Тьма перед рассветом

Визит семьи Бакуго

Наступило спокойное и долгожданное утро выходного дня. Изуку, не желая вставать, придавил Кацуки к кровати и лениво расправил крылья, лежа на его груди. Теплые лучи солнца пробивались сквозь занавески, заставляя Мидорию зажмуриться и сильнее уткнуться в чужое плечо. Он проснулся от того, что его личный источник тепла и безопасности попытался осторожно высвободить руку, которую Изуку использовал в качестве подушки. Инстинкт сработал мгновенно. Не открывая глаз, Изуку издал тихий, недовольный вздох и вцепился в него крепче. — Ты не собираешься вставать? — сонно спросил блондин, стараясь звучать недовольно, но это плохо выходило. — Не-а. Зачем спешить? — ответил Изуку, потянувшись, и закинул ногу на Кацуки, прижавшись ближе. Бакуго вздохнул и, несмотря на то что у него были свои планы на утро, он нежно провел рукой по основанию крыльев Мидории, вызывая у того приятную дрожь. Изуку почти снова задремал, убаюканный стуком сердца под щекой и почесыванием по спине. Он чувствовал себя в полной безопасности. Защищенным. Любимым. Идиллию разорвал резкий, настойчивый звонок мобильного телефона Кацуки. Обычно он ставил его на беззвучный режим, но, видимо, вчера забыл. Он чертыхнулся и неохотно потянулся за ним, отвечая на вызов. — ЧТО ЗНАЧИТ «МЫ ПРИЕЗЖАЕМ»?! — раздраженно заорал он, не утруждая себя приветствием. Мицуки на другом конце провода кричала так, что даже Мидория вздрогнул, прижавшись к нему ближе, чувствуя, как мышцы под его щекой напряглись. — Бакуго Кацуки, ты скрывал, что Изуку жив, а теперь смеешь возражать?! Почему мне об этом сообщает соседка, а не ты?! Кацуки закатил глаза и отстранился от динамика. — Успокойся, старуха! Какая разница, от кого ты узнала? — КАКАЯ РАЗНИЦА?! — вопль достиг такого уровня, что Изуку инстинктивно прижал уши к голове, — Где он сейчас? — Он… он здесь, — сквозь зубы процедил блондин. — Спит. В трубке на секунду воцарилась тишина, а затем раздался новый, еще более оглушительный визг. — В общежитии? Масару, собирайся, мы сейчас же выезжаем! Раздались короткие гудки. Кацуки медленно опустил телефон, смотря на него с выражением человека, только что пережившего ураган. Он швырнул гаджет обратно на тумбочку. Мидория осторожно приподнял голову, его глаза были полны паники и вопроса. — К-каччан? Твои… родители? Они… они едут сюда? Сейчас? Блондин мрачно кивнул, с отвращением глядя в потолок. — Да, блин. Эта истеричная старуха уже, наверное, в машине. Отец, будь он неладен, ее всегда во всем поддерживает. Ужас медленно заполнял Мидорию. Он представил громкую, яркую, эмоциональную Мицуки, ее пронзительный голос, ее объятия… Его уши прижались к голове так сильно, что почти исчезли в волосах. — Я… я не могу, я не готов… — он заерзал, пытаясь сползти с кровати, спрятаться, забиться в угол. — Они увидят… все это… — он махнул рукой на свои уши, на спину, где прятались крылья. Сильная рука резко притянула его обратно, прижав к груди. — Куда собрался, дурак? — рыкнул он, но без злости. — Но… но они… — запаниковал он. — Они ничего тебе не сделают, — Кацуки взъерошил зеленые волосы, пытаясь унять его дрожь. — Старуха будет орать и плакать. Отец – стоять с дурацкой улыбкой и тоже плакать. Они оба будут тебя тискать. Ты ведь их знаешь. Он сказал это так просто, будто речь шла о неизбежной смене погоды. Гроза с громом и молниями в лице его матери, за которой последует тихий, солнечный отец. Изуку уткнулся лицом в его шею, пытаясь заглушить нарастающую панику. Запах Каччана – знакомый, безопасный – немного успокаивал.

