим. Мне нужно тебя услышать." Нажал отправить. Прошло двадцать минут. Потом тридцать. Ответа не было. Пальцы сжались на стекле телефона. Он стер сообщение и набрал другое: "Ты думала, я не найду тебя?" Пауза. Пустота. Внутри него что-то завибрировало — злость, тоска, обида, как черви под кожей. Он прошёлся по квартире, собирая в кучку все её вещи, что случайно остались: оброненная заколка, книга на японском, пакет с масками для лица. Он знал, где она их держала. Он знал всё. "Ты моя. Ты всегда была моей." — сказал он вслух, не заметив, что говорит это не себе, а комнате. Стенам. Он прошёл мимо зеркала. Замер. Увидел в отражении себя — растрёпанные волосы, тень под глазами, бледную кожу. Улыбнулся. Пустой, хищной улыбкой. Как человек, у которого отняли игрушку. Но он ведь всегда её возвращает.

***

Он сидел в машине с тонированными стёклами, припаркованной в сотне метров от входа в жилой комплекс. На улице было прохладно, но в салоне стояла напряжённая жара — не от солнца, а от нетерпения. Пальцы сжали руль так, что побелели костяшки. Юки вышла. Тонкая фигура, лёгкое платье, аккуратный пучок, телефон в руке. Не спеша, как будто её ничего не беспокоит. Как будто она живёт свою новую, счастливую жизнь. Без него. Сокуока стиснул зубы. Она не посмотрела по сторонам. Даже не подумала, что кто-то может наблюдать. Глупая. Слишком расслабилась. Он чуть наклонился вперёд, глаза зацепились за каждый её шаг, каждое движение. Как она поднесла телефон к уху, как улыбнулась кому-то — искренне. Тепло. Сердце внутри сжалось. Удар. Затем ещё. Она не улыбалась так ему уже давно. Через пару минут на тротуар выехал мотоцикл. Сокуока замер. Байк был чёрный, с блестящими элементами, двигатель звучал низко, уверенно. Юки обернулась. И — он это точно видел — её лицо озарилось. Она узнала его. Этого чёртового мотоциклиста. Он снял шлем. Минхо. Сукуока наблюдал, как они перекинулись парой слов. Она кивала. Он слегка наклонился вперёд — будто что-то прошептал ей на ухо. Юки засмеялась. Ты серьёзно? Ты смеёшься с ним? В голове Сокуоки будто что-то хрустнуло. Глухо, резко. Он откинулся в кресло, закрыл глаза на пару секунд. Вдохнул. Выдохнул. Глубже. Тише. Спокойнее. Он уже знал, кто этот Минхо. Знал, с кем он гоняет. С кем дружит. Знал, где находится их мастерская. Их тусовки. Их девчонки. Он схватил телефон, пролистал до нужного контакта. Имя не значилось. Просто цифры. — Мне нужны люди. Наблюдение. Быстро. — голос был ровный, холодный. — За парнем и девушкой. Информацию с камер. Геолокации. Всё, что сможете. И… пусть один из ваших будет рядом всегда. Незаметно. Пауза. — Нет, пока не трогайте. Пока. — усмехнулся. — Просто передайте: игра началась. Он повесил трубку, кинул взгляд в окно. Минхо уже уехал. Юки свернула за угол. Он вытащил из бардачка её фотографию. Сделанную давно — ещё тогда, когда она не смотрела на него с таким страхом. Он смотрел на неё. Долго. — Думаешь, можешь начать заново? — прошептал. — Без последствий? Улыбка вернулась на его лицо. Неулыбчивые глаза смотрели холодно, мертво. — Посмотрим, как долго ты продержишься.

