Тьма перед рассветом

Класс гудел, как улей, перед началом уроков. Все обсуждали свои причуды, героев, планы на будущее. Все, кроме одного. — Эй, Деку! — Бакуго пнул ногой стул Изуку, заставляя того вздрогнуть, — Ты опять тут сидишь и пялишься в свой жалкий блокнотик? Мидория даже не поднял головы, только сжал тетрадь с анализами героев. — Бездарь, — фыркнул Кацуки, хватая блокнот и поджигая его края, — Тебе никогда не стать героем. Даже твоя мамка это поняла. — В-верни… — прошептал Изуку, но Бакуго лишь рассмеялся и с взрывом опрокинул его вместе со стулом. Класс затих. Кто-то хихикнул, кто-то отвернулся, но никто не заступился. Изуку Мидория всегда мечтал стать героем, но в мире, где причуды решают все, он оказался беспомощным, ведь у него не было силы. Издевательства со временем стали только хуже. Бакуго и его друзья не упускали возможности унизить Изуку, напоминая ему, что он никто. — У тебя даже причуды нет! Да ты даже не человек, ты – пустое место, — слова Кацуки резали, как нож. Изуку, сбитый с ног взрывной причудой, сидел на полу, сжимая рваный рукав школьной формы, его зеленые глаза были полны слез, но он не позволял им упасть. — Я все равно стану героем… — прошептал он, но его никто не услышал, никто не верил в него. Бакуго бросил последний взгляд на него, усмехнулся, видя его отчаяние. — Лучше прыгни с крыши, может, в следующей жизни родишься с причудой. Изуку чувствует, как у него внутренности сжимаются и падают наковальней вниз, оставляя после себя неприятный мороз по позвоночнику, когда он слышит эти слова. Разочарование вгрызается в мозг клыкастой пастью, смыкаясь все больше и больнее с каждым днем. Может Каччан был прав? С каждым днем эта мысль становилась все громче и громче в голове. К боли он привык, к физической и моральной, по крайней мере, он так пытался убедить себя. Но прямой призыв покончить со своей жизнью? Это было что-то новое. Оптимизм и вера в лучшее всегда плескались в зеленых глазах, но со временем начали незаметно угасать. Он с трудом встает на ноги и выдвигается на поиски своего блокнота, который был выкинут в окно Каччаном. Мидория натыкается на пруд с рыбами, где и плавала его тетрадь. Чернила полностью размылись, и ценности она больше никакой не несла. «Как и я сам» — пронеслось в его мыслях. — Какой же я бесполезный! — отчаянно воскликнул тот во весь голос, но не был никем услышан. Гнетущее ощущение пустоты внутри вперемешку с липким страхом словно прибивало его к земле тяжеленной каменной глыбой, не давая вдохнуть. Скрипнув в бессильной досаде зубами, он отбросил свою уже ненужную тетрадь на землю и пошагал прочь. Тем же днем Изуку исчез.