---

Стол ломился от еды. Бакуго, с мрачным, сосредоточенным видом полевого командира, устроил настоящий пир. Жареный тунец с хрустящей корочкой, мисо-суп с тофу и водорослями, идеально сваренный рис, тарелки с сашими, темпура – все пахло так божественно, что у Изуку слегка кружилась голова. Это был не обед. Это был стратегический барьер, линия обороны, призванная отвлечь и усмирить врага. Мицуки увидела Изуку первой. Дальше все пошло по предсказанному Кацуки сценарию, не считая того, что его мать была… менее громкой, чем обычно. — Божечки, малыш… — ее голос дрогнул, когда она разглядела шрамы и его новые причуды. Мидория инстинктивно прижал уши, но не успел среагировать, она уже вцепилась в него, прижимая к груди, и зарыдала, — Как ты вырос… — Отстань от него, он не любит…! — Кацуки задохнулся от ярости, но вдруг замолк. Изуку… не вырывался. Напротив – его хвост медленно обвился вокруг ее ноги, а сам он расслабился в объятиях. — Т-тетя Мицуки, — прошептал он. Масару, еле сдерживая слезы, молча положил руку ему на голову – ровно так же, как когда-то давно. — Мы очень рады, что ты… живой, Изуку-кун, — Масару виновато улыбнулся, стирая слезы. Блондин тихо раскладывал тарелки и палочки, давая им всем возможность вдоволь прореветься. Но через пару минут он не выдержал: — Эй! Хватит его душить, карга! — громко произнес он, привлекая внимание, — Мы не в детском саду, чтобы устраивать истерики! Садитесь жрать! Тактика сработала. Запах еды и вид такого изобилия ненадолго обезоружили Мицуки. Она усадила Изуку рядом с собой и начала активно накладывать ему еду, не прекращая поток вопросов и восклицаний. — Мы не знали, — Мицуки размахивала палочками, негодуя, — Нам сказали, что ты пропал без вести! — Меня… похитили, — Изуку сжал стакан так, что стекло чуть не треснуло. — Хватит. Сегодня не об этом, — недовольно перебил блондин, накладывая Мидории еще одну порцию, игнорируя его протест. Наступило молчание, Мицуки, которая как раз собиралась что-то сказать, замерла с открытым ртом. Ее острый взгляд зацепился сначала за шею Мидории, за несколько свежих, отчетливых красных отметин на бледной коже. Потом ее взгляд скользнул на ее сына, сидевшего напротив. Его собственный воротник майки отъехал, открывая такие же, чуть более заживающие следы на его коже. В комнате повисла звенящая тишина. Масару, почуяв неладное, замер с палочками на полпути ко рту. Мицуки перевела взгляд с Изуку на своего сына и вдруг ухмыльнулась: — Так вот почему ты стал менее дерьмовым, — подметила Мицуки. Она ткнула палочками в сторону Кацуки, указывая на его отметины и хитро улыбаясь, — Тебе наконец есть ради кого стараться. Кацуки, не моргнув глазом, посмотрел на нее с вызовом: — Это комары. В общежитии хреновая система вентиляции. — Правда что ли? — Мицуки, не смущай их так! — подал голос Масару, видя как блондин начинает злиться. Кацуки вскипел, ощутив прилив стыда из-за того, что его личная жизнь стала предметом обсуждения. Но Изуку опередил его: — О-он всегда был хорошим… — смущенно возразил он. Кацуки скривил губы, глядя на Мидорию с легким недоумением. — Да не надо меня защищать, — буркнул он, но в его голосе уже не было той прежней агрессии. Мицуки хихикнула, и это немного расслабило атмосферу: — Боже, он действительно тебя любит! Ты прав, Изуку, но я все равно рада видеть, что он не такой угрюмый, как прежде. Кацуки закатил глаза, пытаясь скрыть смущение. Мидория побагровел до кончиков ушей, но… они не отрицали. Масару закашлялся, пытаясь подавить смех, и судорожно начал пить воду. Мицуки подмигнула Изуку, который смотрел на нее в полном недоумении и ужасе. — Ничего, Кацуки, — сказала она уже совсем мягко. — Я все понимаю. Эти… комары. Они ужасно назойливые. Но с ними, я слышала, нужно быть… ласковее. Тогда они кусают не так больно. Она многозначительно посмотрела на сына, который покраснел до корней волос и отводя взгляд, пробормотал: — Да заткнись ты уже. Обед продолжился. Напряженность сменилась странной, смущенной тишиной, которую нарушало лишь довольное хихиканье Мицуки и сдержанные ухмылки Масару. Изуку все еще был красным как рак, но его хвост потихоньку разжался. А Кацуки… он просто молчал, яростно поедая рис, но его нога под столом нашла ногу Изуку и осталась там, тяжелая и успокаивающая. — Черт. Теперь они никогда не оставят нас в покое, — сказал блондин после их ухода. Но когда Изуку прижался к нему сзади, целуя висок, он не стал отрицать, что рад этому. Ведь их приняли. — Так значит, я комар? — с напускной обидой спросил Мидория. — Частично правда, ты ведь пьешь мою кровь, — как ни в чем не бывало ответил он. Изуку в отместку впился клыками в его загривок, игнорируя недовольный вскрик.

Дневник

Бакуго рылся в шкафу, ища чистую одежду, когда старая потрепанная тетрадь упала ему под ноги. Он вдруг вспомнил – это Айзава когда-то ему ее отдал. До этого момента блондин так и не решился прочесть записи, а после и вовсе про нее забыл. Но вот она снова перед ним, и любопытство пересилило его. «День 28. Мне вживили причуду с крыльями, спину буквально разрывает от боли», — почерк был неровным, будто писали дрожащей рукой. Пальцы Кацуки сжали страницу. Он не хотел читать. Но глаза цеплялись за фразы: «День 37. Кричать нельзя – выбьют зубы или лишат еды; День 101. Разорвал подушку когтями во сне. Мне сломали обе руки в наказание; День 189. Назвал меня удачным экземпляром. Лучше бы я был неудачным… Лучше бы дал умереть; День 253. Отобрали еду на трое суток. Когда украл хлебные крошки – прижгли язык.» На полях – детские рисунки героев, в одном из рисунков он узнал себя. Почти все страницы с рваными краями от когтей, где-то с засохшими каплями крови. Сердце Бакуго пропустило удар. — Ты… прочитал, — Изуку стоял в дверях, его хвост поджат, крылья сжаты за спиной. Кацуки не отрицал. — Эти ублюдки… Я СОЖГУ ИХ В ПЕПЕЛ! — внезапный выкрик, на ладонях вспыхнули искры. Мидория впервые не вздрогнул на громкий возглас, и даже сам прикоснулся к нему – пальцы впились в плечо. — Не надо. Они все уже в тюрьме. А он… мертв. Но Бакуго видел – в его глазах не было облегчения. Утро застало их за столом, Изуку вырывал страницы с самыми страшными воспоминаниями, Кацуки сжигал их точечными взрывами. Молча. Когда осталась последняя страница: «Если выживу, стану героем, который спасает таких, как я», Кацуки решительно зачеркнул «Если», а после нарисовал рядом с другими героями неаккуратного зеленого кота с крыльями. Мидория искренне улыбнулся, а сердце Каччана рухнуло вниз от этой едва заметной улыбки. Через какое-то время Изуку нашел в своей комнате новую тетрадь, коробку цветных ручек и записку: «Пиши новые воспоминания. Глупые. Смешные.» «День 1. Каччан приготовил мне тунца. Было вкусно.»

Теплообмен

Холода наступили внезапно, пробираясь до костей сыростью и колючим ветром. И тогда началось что-то странное: на лекциях Изуку клонило в сон, его крылья распушились в два раза больше. Его активность угасла, сменилась вялой, сонной апатией. Он стал искать тепло. Непрестанно, одержимо, как цветок тянется к солнцу. Когда Кацуки разваливался на диване, он неизбежно оказывался рядом, как кошка у батареи, и мгновенно прилипал к нему, зарываясь холодным носом в шею. Температура тела Бакуго была выше нормы из-за его причуды – идеально для переохлажденного Изуку. В первый раз Бакуго хотел сбросить его, заслышав звук затвора камер одноклассников, но лишь затянул его под плед, скрывая от чужих взглядов и камер телефонов. Мидория с его чувствительными к холоду крыльями превратился в ходячее воплощение страдания: уши прижаты к голове, хвост взъерошен в попытке сохранить тепло, а плечи дрожали. — Ты отвратителен, — ворчал блондин, но нарочно грел руки причудой перед тем, как потрогать его ледяные уши. А когда Яойорозу предложила электрическую грелку, Кацуки лишь больше взбесился и отверг подарок. А Изуку довольно улыбнулся ему в плечо.

---

Айзава объяснил это на занятиях: — Гибридные причуды часто влекут сезонные инстинкты. У кого-то линька, у кого-то – повышенная сонливость. Плюс ко всему, у Мидории кошачья причуда, а кошки любят тепло. Бакуго перевел взгляд на Изуку, который в этот момент дремал за партой, завернувшись в его толстовку. — Значит, это надолго? — До весны. Кацуки вздохнул так глубоко, что Изуку вздрогнул во сне.