***

Бар в переулке был плохо освещён, пах старыми кожаными диванами, дорогим виски и чем-то металлическим — то ли оружием, то ли прошлым его посетителей. Внутри было тихо, только глухо гудел телевизор в углу, а за стойкой лениво протирал стакан лысый бармен. Никто не поднимал головы. Это было то место, где лучше не смотреть в глаза другим — особенно если хочешь уйти. Сокуока зашёл, не оглядываясь, уверенным шагом. На нём был дорогой чёрный плащ и блеск безумия в глазах, который делал его опаснее любого оружия. Он направился к дальнему столику, где за полутенью лампы уже сидели двое мужчин. — Ты вовремя, — хрипло сказал один из них, с татуировкой дракона на шее. Второй молча кивнул, оглядывая Сокуоку исподлобья. — У меня нет привычки опаздывать, — холодно бросил Сокуока, бросая на стол чёрный кожаный конверт. Мужчина с татуировкой открыл его. Внутри — два глянцевых фото. Первое — Юки: на одном из снимков она выходит из подъезда, лицо усталое, но в глазах всё ещё огонь. Второе — Минхо: шлем под мышкой, тёмные глаза, спокойствие, от которого у некоторых людей мурашки по коже. — Красавец, — хмыкнул второй. — Это он перешёл тебе дорогу? — Он думает, что может быть героем, — медленно произнёс Сокуока, сцепив пальцы в замок. — А она… думает, что свободна. Он усмехнулся. — Ошибаются оба. Мужчина с татуировкой провёл пальцем по фото Минхо: — Что ты хочешь? Следить? Напугать? Сокуока поднял глаза. Они были пустыми, как чернила на просроченном контракте. — Найдите его слабое место. Медленно. Без суеты. Мне нужно, чтобы он понял, что проигрывает. Не сразу. Постепенно. — Он откинулся назад. — Вы умеете заставить людей дрожать от тишины. Вот это мне и нужно. Мужчины переглянулись. — Поняли. Твой старик будет рад, что ты наконец обращаешься к нам напрямую. — Это не имеет отношения к нему, — резко сказал Сокуока. — Это моё дело. Моя игра. Он встал. — И не вздумайте переиграть по-своему. Тогда я буду последним, кого вы увидите. Он развернулся, бросил на стойку банкноту и ушёл, растворяясь в переулке, как тень. За ним хлопнула дверь. Мужчины снова взглянули на фото. — Вляпался он, — пробормотал один. — Этот пацан… — …или эта девочка, — добавил второй. — Она будет первой, кто треснет. Вот увидишь. Они сложили фотографии и убрали в карман.

***

Когда что-то шло не по плану — Сокуока не терпел, не адаптировался. Он бесился. Внутри поднималась волна, похожая на лихорадку: ладони вспотевали, губы сжимались в тонкую линию, а в голове пульсировала одна мысль — верни всё как было. Сейчас. Немедленно. Он не был тем, кто живёт по расписанию или выстраивает порядок. Всю жизнь за него это делали другие — женщины, в основном. Мать, прислуга, бывшие девушки. Он просто привык, что дом сам собой становится чистым, холодильник — полным, одежда — глаженной. Так и должно быть. Иначе зачем вообще нужны отношения? Контроль — вот что он любил. Не заботу, не теплоту, не близость. А власть. Возможность поднять голос — и получить покорный взгляд в ответ. Потребовать — и быть услышанным. Не потому что он прав, а потому что он — главный. С Юки это не работало. Он помнил, как сначала всё шло идеально: она слушала, улыбалась, соглашалась. А потом — начались паузы. Она стала отвечать реже, спорить, отстраняться. Он чувствовал, как ускользает контроль — и это сносило крышу. С тех пор всё пошло по наклонной. Он стал звонить чаще. Потом — требовать. Потом — проверять. А когда понял, что Юки больше нет рядом, — внутри что-то оборвалось. Не как у влюблённого. Как у собственника, у которого украли вещь. Он не убирался в квартире — это была не его забота. Грязные тарелки, пустые банки из-под энергетиков, скомканные рубашки на диване. Он злился, что Юки не здесь, чтобы всё расставить по местам. Злился, что она где-то с кем-то другим. Что её взгляд теперь принадлежит не ему. Он швырнул пульт в стену, когда случайно наткнулся на фото в телефоне, где она улыбалась — не ему. Он грыз ногти до крови, курил у окна, вызывал на ночь девушек, которых потом выгонял до рассвета. Он не умел быть один. Не хотел. Потому что в одиночестве приходила правда: он ей больше не нужен. Но он не собирался сдаваться. Он наймёт людей. Он проследит. Он узнает, слабые места этого парня на мотоцикле. И тогда — он вернёт всё как было. Не потому что любит. Потому что не прощает неподчинения. Сокуока рос в доме, где женщины не говорили громко. Его мать всегда стояла на полшага позади отца — на семейных снимках, в разговорах за столом, даже в собственных суждениях. Она готовила идеально, убиралась молча и улыбалась, когда на неё кричали. Сыну она говорила шёпотом: — Всё хорошо, папа просто устал. Не обижайся на него… Но Сокуока знал — отец не уставал. Он просто был таким. Холодным, прямолинейным, жёстким. И считал, что мужчина — это воля, а женщина — фон, удобство, фонтан восхищения рядом. Сын впитывал это. Смотрел, как отец унижает мать — словами, молчанием, презрением. Слышал, как хлопала дверь спальни. Как мать плакала в ванной, а потом вытирала лицо, возвращаясь на кухню как ни в чём не бывало. Сокуока рано понял: быть мужчиной — значит контролировать, доминировать, брать. И он вырос с этой формулой. Он не знал другой любви. А теперь Юки. Она родилась в маленьком пригороде — там, где тёплый воздух пах цветущей сливой, а утро начиналось с запаха риса и голосов родителей, смеющихся на кухне. Её отец обнимал жену каждый вечер. Мать гладила его по волосам, когда он читал газету. И они оба обожали Юки — маленькую девочку с кудрями и тетрадями, в которых она рисовала платья и подписывала их именами. В их доме было немного: старенький сервант, потёртый диван, горшок с базиликом на подоконнике. Но в нём всегда было место для тепла. Юки привыкла, что любовь — это уважение. Это поддержка. Это когда тебе можно быть слабой и не бояться, что тебя за это раздавят. Поэтому, когда Сокуока начал кричать, Юки сначала не понимала, почему сердце стучит так громко. Когда он стал проверять её переписки, ревновать к коллегам, говорить, как она должна одеваться — она пыталась объяснить, что так не должно быть. Но он смеялся. Он не понимал. И никогда бы не понял.