---

Последний звонок прозвенел, но в классе все еще стоял гул голосов. Кацуки, как всегда, собирал свои вещи с высокомерной усмешкой. Его взгляд скользнул по пустому месту сзади него – там, где обычно сидел Изуку. — Эй, где этот никчемный Деку? — фыркнул Бакуго, обращаясь к одноклассникам. — Уже третий день прогуливает. — Может, наконец-то послушал твой совет и прыгнул с крыши? — засмеялся кто-то из ребят. Бакуго на секунду замер, но все равно усмехнулся: — Ну и ладно. Все равно без причуды он только зря воздух занимал. Но прошла неделя, а школьная исписанная оскорблениями парта все пустовала. Что-то не давало покоя Кацуки. — Ребята… — раздался шепот одноклассницы за спиной. — Вчера вечером в больнице скончалась Инко Мидория. Тишина. — А… а где Деку? — нарушила молчание одна из девочек. — Его не нашли. Он исчез в тот же день, когда перестал ходить в школу. Тем же днем Кацуки сидел в холодном кабинете полицейского участка после занятий, скрестив руки на груди. Здесь воняло дешевым кофе, пылью и отчаянием. Его обычно бесстрастное лицо выдавало легкое раздражение – не столько из-за допроса, сколько из-за назойливых мыслей, которые никак не хотели уходить. — Сколько можно? Я уже все сказал! Детектив Цукамото, мужчина с усталыми глазами и вечной щетиной, положил перед собой папку. На обложке красовалось: "Мидория Изуку. Пропавший без вести." — Тысяча извинений, Бакуго-кун, — голос детектива звучал спокойно, но в нем чувствовалась сталь. — Но твои одноклассники утверждают, что в день исчезновения ты говорил Мидории нечто… определенное. — Что? — Бакуго стиснул зубы, уже догадываясь. — Они говорят, ты посоветовал ему… — Цукамото открыл папку, достал листок и процитировал, — "Прыгнуть с крыши, чтобы в следующей жизни родиться с причудой". В комнате повисла тяжелая тишина. — Это была шутка! — взорвался он, вскакивая с места. — Все знают, что Деку – тряпка, но он не… он не… — Бакуго не закончил, его сжатые кулаки задрожали. В его голове отчаянно билась мысль: «Он не мог так легко сдаться!» Детектив медленно откинулся на спинку стула, устало потирая затылок. Кажется, у него скоро начнется мигрень. — Его мать умерла от сердечного приступа через пару дней, когда он перестал выходить на связь. — Какое мне дело до его убогой жизни?! — А вот какое, — Цукамото резко хлопнул ладонью по столу. — Ты последний, кто видел его. И, возможно, ты причина его исчезновения. Бакуго почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Ты издевался над ним годами. Ты сказал ему убить себя. И теперь, когда он исчез… ты даже не потрудился позвонить ему? — Он мне не друг! — рявкнул Кацуки, но голос дал трещину. Детектив вздохнул, закрыл папку. — Полиция прекращает поиски. Нет тела – нет дела. Но знай… — он посмотрел на Бакуго так, будто видел его насквозь, — если он мертв, то его кровь на твоих руках. Детектив встал, отодвинув стул. Дверь закрылась за ним. Бакуго остался один, и впервые за долгое время он почувствовал ужас.

---

Дверь захлопнулась за Кацуки с глухим стуком. В прихожей горел свет, но в доме было неестественно тихо. — Кацуки? — раздался непривычно тихий голос матери. Он вошел в гостиную. Мицуки сидела на диване, отец стоял у окна, скрестив руки. Оба смотрели на него с необычной серьезностью и скорбью. — Мы знаем, что случилось, — тихо сказал отец. — И что? — Кацуки стиснул зубы. — Если ты знаешь что-то, что может помочь… — Я ничего не знаю! — он резко развернулся и бросился в свою комнату, хлопнув дверью. Но даже сквозь стену он услышал, как мать всхлипывает: — Бедный мальчик… Кацуки всегда знал, что он сильнейший, будущий номер один, победитель, но сейчас, глядя в потолок своей спальни в два часа ночи, он чувствовал что-то другое. Он ворочался, пытаясь выкинуть из головы образ Изуку, его потухшие глаза, его сгорбленную спину. "Прыгни с крыши" — его собственные слова звенели в голове, как осколки разбитого стекла. — Блять… — он с силой потер лицо ладонями, будто пытаясь стереть все мысли из головы. "Его ведь никто не искал толком." Полиция закрыла дело. Школа замяла этой случай и сделала вид, что ничего не произошло. Одноклассники еще какое-то время сплетничали о нем, но в конце концов забыли. Никто не пытался даже притвориться грустным. Он вскочил с кровати, подошел к зеркалу, в отражении стоял он – идеальный, сильный, победитель. Но в глазах… В глазах было что-то новое. — Ты ни в чем не виноват, — прошипел он своему отражению. — Он сам выбрал это. Но впервые в жизни Кацуки видел в зеркале труса, в глазах которого был лишь страх.