---

Когда Бакуго пришлось уйти на миссию, то Мидории пришлось искать альтернативные источники тепла: Урарака растерянно гладила его по голове и одновременно умилялась, пока он дремал у нее на коленях. Потом он прижимался плечом к плечу Киришимы, но тот оказался самым холодным из всех. Но самое страшное было, когда Айзава обнаружил его спящим у себя в спальном мешке. Шота вздохнул, но смирился, отправляясь искать другое место для сна. Но никто не прогонял его – все молча согласились, что их кот должен быть в тепле. Однако никого подходящего на роль печки не нашлось. Изуку остался один. В своей холодной комнате. Он зарылся под все одеяла, которые смог найти, но его тело предательски дрожало. Тепла не хватало катастрофически. Тоска и холод гнали его из комнаты. Он, как сомнамбула, побрел в общую гостиную, где еще не спали несколько одноклассников. Они сидели под одним большим пледом, смотрели фильм. Урарака, Тодороки и даже Шинсо. Изуку замер в дверях, жалко поеживаясь. — Мидория-кун! Иди к нам, тут тепло! — сразу же позвала Урарака, отодвигаясь. Изуку неуверенно подошел и устроился на краю дивана, стараясь не мешать. Общее тепло под пледом было приятным, но… рассеянным. Ему было лучше, но его внутренняя кошка требовала конкретного, интенсивного источника. Его взгляд, томный и заинтересованный, упал на Тодороки. А точнее, на его левый бок. Точно ведь, его левая огненная сторона, как он раньше не додумался? Шото, как всегда, сидел молча и немного отстраненно. Но от его левой стороны исходил тот самый, такой желанный, ровный жар. Мидория медленно, почти незаметно начал смещаться к нему. Сначала он просто сел чуть ближе. Потом его плечо коснулось плеча Тодороки. Тот взглянул на него с легким удивлением, но не отодвинулся. Изуку, не увидев сопротивления, издал тихое, довольное мурлыканье и окончательно прижался к нему боком, а потом и вовсе повалился на него, устроив голову ему на плечо. Он весь расслабился, его дрожь прекратилась, а громкое, глубокое мурлыканье заполнило паузы в диалогах фильма. — Мидория, ты чего? — Тодороки вздохнул, но замер, будто боясь спугнуть. — Извини, просто… холодно, — Мидория тихо непроизвольно мурлыкал. Шото сидел абсолютно прямо, глядя перед собой на экран, но было видно, что весь его фокус сместился на теплую ношу у его бока. Он выглядел озадаченным, но не неприятно. Через минуту он осторожно, почти неловко, поднял левую руку и положил ее на спину Изуку, слегка усилив исходящее от ладони тепло. Так их и застал Кацуки, вернувшийся с задания раньше, чем ожидалось, усталый и измотанный. Он застыл в дверях, его взгляд упал на диван. На Тодороки, сидящего с каменным лицом, и на его Изуку, который сладко спал, прильнув к нему, как к самой лучшей в мире грелке. По лицу Бакуго пробежала буря эмоций. Усталость, удивление, и… резкая, колкая, совершенно иррациональная вспышка ревности. Его кулаки сжались. Он сделал шаг вперед, его рот уже открылся, чтобы сказать что-то ядовитое и взрывное. Но он остановился. Лицо Мидории было спокойным, безмятежным, без следов привычной тревоги. Он был теплым. Он был счастлив. Блондин выдохнул. Ярость ушла так же быстро, как и пришла, оставив после себя лишь усталость. Он молча развернулся и пошел к себе в комнату. Через полчаса Тодороки, осторожно, чтобы не разбудить, поднялся с дивана и отнес сонного Изуку в комнату Бакуго. Он молча положил его на кровать рядом с тем, кто ворочался с видом человека, пытающегося уснуть, и так же молча вышел. Кацуки лежал, глядя в потолок. Через несколько минут к его боку пристроилась холодная, сонная морда. Он фыркнул, но перевернулся на бок, накрыл его одеялом и притянул к себе. — Грелся у Двумордого, — пробурчал он ему в ухо, — Предатель. Но его рука легла на спину Изуку именно так, как он любил, и пальцы привычно вцепились в шерстку. Наутро Кацуки уже не злился. Он просто положил на полку рядом с диваном в общей гостиной дополнительный, самый толстый и теплый плед. Просто на всякий случай. Через месяц все привыкли: Мидория спит на Бакуго после обедов, тот ворчит, но никогда не сбрасывает. А класс делает вид, что не замечает, как Бакуго целует его в макушку между ушей, когда думает, что никто не видит.

Кошачий подарок

Охотничий инстинкт проснулся в нем внезапно и молниеносно. Мелкий шорох за плинтусом в общей кухне, едва уловимый писк, мелькнувший серый комочек – и его тело среагировало само. Он даже не думал. Присел, замер на секунду, мышцы напряглись пружиной, а затем – резкий бросок. Зеленая молния метнулась по полу, и через мгновение он уже сидел, гордо выпрямившись, с еще трепещущей в когтях добычей. Его уши торчали торчком, хвост удовлетворенно подрагивал, описывая плавные дуги по воздуху. В глазах светилась первобытная гордость удачной охоты. Кацуки проснулся от странного шуршания у своей кровати. Открыв глаза, он увидел Изуку, гордо сидящего на полу, его сверкавшие в темноте глаза былы полны ожидания. И… мертвую мышь, аккуратно положенную на его тапочки. Молчание. Шок. Осознание. — Что это за хрень?! — его крик разнесся по всему общежитию. Мидория вздрогнул, уши прижались, но хвост все еще подрагивал от волнения: — Я… я поймал ее для тебя, — он растерянно моргнул, вдруг осознавая, что что-то не так. Мозг Изуку мгновенно проиграл ситуацию: в лаборатории он ловил мышей для еды, когда не кормили. Сейчас он сыт, но инстинкт остался. Каччан важен для него – значит, нужно поделиться добычей. Логично? Для кошачьей части мозга да. Для человеческой – катастрофа. — Ты… ты же не ешь это! Я не… я не хотел… —Изуку резко вскочил, схватил мышь и попытался спрятать ее за спиной, словно это можно отменить. Его щеки покраснели, крылья сжались, хвост закрутился вокруг ноги. Он чувствовал себя ужасно. Мидория издал жалкий, сдавленный звук и попятился назад, натыкаясь на шкаф. Кацуки вдруг замолчал. Он посмотрел на его дрожащие руки, испуганные глаза и мышь, которую тот так старательно поймал для него. И ярость вдруг лопнула, как мыльный пузырь. Он не видел перед собой идиота, который тащит в дом грязную тварь. Он видел его, Изуку, с его травмированной психикой, с его новыми, дикими инстинктами, которые он не мог контролировать. Он видел кота, который в порыве глубочайшей привязанности принес своему человеку самый ценный, по кошачьим меркам, подарок – пойманную добычу. Бакуго вздохнул, почесал затылок и пробормотал: — Ладно… Спасибо, что… поделился. Изуку поднял глаза, не веря своим ушам. — Но в следующий раз давай без трупов, ладно? Можешь просто принести мне что-нибудь другое. Мидория смотрел на него, и постепенно страх в его глазах начал таять. Стыд отступал, сменяясь робким пониманием. Он медленно кивнул, его хвост чуть распушился. Бакуго все еще злился. Но не на Изуку. А на тех, кто сделал его таким. Кто встроил в него эти звериные программы, заставив его мучиться от стыда за естественный, по меркам его новой природы, поступок. Теперь Мидория пытается дарить нормальные подарки. Он дарил ему новые напульсники, когда старые пришли в негодность после особенно жаркой тренировки. Приносил ему банку дорогого энергетика, который Кацуки любил, но себе очень редко покупал в целях экономии. Бакуго брал подарки с привычным ворчанием («На что ты, дурак, деньги переводишь?» или «Эти напульсники ничем не лучше старых!»), но Изуку своими чуткими ушами улавливал, как его сердцебиение на секунду учащалось, а в углу рта играла едва заметная довольная улыбка. Но иногда что-то щелкало в мозгу Изуку, и его кошачья натура брала верх над человеческой. Он не мог этого контролировать, потому и приносит перья или блестящие камешки для Каччана. Тот каждый раз вздыхает, но больше не ругается – лучше уж так, чем дохлые крысы. Он ставит на подоконник пустую коробку («Для твоих дурацких трофеев!»), когда Изуку снова находит что-то блестящее и красивое, он несет это блондину. Тот ворчит, но складывает в коробку. Потому что это их язык, потому что это значит: «ты важен для меня». Даже если иногда это немного странно.