***

Вечер. Токийский воздух тёплый, но липкий, как что-то невидимое, цепляющееся к коже. Сокуока сидел в полумраке своей квартиры, не включая свет. Лампа на столике отбрасывала узкий конус жёлтого света на телефон и папку с фотографиями. — Она была с ним снова, — голос в динамике хриплый, без эмоций. — Встретились возле кофейни, потом ушли вместе в жилой комплекс. Он зашёл к ней в квартиру. Оставался около часа. Сокуока молчал, перекатывая зажигалку между пальцами. В папке — свежие снимки: Юки, смеющаяся у витрины; Минхо, держащий для неё дверь; их силуэты в лифте. — И это уже третий раз на этой неделе, — добавил наблюдатель. Сокуока щёлкнул зажигалкой и, наконец, заговорил тихо, почти ласково: — Продолжай. Мне нужно знать всё. Каждый взгляд. Каждое слово. Он закончил звонок, откинулся на спинку дивана и провёл рукой по лицу. Внутри всё кипело — смесь злобы и странного, почти болезненного удовольствия от того, что он всё ещё держит её в фокусе. Она не исчезла. Она просто… потерялась. И он собирался её вернуть. Любой ценой. На низкий стол он положил несколько полароидов. На них — дверь её квартиры, подъезд, лифт. Пальцем он ткнул в фото дверного замка. — Вскроем, — сказал он в пустоту, будто кто-то рядом уже слушал. И кто-то действительно слушал. Из тени кухни вышли два силуэта. Старший — Чанбин, с вечной ухмылкой и глазами, в которых пряталась насмешка. Младший — худой, с острыми чертами лица и слишком быстрыми движениями, словно всё время готовый сбежать. — Слышал, ты хочешь вернуть свою девочку, — первым заговорил Чанбин, облокотившись на дверной косяк. — Красиво. А что за дверь у неё? Код или ключ? — Код, — ответил Сокуока. — Но панель старая, можно снять крышку и подцепить контакты. Младший тихо хмыкнул, дернув плечом: — Пара минут, если знать, куда давить. Но, — он прищурился, — мы же не просто поглядеть туда идём? Сокуока прищурился, медленно подбирая слова: — Сначала — посмотреть. Потом… решим. Мне нужно, чтобы она поняла: дверь не спасёт. Чанбин с братом переглянулись, и на их лицах мелькнула та самая двуличная улыбка, за которую их не любили даже в своей банде. — Ладно, босс, — усмехнулся Чанбин. — Сделаем всё тихо. Так, что она будет слышать твой шаг даже во сне.