---

Теплые лучи закатного солнца ласкают и греют, совсем как наяву. Спокойный ветер гуляет в волосах и путается среди шелестящих крон деревьев. Под ухом слышится чей-то смешок, Бакуго не успевает повернуться на звук, как его роняют и придавливают к земле, обнимая. Чужой смешок перерастает в хохот, и он видит у себя на груди копну ярких зеленых волос и вмиг успокаивается, кладет руки на чужие лопатки, приобнимая. — Нам бы скорее возвращаться домой, иначе мама будет ругаться, — приподнимается Изуку и пытается заглянуть в красные глаза напротив. Бакуго только сейчас замечает их местонахождение – та самая детская площадка, на которой они часто играли или же сбегали, когда Мицуки была чем-то рассержена на Кацуки. Мидория был улыбчив и разговорчив, он болтал о всяких мелочах, как в то время Каччан был до необычности молчалив. Это не скрылось от второго мальчика. — Что-то случилось? Снова кошмары мучают? — обеспокоенным голосом пытался узнать мальчишка. — Нет! Будто какие-то сны навредят мне, — фыркнул тот. — Сегодня я приду к тебе ночевать, я хочу убедиться, что кошмары к тебе не вернулись, — не принимая отказов, сообщил Изуку. Раньше Бакуго бы ни за что не принял помощи и яростно отрицал свою слабость, но сейчас… в груди разлилось то самое забытое тепло, от которого невозможно не улыбнуться. Мидория посылает в ответ лучезарную улыбку и продолжает о чем-то щебетать. Пока его голос не превратился в неразборчивый гул, и все окружающее не окрасилось в темные краски. Вмиг ощутимый вес на груди пропадает, и радостный Изуку распадается в пыль, исчезая прямо в руках Кацуки. В нос ударяет металлический запах крови, все прошлое тепло внутри превращается в смертельный яд, болезненно отравляющий. Легкие будто сдавливают, разрывают, выворачивают наизнанку, из-за чего становится невозможно дышать. В следующую секунду все погружается в непроглядный мрак, и Бакуго перед собой замечает Мидорию. На нем больше нет ни намека на ту искреннюю улыбку и смех. Только блеклые глаза, пылающие ненавистью и отвращением. Внутренности сжимаются жгутом и падают вниз, оставляя после себя неприятный мороз по позвоночнику. — Ты добился своего, Каччан, — улыбнулся он, и его губы трескались, как сухая земля. — Теперь ты счастлив? — слова вгрызаются клыкастой пастью в мозг, не отпуская, а лишь сильнее и глубже впиваются зубами. А потом видит Инко Мидорию – мертвую, с лицом, застывшим в ужасе. — Ты убил и ее тоже, — шепчет за спиной его же голос. Бакуго поворачивается и видит себя с окровавленными по локоть руками. Кацуки тонет, он буквально ощущает себя под толщей воды. Невозможно сделать живительного вдоха, мутнеет зрение, а уши закладывает. Тонет в слишком ярких воспоминаниях из детства, захлебывается в чувстве вины. Ему больно. Ему страшно. Груз прошлого не отпускает, а только давит с новой силой. — А какого было мне, Каччан? — слышится гневное обвинение за спиной. Тьма лишь сгущается, и пропадает образ Мидории. Теперь он остался один, и он готов истерично разрыдаться. Сил стоять уже не было, глаза не могли смотреть на эту противную бесконечную темноту. Ресницы начали слипаться от слез, ноги подкашиваются, и Кацуки несомненно столкнулся коленями с полом, если бы резко не вынырнул из сна в реальность. Крупная дрожь пробивает тело, и он прижимает ладони к горлу, жадно и часто дыша, неслышно всхлипывает и жмурится, пока слезы беспрерывно текут по щекам. Конечности до ужаса ледяные, в горле дико першит и саднит. Комнату освещает лунный свет через незакрытые шторами окно, еще глубокая ночь, а сон как рукой сняло. Страх