---

Джиро не планировала заводить питомца. Но когда она случайно угостила Изуку кусочком лосося из своего бенто, а на следующее утро нашла на своей подушке блестящую заколку (немного погнутую, но явно ценную), она поняла – она приручила Мидорию. — Он… это в знак благодарности? — умиленно прошептала она, разглядывая подарок за завтраком. Тодороки кивнул, отхлебывая чай: — Кошки так делают. Видимо, теперь ты в его списке дарополучателей. После была Очако, добрая душа, поделилась с ним такояки после изматывающей тренировки. Изуку, тронутый до глубины души, счастливо съел угощение. А на следующий день, проходя мимо нее в классе, он вдруг остановился, торопливо сунул в ладонь идеально круглую гальку, подобранную у ручья. Прежде чем она успела что-то сказать, он уже умчался, смущенно поджав хвост. Урарака с недоумением посмотрела на камень, потом на спину убегающего Изуку, и расхохоталась: — Ой, как мило! Спасибо, Мидория-кун! Бакуго, наблюдавший за этим со своей парты, лишь хмыкнул и покачал головой, но в его глазах мелькнуло знакомое понимание: «Ну вот, началось». Словно вирус, эта странная традиция стала распространяться по классу. Киришима, всегда радушный, угостил Изуку банкой протеинового коктейля со словами: «Нужно укрепляться, бро!» На следующий день он обнаружил у себя в шкафчике старую шестеренку. — О! — воскликнул он, разглядывая подарок. — Это же от Мидории! Круто! Теперь и у меня есть! Тодороки, всегда сдержанный, как-то молча протянул Изуку бутылку минеральной воды, когда тот выглядел особенно измотанным после занятий. Мидория удивленно моргнул, но принял воду с тихой благодарностью. Наутро на парте Шото лежало перо сизового голубя. Тодороки поднял его, повертел в пальцах с своим обычным невозмутимым видом и молча положил в карман. Но те, кто сидел рядом, могли поклясться, что видели, как уголок его рта дрогнул на миллиметр. Даже Иида не избежал кошачьей благодарности. После того как он помог Изуку разобраться с особо сложной темой по геройскому праву, он получил в подарок… высушенный, идеально симметричный листок клена. Иида сначала хотел было прочесть лекцию о недопустимости мусора в учебном заведении, но, увидев сияющие от счастья и надежды на одобрение глаза Изуку, смущенно поправил очки и аккуратно вложил листок в свой учебник как закладку. Эта новость разлетелась мгновенно, и все захотели себе тоже какой-нибудь подарок. Мина подсунула Изуку креветку и получила розовую, как и ее кожа, пуговицу. Сато поделился кусочком торта и наутро обнаружил на столе идеально круглый камешек. Момо, заварившая ему свой любимый и дорогой чай, нашла у себя браслет. Вскоре весь класс обнаружил у себя маленькие сокровища. Сначала все просто умилялись и смеялись. Но потом между одноклассниками началось негласное, шутливое соревнование. — Смотри, что он мне принес! — хвасталась Хагакуре, показывая стеклянный шарик невероятно красивого и глубокого синего цвета. — Это же просто сокровище! — Да ну, — парировал Каминари, доставая из кармана круглую металлическую шайбу. — Мое круче! А Бакуго бушевал. — Что за идиотский обмен?! Это же воровство! — он тряс Изуку за шкирку, но тот лишь виновато прижал уши. Киришима вмешался, освобождая зеленоволосого из его хватки. — Он не ворует! Он находит. — Но это же мой браслет! — взревел Бакуго, узнав свою вещь у Момо. Мидория жалобно посмотрел на него и сунул ему в ладонь потрепанную карту героев (явно стащенную из комнаты Кацуки). Тишина. — …Ты безнадежен, — прошипел Бакуго, но засунул карту в карман. Мидория же просто рад – его любят, его кормят, и его дары принимают. Как и его странности. Все хранят его подарки, ведь они понимали – это не просто безделушки. Это доверие и привязанность Изуку. И он с радостью продолжал снабжать своих одноклассников самым бесполезным и одновременно самым ценным хламом на свете.