***

Ночь. Коридор элитного жилого комплекса утонул в тишине. Лифт на этаже Юки не работал уже пару часов — профилактика, поэтому здесь не было даже звука кабины, проезжающей мимо. Тень скользнула вдоль стены. Чанбин шёл первым — в тёмной бейсболке и с капюшоном поверх. Младший брат держался чуть сзади, в руках у него был небольшой холщовый мешок, из которого едва слышно позвякивали инструменты. — Спокойно, — шепнул Чанбин, остановившись у двери. — Камера смотрит в другую сторону, у нас есть минут пять. Он провёл пальцами по панели замка, будто пробуя её на вкус. Щёлк. Отстегнулась крышка. Младший достал плоский инструмент и начал аккуратно подцеплять контакты, шурша пластиком. — Тут всё старое, — пробормотал он, — пару минут — и код будет наш. Чанбин прислонился к двери, прислушиваясь. Внутри было тихо. Слишком тихо. — Никого нет, — хмыкнул он. — Либо она не дома, либо спит мёртвым сном. Младший провёл последний штрих, и панель мигнула, показывая внутренний механизм. — Готово. Хочешь войти? — Нет, — ответил Чанбин, доставая из кармана тонкий металлический стержень. — Мы оставим след. Чтобы она знала. Он аккуратно провёл остриём по корпусу панели, оставляя глубокие царапины, будто кто-то пытался выломать замок. Потом достал из другого кармана смятый листок. На нём, чёрными буквами, криво и злым почерком было выведено: "Ты думала, я не найду тебя?" Записку он положил прямо под коврик. Младший, усмехнувшись, достал из мешка окурок и положил рядом. — Красиво, — сказал он тихо. — Точно оставит ей осадок. — Это только начало, — Чанбин окинул взглядом дверь, словно запоминая её. — В следующий раз войдём, если попросят. Они развернулись и ушли так же бесшумно, как пришли, растворившись в коридоре. Коридор снова погрузился в тишину — но теперь она уже была другой, с привкусом чужого дыхания, которое недавно прошло мимо. В тёмной гостиной светился лишь экран телефона. Сокуока сидел в кресле, развалившись, с бокалом виски в руке. На столике рядом лежал смятый кроссворд, который он так и не доделал — не из-за сложности, а потому что всё его внимание было приковано к переписке. Сообщение от Чанбина пришло десять минут назад: "Сделано. Она поймёт." Сокуока нажал на аудиозапись, присланную вслед. В динамике — едва слышное шуршание, тихий щелчок инструмента о металл, потом скрежет царапаемого пластика. Он слушал, как будто это музыка. Он закрыл глаза и откинул голову назад, позволяя воображению дорисовать картину: Юки возвращается домой, видит испорченный замок, читает записку… Её зрачки расширяются, сердце срывается с ритма, руки начинают дрожать. — Ты чувствуешь, Юки? — прошептал он в пустоту, касаясь губами края бокала. — Я рядом. Всегда. Он любил этот момент — когда жертва ещё не в его руках, но уже в его власти. Страх был для него лучшим видом контроля. Глоток виски обжёг горло. Он встал и подошёл к окну, глядя на ночной город, как на доску для своей игры. В голове медленно формировался следующий шаг. "Это только начало," — подумал он, и в уголках губ появилась тень улыбки.

***

Чанбин мялся у стойки бара, вертя в руках стакан с колой, пока Сокуока, развалившись в соседнем кресле, лениво водил пальцем по ободку своего бокала. В заведении гремела музыка, но между ними повисла тяжёлая, вязкая тишина. — Ты понимаешь, что я тебя не просто так позвал, — наконец произнёс Сокуока, даже не глядя в сторону собеседника. — Мне нужно, чтобы ты пару дней… потусил возле одной мастерской. Чанбин нахмурился: — Возле какой? — Ты знаешь, — голос Сокуоки стал почти насмешливым. — Там, где твой дружок Минхо со своими… бродячими детишками. Чанбин опустил глаза в стакан. — Я не хочу с ним пересекаться. Этот тип… он опасный, Сокуока. И не только из-за мотоцикла. Сокуока медленно повернулся к нему, взгляд стал ледяным: — Ты что, мне отказываешь? После всего, что мой отец для тебя сделал? — Я просто говорю, что это не лучшая идея… — начал Чанбин, но тут же осёкся. Сокуока чуть подался вперёд, его голос опустился до угрожающего шёпота: — Послушай, Бин. Ты либо стоишь со мной, либо против меня. А против меня… не советую. Понял? Несколько секунд Чанбин молчал, потом кивнул, сжав кулаки. — Ладно. Но я просто посмотрю. Сокуока ухмыльнулся, вернувшись в прежнюю расслабленную позу: — Этого достаточно. И передай своему братику, что он тоже в деле. Чанбин тяжело вздохнул, понимая, что выбора у него не осталось. Впереди были дни, когда придётся ошиваться в чужой территории, держась на виду у тех, кого он меньше всего хотел встречать.