медленно сменяется гнетущим чувством пустоты и апатии. Он не спит всю ночь. А утром он натягивает ту самую высокомерную ухмылку, пряча уязвимые стороны себя. Одиночество и ненависть к себе медленно отравляют, выворачивают наизнанку, постоянно скребутся, напоминая о себе каждую минуту и заставляя чувствовать себя отвратительным человеком. «А человек ли я?» — звучит вопрос как заезженная пластинка в голове, не отпуская. Вина вгрызается острейшими как бритва зубами где-то в легких, не давая нормально вздохнуть. А страх постоянно тихо шелестит под ребрами, мысли тяжелые давят, давят, давят пока не разболится голова, кусаются и зарываются поглубже, чтобы уж точно не достать. Мысли как черный дым проникают внутрь и медленно мучительно убивают. Это приходится сдерживать все в себе, а притуплять все эти чувства помогает, конечно же, тренировки до изнеможения и хоть какая-то компания рядом. Иначе мысли в полном одиночестве сожрут и косточек не оставят. Но для нахождения в обществе приходится прятать настоящего себя, вести себя как обычно – на всех кричать, прикрывать все чувства гневом, не показывать истинного лица. Днем он старался быть с кем-то, а вечером тренировался так, что, приходя домой, вырубался как только голова касалась подушки, и вместо кошмаров видя только обратную сторону век. Бакуго нигде не чувствовал покоя. Школа, улицы, даже его собственная комната – везде было слишком тихо. И везде – он. Сначала это было незаметно. Мелькнувшая в толпе зеленая прядь. Отражение в окне, которое исчезало, стоило обернуться. Шепот за спиной, похожий на голос Изуку. Бакуго стискивал зубы. "Это галлюцинации. Я просто устал." В классе Кацуки резко поднимает голову от тетради – в окне мелькнул силуэт. Зеленые волосы и глаза. Он вскакивает, опрокидывая стул, и бросается к окну. Никого. Одноклассники переглядываются, но не решаются комментировать. Вечером за ужином он молча сидит, уставившись в суп безумным взглядом. В мутном бульоне отражается не его лицо, а знакомые глаза – зеленые, подобно изумруду глаза, в которых раньше точно мелькали веселые искорки, как в теплом море, согретом ласковым солнцем, но сейчас зелень обретает ядовитый оттенок, начинает светиться опасными огоньками. Губы, шепчущие что-то беззвучное. "Это твоя вина." Бакуго с грохотом отшвыривает тарелку. Он больше не спал. Он видел его везде. В школе – в пустом коридоре, где когда-то толкал его в шкафчики. В зеркале, которое теперь занавешивал. Бакуго шел по пустынной улице, сжимая кулаки, в витрине магазина снова мелькнуло знакомое лицо. — Хватит… ХВАТИТ! — зарычал он в пустоту. — Если ты здесь… покажись, тряпка! — Ты убил меня, — неразборчивый, но знакомый голос звучит в голове. — Хорошо! ДА, Я ВИНОВАТ! — заорал он, сжимая челюсти до хруста. — Но ты… ты должен был быть сильнее! Ты должен был… — голос сорвался. Пелена перед глазами рассеивается и блондин видит за витриной испуганного мальчика с похожими зелеными волосами на грани слез. Но, кроме волос, не было никаких сходств с Мидорией. Страх, ужас… они разрастались внутри, грозя разорвать тело своим неумолимым давлением. Он чувствовал чье-то постоянное присутствие рядом и медленно сходил с ума, чувствовал нечто отвратительное, мокрое и холодное в своем сердце, словно касался трупа. Но когда Бакуго поступил в Юэй – призрак будто растворился в воздухе. Ни теней в углу комнаты, ни отражений в окнах, ни шепота за спиной. Только тишина. Но это не принесло облегчения. Теперь его преследовало что-то похуже – пустота и мысль, что их общая мечта стать вместе героями теперь разбита вдребезги.