Гром среди ясного неба

Стажировка проходила под палящим городским солнцем. Они отрабатывали взаимодействие с местными героями на случай массовых беспорядков. Все шло по плану, пока из переулка не донесся душераздирающий женский крик и звук бьющегося стекла. Изуку замер на секунду. Его кошачьи уши резко повернулись в сторону звука, уловив не только крик, но и сдавленный смех, грубые ругательства. Его мозг, всегда работавший на анализ, в этот момент отключился. Его тело двинулось само, не думая о последствиях. — ИЗУКУ, СТОЙ! — прорычал ему вслед Бакуго, но было уже поздно. Мидория уже исчез в темном проеме переулка. Последовали звуки короткой, яростной схватки: взмах когтей, глухой удар, возгласы боли и удивления. К тому времени, как Кацуки и остальные ворвались в переулок, все было кончено. Трое громил лежали без сознания, а перепуганная женщина, прижимая к груди сумку, смотрела на Изуку с благодарностью и ужасом. Мидория снова полез в драку, не дожидаясь подкрепления. Снова не берег себя, снова заставил Бакуго сходить с ума от страха. — Ты безнадежный идиот! — громовой рев Кацуки заглушил гул толпы, разрезая воздух. Его глаза пылали не яростью, а чем-то гораздо более страшным – животным, всепоглощающим страхом, который мгновенно переплавился в гнев, — Я СКАЗАЛ ЖДАТЬ! ТЫ МЕНЯ СЛЫШАЛ? ИЛИ ТВОИ КОШАЧЬИ УШИ ТОЛЬКО ДЛЯ КРАСОТЫ?! Изуку замирает, не понимая, в чем провинился. Его дыхание перехватило. Крики… Громкие, злые крики… Они били по его чувствительным ушам, отзываясь болью в висках. Он видел искаженное яростью лицо перед собой, чувствовал железную хватку на своем костюме. — ТЫ ОДИН ПОЛЕЗ! МОГЛИ БЫТЬ ЗАСАДА! МОГЛИ БЫТЬ ЗАЛОЖНИКИ! МОГЛИ БЫТЬ ПРИЧУДА, КОТОРУЮ ТЫ НЕ ВЫТЯНЕШЬ! — Бакуго тряс его, не давая опомниться, выплескивая наружу весь тот ужас, что сдавил ему горло в тот момент, когда Мидория исчез из виду. И тут он сказал это. Сам не осознавая, с какой силой бьет. — ТЫ ВЕДЕШЬ СЕБЯ КАК БЕЗМОЗГЛЫЙ ЗВЕРЬ, А НЕ КАК ГЕРОЙ! Слово «зверь» повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое. Изуку медленно отступает, плюхаясь на ближайшую скамью, а уши прижимаются к голове. Он не понимает. Он точно все делал как учили. Разве нет? — Я… я исправлюсь, — шепот ползет из горла, голос срывается. Тело уже на автомате принимает позу для наказания – спина прямая, руки за спиной, взгляд в пол. Его плечи поднялись, втягивая шею, стараясь стать меньше. Он замер в позе абсолютной, безропотной покорности. В позе, которую он принимал бессчетное количество раз в той лаборатории, когда понимал, что сопротивление только усугубит боль. Когда единственной надеждой было замереть и переждать, пока все закончится. Блондин вдруг замолкает, видя это. Перед ним не был Изуку Мидория – герой, боец, его соперник и возлюбленный. Перед ним стоял тот самый затравленный мальчишка, которого когда-то наказывал Чисаки. И хуже всего – он ждал удара. От него. Его собственная ярость иссякла мгновенно, смытая ледяной волной осознания. Его рука разжалась. Кацуки отшатнулся, будто обжегся. — Черт, Изуку, я… — его голос, только что ревущий, теперь был хриплым шепотом. Но Изуку уже отреагировал – автоматически, как дрессированный: — Прости. Больше не буду, — голос ровный, взгляд пустой. Так он говорил своим мучителям. Кацуки почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Он сделал шаг назад, потом еще один. Его сердце бешено колотилось, но теперь от стыда и ужаса. Он не просто накричал. Он… напугал его. Напугал так, что тот вернулся туда. В самый темный угол своего прошлого. Но Бакуго не злился, он волновался. Потому что Мидория чуть не получил ножом в ребро. Потому что он увидел, как лезвие прошло в сантиметре от его кожи. Кацуки медленно подходит, руки опущены, чтобы не пугать, взгляд строгий, но уже без злости: — Слушай сюда, дурак. Кацуки очень медленно опустился на колени перед ним, чтобы не казаться угрожающим. — Я… никогда не ударю тебя, — голос сорвался, но он продолжил, — Никогда. Слышишь? Он берет его за подбородок, заставляя поднять голову: — Если я кричу, то это не значит, что ты плохой. Понял? Это значит, что я бешеный идиот, который не умеет говорить нормально. Мидория моргает, слезы застывают на ресницах. Он медленно протянул руку – дрожащую, но упрямо тянущуюся к Каччану. Бакуго осторожно взял ее, избегая ссадин. После этого случая его крики сменились сдавленным, шипящим шепотом, когда что-то выводило его из себя. Он сжимал кулаки до хруста, глотал воздух, но не повышал голос. Он стал… тише. И от этого еще более опасным, как гроза, копившаяся на горизонте. И вот однажды на тренировке что-то пошло не так, когда Кацуки снова повышает голос, Мидория не сжимается, а хмурится и тычет его пальцем в грудь: — Нет, — тихо, но четко сказал Изуку. Его голос дрожал, но это была не дрожь испуга. Это была дрожь усилия, — Говори нормально, или я уйду. Это было неидеально. Голос все еще срывался. Он весь дрожал. Но он говорил. Противостоял. Кацуки продолжал смотреть на него, и постепенно шок на его лице начал таять. На смену ему пришло что-то другое. Что-то тяжелое и теплое одновременно. Не злость. Не раздражение. Гордость. Грубая, невысказанная, но настоящая гордость. Потом Бакуго открывает рот и неожиданно смеется. Потому что это – прогресс. Потому что теперь Изуку не боится дать отпор. — Это… хорошо. Что ты сказал. — Что? — Что не надо на тебя орать, — пробурчал блондин, краснея. — Говори и дальше. Если я опять сорвусь. Только… не сдавайся. Дерись со мной. Понял, Изуку? Мидория смотрел на него, и постепенно по его лицу расползлась робкая, но сияющая улыбка. Его уши дернулись. Он кивнул. — Понял, Каччан.