***

Серая тень припаркованного минивэна пряталась в конце переулка, откуда открывался косой вид на мастерскую «бродячих детишек». Внутри, на водительском сиденье, Чанбин нервно постукивал пальцами по рулю. Его коренастое тело казалось ещё массивнее в тесном пространстве машины. Маленькие, прищуренные глаза бегали по сторонам, словно он ждал, что любой момент из-за угла вынырнет Минхо и раскроет их. Рядом на пассажирском сиденье сидел его младший брат — долговязый и худой, с торчащими, как у подростка, плечами. Он жевал жвачку и листал телефон, совершенно не разделяя напряжения старшего. — Ты хоть смотри по сторонам, — раздражённо буркнул Чанбин, бросив взгляд на вход в мастерскую. — Эти уроды могут нас заметить. — Да чего ты боишься? — ухмыльнулся брат. — Ты же качок. Чанбин дернул плечом, стиснув зубы: — Качок, не качок… Это Минхо, понимаешь? Он зверь. Я видел, как он одного вырубил с одного удара. — А нас-то за что трогать? Мы ж просто смотрим, — лениво протянул младший. — Просто смотрим… — передразнил Чанбин и вытер ладони о спортивные штаны. — Ты его не знаешь. У них тут вся банда, эти бродячие детишки… Если спалимся, нам крышка. Он снова прищурился, заметив, как к мастерской подъехал чёрный мотоцикл, а за рулём — сам Минхо. В груди неприятно сжалось. — Ладно, — выдохнул Чанбин, делая пометку в телефоне. — Один приехал. Ждём остальных. Потом отпишемся Сокуоке. И быстро сваливаем. Он даже не заметил, как незаметно ссутулился, словно стараясь стать меньше в собственном автомобиле. Каждый раз, когда дверь мастерской открывалась, Чанбин чуть ли не замирал, боясь лишним движением привлечь внимание.

***

Ночь в Токио была вязкой и тяжелой, как густой дым. Неон отражался в лужах, растекаясь абстрактными пятнами, а где-то в глубине переулков слышались глухие басы подпольных баров. В одном из таких, почти пустом, Сокуока сидел в дальнем углу, полулежа в кресле с потёртой обивкой. В руках он вертел телефон, но экран был погашен — он смотрел не на него, а сквозь него, как будто видел перед собой только один образ: Юки. Её испуганные глаза. Сжатые губы. То, как она пряталась за спиной Минхо. — Ты думала, я не найду тебя, — пробормотал он себе под нос, и уголки губ изогнулись в тени. На стол он бросил фото — Юки в жилом комплексе, сделанное со значительного расстояния. На другом фото — Минхо, выходящий из мастерской, мотоциклетный шлем под мышкой. Снимки были свежие, их передали Чанбин и его брат. Напротив, в полумраке, сидел молодой гонщик по прозвищу Тацу. Лет двадцать два, худой, жилистый, с неоновыми прядями в волосах. Он был из тех, кто обожал скорость, но ненавидел проблемы. Сокуока знал это — и именно поэтому выбрал его. — Ты ведь хочешь, чтобы твои старые дела остались… в тени? — мягко начал Сокуока, лениво прокручивая телефон в пальцах. Тацу напрягся, откинулся на спинку дивана: — Я не понимаю, о чём ты. Сокуока улыбнулся, медленно вытащил из внутреннего кармана папку. Внутри — распечатки фотографий и копии каких-то документов. Он положил их на стол, едва коснувшись пальцами. — Это… напоминание, что в нашей жизни всё может пойти не так, — его голос был тихим, но в нем проскальзывала сталь. — Скажем, если полиция узнает, кто был за рулём в ту ночь. Тацу сжал кулаки: — Чего ты хочешь? — Ничего сложного, — Сокуока откинулся на спинку кресла, скрестив ноги. — Завтра вечером будет заезд. Ты пойдёшь. Ты найдёшь момент, когда этот Минхо и его банда будут в центре внимания. И ты… сольёшь геолокацию. Полиция уже будет на связи. Я даже дам тебе готовую метку. — А если меня вычислят? Сокуока подался вперёд, и его взгляд стал холодным, как нож: — Если не сделаешь — вычислю тебя я. Повисла тишина. Бармен в дальнем углу ронял в стакан кубики льда, и этот звон казался оглушительным. — И ещё, — добавил Сокуока, снова глядя в сторону окна, где в каплях дождя играли огни города. — Когда начнётся паника, я заберу её. Юки. Без свидетелей. Тацу сглотнул. Ему хотелось встать и уйти, но что-то в этом человеке сдерживало его. В Сокуоке было что-то змеиное: он не повышал голос, но каждое слово оставляло ощущение, будто на шею оплетается удавка. — Ладно, — выдохнул гонщик. — Я сделаю. Сокуока удовлетворённо кивнул, снова уткнувшись в телефон. — Молодец. Ты поймёшь, что в этой жизни главное — быть по одну сторону силы. Когда Тацу ушёл, он остался один. На экране телефона медленно мигала точка — метка на карте, где завтра должна была разгореться охота. Он провёл пальцем по экрану, будто гладил её. — Скоро, Юки… скоро ты вернёшься туда, где должна быть, — прошептал он, а в его глазах на миг мелькнуло что-то безумное.