Семья

Тишина в квартире Айзавы была иной, чем в его спальне в общежитии. Здесь она была не просто отсутствием звуков, а плотным, почти осязаемым одеялом, изредка рвущимся от скрипа половиц или шума ветра за окном. И эту тишину теперь нарушали два самых тихих и самых травмированных ребенка, которых только можно было представить. Изуку и Эри. Двое спасенных. Двое, чьи глаза слишком часто смотрели в никуда, видя что-то другое. Шота не был «веселым папой». Он не устраивал игр и не пел колыбельных. Его опекунство было таким же, как и все его действия – практичным, молчаливым и до безобразия эффективным. Их совместные вечера, когда Мидория заглядывал к ним, проходили по одному сценарию. После ужина, который Айзава готовил с убийственной серьезностью, словно это была стратегическая операция (чаще всего это был простой, но наваристый рамен или карри), они расходились по своим углам. Но не надолго. Айзава садился на потертый диван с папкой студенческих работ или отчетов. Через некоторое время к дивану неслышными шажками подбиралась Эри. Она не говорила ни слова, просто молча пристраивалась с краешку, поджав ноги, и смотрела в окно или на свои руки. Шота никогда не гнал ее. Он лишь через некоторое время, не отрываясь от бумаг, протягивал руку и накрывал ее маленькую ладошку своей большой. Она сжимала его палец, и они так сидели подолгу. Изуку был другим. Его кошачья натура требовала не просто близости, а конкретного тепла. Он сначала кружил по комнате, как настоящий кот, потом устраивался в кресле неподалеку, свернувшись калачиком, якобы читая учебник. Но постепенно его маршруты смещались все ближе к дивану. В конце концов, он оказывался сидящим на полу, прислонившись спиной к дивану, прямо рядом с ногами Айзавы. Шота и его не гнал. Однажды он, все так же не глядя, опустил свободную руку и положил ее на голову Мидории, почесав за ухом. Изуку замер от неожиданности, а затем издал тихое, счастливое мурлыканье, которое тут же попытался подавить, покраснев. Но Айзава продолжал это делать. Это стало их ритуалом. Иногда, в особенно плохие ночи, когда Эри просыпалась от кошмаров, она неслась в его комнату и забивалась под его одеяло, дрожа. Айзава не утешал словами. Он просто отодвигался, давая ей место, и клал руку ей на голову, пока ее дыхание не выравнивалось. С Изуку в такие ночи было сложнее. Он не бежал за помощью. Он замирал у себя в комнате, стараясь дышать тише, будто боясь быть замеченным. Айзава научился распознавать это по едва слышному скрипу его кровати или по завыванию ветра, которое становилось чуть громче, потому что Изуку открывал окно в такие моменты. Тогда Шота вставал, брал с кухни две кружки с горячим какао (он читал, что это успокаивает) и заходил к нему. Он не лез с расспросами. Просто ставил кружку на тумбочку, садился в кресло в углу и делал вид, что заснул. Его присутствия было достаточно, чтобы дрожь Изуку постепенно прекращалась. По выходным он водил Эри в парк, а Мидория иногда присоединялся к ним. Не для веселья. Для «социализации и получения солнечного витамина D», как Шота бубнил себе под нос. Они учились общаться. Не словами. А тишиной, жестами и пониманием. Он не лечил их раны словами. Он просто давал им то, в чем они нуждались больше всего: безопасное, предсказуемое, молчаливое пространство, где их не трогали, не требовали ничего и где всегда, всегда было тихое, надежное присутствие взрослого, который не отвернется и не причинит боль. Он был их якорем. Сонным, вечно невыспавшимся, но абсолютно нерушимым. И для двух сломанных душ этого было достаточно. А вечером они направлялись в тренировочный зал Юэй. Усиленные стены, звукоизоляция, никаких окон. Внутри – только разрушенные манекены и три фигуры. Девочка сжимала и разжимала маленькие кулачки, она казалась особенно хрупкой в тусклом свете единственной лампы. Ее глаза были полны страха – перед тем, что она могла сделать по неосторожности. — Не торопись, — голос Айзавы был низким, монотонным, как всегда. Он стоял чуть позади, его шарф был расслаблен, но глаза, лишенные привычной сонливости, были пристально устремлены на нее. — Мы никуда не спешим. Просто почувствуй ее. Она кивнула, но губы у нее дрожали. Она посмотрела на манекен в центре комнаты. Подняла руку. Кончики ее пальцев засветились желтым светом и манекен начал возвращаться в первоначальный вид. Изуку стоял рядом, его уши были напряжены до предела, улавливая малейшее изменение в ее дыхании, в биении ее сердца. Причуда Эри была опасной для окружающих и для нее самой, но одновременно удивительно сильной и полезной, если уметь использовать. — Д-дистанция… — тихо проговорил он, больше для себя, но Айзава услышал. — Она… она не концентрируется на точке контакта. Она распространяется волной. Нужно… сузить фокус. Как линза. Эри взглянула на него, ее концентрация дрогнула. Свет вокруг ее руки вспыхнул ярче, пополз к запястью. Манекен вернулся обратно в разрушенную форму. Айзава не двигался, но был готов в любой момент отменить ее причуду. — Эри. Дыши и сконцентрируйся. Она с трудом перевела на него взгляд, полный паники. — Я не могу! Я опять все испорчу! — Ты не портишь, — его голос не изменил тона. — Это процесс. Ошибки – его часть. Изуку, что видишь? Мидория не отрывал от нее взгляда, его зрачки сузились в щелочки. — Энергия уходит в стороны. Нужно… представить, что твоя рука – это соломинка. Весь сок должен течь через нее, не разбрызгиваясь. Эри зажмурилась, пытаясь сделать то, о чем он говорил. Свет вокруг ее руки затрепетал, стал нестабильным. И что-то щелкнуло. Яркий свет сжался и сконцентрировался на цели. Наступила тишина. Эри смотрела на результат, не веря своим глазам. Не было хаоса. Не было неконтролируемого разрушения. Была точность. Контроль. Она подняла на Изуку глаза, и в них стояли слезы. Но не от страха. От облегчения. — Получилось… — прошептала она. Изуку улыбнулся ей, его хвост нервно подрагивал от возбуждения. — Да, Эри-чан! Это было идеально! Айзава подошел ближе и положил тяжелую руку сначала на голову Эри, потом на голову Мидории. — Достаточно на сегодня. Оба молодцы. Эри неожиданно бросилась обнимать Изуку, пряча лицо в его жилетке. Он замер, растерянно похлопал ее по спине, мурлыкая от смущения. Шота потушил свет и вывел их из зала. На улице уже стемнело. Эри крепко держала Мидорию за руку, а тот все еще тихо бормотал ей что-то о кинетической энергии и векторах приложения силы. Хоть она ни слова не понимала, но все равно внимательно слушала. Айзава шел позади, и в уголке его рта таилась тень чего-то, что при большом желании можно было бы принять за улыбку.

Кошачья мята

Класс А совершил главную ошибку своей жизни, позволив этому случиться. Они лишь хотели поднять ему настроение, расслабить. Мина, сияя от возбуждения, вручила Изуку маленький мешочек с зеленой травой, когда они окружили его после уроков в общей гостиной. — Это кошачья мята! Для тебя! — широко улыбнулась она. — Я ведь не настоящий кот! — запротестовал он, но его хвост уже вилял в диком интересе. — Проверим это! — хихикала Ашидо, подначивая его. Его уши насторожились, а ноздри дрогнули, улавливая странный, пьянящий аромат. Иида почуяв неладное, вырвал мешочек из его рук: — Так нельзя! Но было поздно. Эффект наступил мгновенно – хватило одного вздоха, и зрачки Мидории расширились до размеров блюдец, хвост вздыбился, а по спине пробежала странная дрожь. — Мидория… ты как? — осторожно потрогала его за плечо Урарака. Он издал звук, средний между воплем и мурлыканьем, и впился в руку Ииды, который держал тот самый заветный мешочек, пытаясь отобрать. — О боже, — прошептал пораженный Киришима. — Он такой милый! — визжала Хагакуре, доставая телефон. — Это и правда работает! — хохотал Каминари. Но веселье длилось недолго. Эйфория быстро переросла в гиперактивность: Изуку гонялся за солнечным зайчиком, опрокидывая стулья массивными крыльями, запрыгивая на столы, смахивая руками предметы на пол. Он стал неконтролируемым вихрем из пушистых ушей, хлещущего хвоста и бешеной энергии. А после залез на шкаф и отказался слезать, если Тенья не отдаст ему мяту. Но когда в дверях появился Бакуго… — Что за идиотский бардак… — он не успел договорить. Он замер на пороге, оценивая картину разрушения: перевернутую мебель, растерянных одноклассников и своего… своего Изуку, несущегося в его сторону. Кацуки не ожидал, что откормленная за это время туша чуть не повалит его на пол, уткнется носом в его шею и громко замурчит. На его лице появилось выражение абсолютного, безоговорочного узнавания и обожания. — Слезь с меня, дурак! — он пытался оторвать его от себя, но Мидория сильнее обвился вокруг него, как питон, продолжа тереться о него всей поверхностью тела, словно пытаясь пропитаться его запахом. — Он… нюхает тебя, — задохнулся от смеха Каминари. Действительно, Изуку с упоением зарылся носом в Бакуго, особенно интересуясь областью шеи. — ТВОЮ МАТЬ, Я ТЕБЯ УБЬЮ! После еще нескольких бесплодных попыток отлепить его от себя, Кацуки тяжело вздохнул. Его плечи опали. Он неловко поддержал Изуку под бедра, чтобы тот не сполз, и повернулся к классу. Его лицо было искажено такой немой, обжигающей яростью, что все невольно отступили на шаг. — Кто. Дал. Ему. ЭТО? — каждое слово было похоже на щелчок взведенного курка. Вдруг он заметил мешочек в руках старосты, взгляд Кацуки мог бы испепелить его на месте, но он быстро смекнул, что это точно не дело рук Ииды. Без единого слова, прижимая к себе все еще мурлыкающего и тыкающегося в его шею Изуку, он развернулся и вышел из гостиной, хлопнув дверью так, что задрожали стены. В гостиной воцарилась гробовая тишина. — Нам… нам конец, — прошептал Каминари, падая на диван. — Он нас убьет, — констатировал Киришима с мрачным видом. — Он нас всех убьет. Медленно и болезненно. — Интересно, — Тодороки спокойно наблюдал за этим с научным интересом. — Он не реагировал на других так же. Только на Бакуго. Действительно: к Тодороки Изуку просто ненадолго прижался боком. Потерся головой об плечо Каминари один раз и потерял интерес. Но к Кацуки тот буквально прилип. — Это не просто кошачья мята, — заключил Шото. — Это тест на истинное предпочтение. — Это можно было понять и без мяты, — подметила Ашидо. Через несколько минут действие мяты кончилось. Изуку пришел в себя лежащим на груди у Бакуго. — Я умру? — прошептал он, с ужасом вспоминая, что только что произошло. Кацуки огрызнулся, но не оттолкнул его: — Если кто-то и умрет – это те, кто тебе это дал, — пообещал он, красные глаза опасно блеснули. Но его рука непроизвольно легла на его макушку и почесала его за ухом. «Придется теперь прятать от него всю эту дурацкую мяту. И валерьянку тоже», — подумал он с раздражением, которое уже не было настоящим. И добавил про себя: — «И надрать уши всем этим идиотам».

Аналитик

Класс 1-А отрабатывал приемы в боях два на два на тренировочном полигоне. Воздух гудел от взрывов Кацуки, сверкал молниями Каминари, застывал ледяными глыбами Тодороки. Изуку стоял в стороне, у стены, наблюдая и ожидая своей очереди. Он смотрел. Его кошачьи уши навострились, улавливая каждый звук: учащенное дыхание, скрип подошв по полу, едва слышные команды. Его зрачки, которые на мгновение сужались в щелочки, фиксировали малейшие движения. И это задело в нем ту самую шестеренку, что вращалась в его голове с детства, анализируя каждого встречного героя. Только теперь к старой привычке добавлялась острота новых чувств, что позволило видеть и слышать больше, чем обычно. Сначала это было просто беззвучное движение губ. Потом он начал бормотать себе под нос, так тихо, что никто, кроме него самого, не мог услышать, но он слишком увлекся. Его бормотание стало громче, превратившись в сплошной, быстрый, насыщенный терминами поток слов. Он жестикулировал, его хвост нервно подрагивал, рисуя в воздухе невидимые схемы. Он не видел и не слышал ничего вокруг, кроме собственного анализа. Он вдруг замолчал, ровно на полуслове. Его мозг, наконец, догнал его рот. Тишина, которая воцарилась после его внезапной остановки, была оглушительной. Он медленно обвел взглядом полигон. Все замерли, слушая его бормотание. «Идиот! Полный идиот! — закричал он сам себе в голове. — Они учатся здесь дольше меня! Они тренируются с лучшими учителями! Кто я такой, чтобы указывать? Они и так все это знают! Это же очевидно!» — Ч-что? — первым нарушил тишину Каминари. — Что это было? Ты говорил так быстро! Я вроде услышал что-то про углы и проценты… — Это был… анализ наших действий? — медленно проговорил Иида, задумчиво поправляя очки. — И, должен признать, чрезвычайно точный. Я действительно не задумывался о потере скорости на выходе из поворота. — Мидория-кун… — Урарака смотрела на него с восхищением. — Это так круто! Ты за секунду все это просчитал? Изуку мог только молчать, сжимая и разжимая кулаки, готовый провалиться сквозь землю. — Ну? Тормоз! Ты всем раздал умные советы, а мне? Дальше что было? Про мою правую руку? — раздался резкий голос Бакуго. — Я… я… это было глупо, — прошептал Изуку. — Это же и так всем понятно… — Нет, — неожиданно твердо сказал Тодороки. — Не понятно. Ты ведь однажды уже писал анализ ошибок для каждого. — Ведь точно! Тогда ты мне очень помог, Мидория! — подметила Хагакуре. За ней подошел Иида и совершил свой фирменный резкий поклон под идеальным углом в 90 градусов. — Благодарю тебя, Мидория! Твой анализ помог мне осознать ключевые ошибки в моей технике бега! Это неоценимый вклад в мое развитие как героя! — Да, братан, спасибо! — Киришима широко улыбнулся и похлопал Изуку по плечу так, что тот чуть не упал. — Теперь буду качать не только твердость, но и мозги! Изуку замер, когда каждый начал благодарить его. Он уже позабыл, что когда-то Айзава передал им его записи с разбором их слабых сторон. Он глянул на одноклассников, которые смотрели на него не как на странного, бормочущего фрика, а как на… ценный ресурс. На того, кто может помочь. Изуку не мог вымолвить ни слова. Он только молча кивал, чувствуя, как комок в горле медленно рассасывается, сменяясь чем-то теплым и светлым. Возможно, его болтовня была не такой уж и бесполезной. Возможно, его взгляд видел то, что другие упускали. Поодаль ото всех, прислонившись к стене с видом полнейшего безразличия, стоял Бакуго. Он видел, как Мидория робко, но точно жестикулировал, объясняя им что-то. Видел, как его уши дергались, улавливая суть их вопросов. Он наблюдал за тем, как тот самый «Деку», которого он когда-то считал беспомощным и слабым, теперь стал неофициальным тактическим центром их класса. Он никогда не признается, что в этот момент гордился им. Его губы дрогнули, растягиваясь в едва заметном, торжествующем оскале.