***

Стук дождя по стеклу был размеренным, почти убаюкивающим, но в комнате Сокуоки не было и намёка на сон. В полумраке горела одна настольная лампа с жёлтым светом, и её луч выхватывал из темноты угловатый профиль хозяина, сидящего за низким журнальным столом. Перед ним — разложенная карта района и несколько распечаток с фотографиями Юки, Минхо и их ближайшего окружения. Рядом, неуютно ёрзая на диване, сидели Чанбин и его младший брат — Рю. Чанбин был невысоким, но плотным, как прессованный камень. Крупные плечи, короткая шея, маленькие прищуренные глазки, в которых читалась вечная настороженность. Его брат был его противоположностью — худой, нервный, с быстрыми пальцами, которые постоянно что-то вертели: зажигалку, ключ, монету. — Вы знаете, что делать, — тихо произнёс Сокуока, не поднимая взгляда от карты. — Я всё ещё думаю, что это… рискованно, — буркнул Чанбин, облокотившись на колено. — Этот Минхо… он не из тех, кто оставляет дела недоделанными. Сокуока медленно поднял глаза. Его взгляд был холоден и тяжёл, как металл. — Я тебя спрашивал, что ты думаешь? Чанбин сглотнул и замолчал. Рю тихо фыркнул, но тут же поймал на себе взгляд брата и тоже прикусил язык. Сокуока взял маркер и обвёл на карте несколько точек: — Здесь будет заезд. Здесь — подход к жилому комплексу. И здесь — точка отхода. Тацу передаст сигнал полиции ровно в тот момент, когда гонка войдёт в самую интенсивную фазу. Патрули перекроют выезд. Начнётся хаос. Он перевёл взгляд на Рю: — Твоя задача — ждать возле её дома. Когда все будут заняты, вы с братом проходите к двери. — Взлом? — уточнил Рю, и в его голосе прозвучала нотка профессионального интереса. — Быстро и чисто, — кивнул Сокуока. — У нас уже была проба. Замок не новый. Главное — тишина и скорость. Чанбин скривился: — И если она окажется внутри? Сокуока чуть подался вперёд, на лице появилась тень улыбки: — Тогда вы сделаете так, чтобы она вышла. Любой способ. Но без лишнего шума. Он на мгновение замолчал, а затем, словно между прочим, добавил: — Это не основной план. Это страховка. Если что-то пойдёт не так на заезде, мы всё равно получим её. Рю с интересом рассматривал фото Юки, переворачивая его в пальцах: — А что если Минхо вмешается? В ответ Сокуока вытащил из папки ещё одну фотографию — этот раз Чанбина. — Вот почему ты будешь рядом с мастерской, — обратился он к старшему. — Отвлечёшь его. Неважно чем: драка, подстава, фальшивый вызов. Главное, чтобы он не оказался на месте, когда всё начнётся. Чанбин нервно повёл плечами. В глубине души он ненавидел эти задания — не за риск, а за то, что где-то в груди копошился липкий страх. Минхо был не просто соперником, а человеком, которого лучше не злить. Но отказ означал бы, что он пересечёт невидимую черту в отношениях с Сокуокой — а за этой чертой начиналась тьма, из которой никто не возвращался. — И помните, — Сокуока поднялся, его фигура на мгновение заслонила свет лампы, — это не просьба. Это приказ. Он подошёл к окну, раздвинул шторы и посмотрел на город. Внизу в мокром асфальте отражались красные огни фар, будто капли крови. — Через пару дней всё встанет на свои места, — произнёс он тихо, почти ласково. — Она вернётся туда, куда принадлежит. Чанбин и Рю переглянулись. Никто не решился возразить.