Весеннее обострение

🔞

Первое теплое утро весны принесло с собой цветущую сакуру, усыпавшую дорожки, и новую смущающую проблему. Его кошачьи инстинкты, чаще фоновая особенность, вышли на первый план с удвоенной силой. Сон был беспокойным, насыщенным жаркими, обрывочными образами: шершавая поверхность языка на коже, горячее дыхание на шее, неудобная тяжесть внизу живота, настойчивая и требовательная. Изуку проснулся в поту, с дрожащими бедрами, распушенным хвостом и горящими ушами. Он ловил малейшие шорохи, различал десятки запахов одновременно, и все это будило в нем что-то древнее, звериное и неуправляемое. — О нет… — он застонал, прикрывая лицо руками, — Нет, нет, нет… Он сжался в клубок, хвост нервно обвился вокруг ноги, а когти впились в матрас. Весна. Проклятая весна. Его мутации реагировали на смену сезона очень физиологично. Все стало невыносимым: запах Бакуго – пряный, с сладковатой нотой нитроглицерина, и чего-то неуловимо своего, родного – действовал на него как наркотик. Он успокаивал, согревал, давал чувство необъяснимой безопасности, и одновременно сводя с ума. Его собственные когти непроизвольно выпускались, когда Каччан проходил слишком близко. А однажды он прямо на уроке зарычал на Киришиму, когда тот просто похлопал Бакуго по плечу. — Охренеть, — прошептал блондин, видя, как в общежитии Изуку прижимает его куртку к лицу. — Ты что, течку объявил? Мидория взвыл от стыда и сбежал, утащив одежду с собой. А вечером он вовсе не пришел спать к Каччану. Но Кацуки не был дураком, он быстро все понял, в чем дело. — Нашел, котик, — Бакуго ухмыльнулся, вваливаясь к нему в комнату без стука и запирая дверь. Он оценивающе окинул Мидорию взглядом, и его собственный взгляд стал тяжелым, понимающим. — К-Каччан, уйди… — Изуку вздрогнул, прячась под одеялом, стыд и животная потребность вели в нем яростную войну. Но Бакуго уже срывал с себя футболку, обнажая запах пота и крови – тот самый, что сводил Изуку с ума. — Хватит бегать, ты желаешь этого. Я знаю. Изуку зарычал, отскакивая к стене: — Я не животное! — Нет, но я могу помочь, так почему бы и нет? Он прижал его к стене всем телом, оскалившись. Прикосновение обожгло, и Мидория замер, не в силах пошевелиться. Он чувствовал исходящее от него тепло, слышал учащенный, ровный стук его сердца. — Прими это. Ты мой. И я твой, — шептал Бакуго, его дыхание обожгло ухо Изуку. И он сдался. Его руки сами потянулись к Кацуки, притягивая его еще ближе. Изуку резко повалил его на кровать, оседлал его бедра, впиваясь клыками в место, где шея переходит в ключицу. — Снова моя кровь тебя так возбуждает? — ухмыльнулся он, позволяя ему кусаться. — Не только кровь, — Изуку зарычал в ответ, его хвост обвился вокруг бедра Каччана. Это было похоже на срыв предохранителя. Грубая сила Кацуки обрушилась на него, но не чтобы причинить боль, а чтобы захватить, подчинить, удовлетворить. Адреналин, пот, кровь на губах – они не могли остановиться. Это было столкновение: зубы, язык, руки, вцепляющиеся со сладострастием в одежду. Бакуго прикусил его губу, заставив Изуку застонать в нетерпении. — Ты… ты долго меня дразнил, — прошептал Мидория, задыхаясь. — Мог бы давно сам прийти ко мне, — Кацуки засмеялся хрипло и снова притянул его к себе. Он прикусил мочку уха Изуку, чувствуя, как тот вздрагивает, легонько проводя ногтями по спине Мидории, притягивая его ближе и ощущая шрамы по всей его коже. Изуку чувствовал каждое прикосновение как удар тока: шершавые ладони Кацуки на его тонкой талии, на внутренней стороне бедер, острые зубы, впивающиеся в нежную кожу шеи, оставляя метки. Он не мог думать, мог только чувствовать. Чувствовать, как Каччан, этот вечно сдержанный, взрывной Каччан, теряет контроль, его дыхание срывается, а низкие, хриплые стоны прямо в его ухо сводят с ума. Кацуки резко переворачивает их местами, нависая над Мидорией. Его горячее дыхание касается шеи, а пальцы скользят по чужим мягким ушкам, вызывая мурчание из чужой груди. Его язык скользит ниже по коже, вызывая мурашки по всему телу, отчего зеленоволосый прогибается в спине, точно кот. Бакуго усмехается, его рука скользит под футболку, касаясь оголенной груди, выбивая первый хриплый стон. Он, довольный, возвращается к его губам, прикусывая его нижнюю губу, чтобы потом слизать выступившие капли крови, и впивается горячим поцелуем. Руки стали судорожно пытаться расстегнуть этот чертов ремень, но все было тщетно. Изуку был уже вне себя от удовольствия и раздражения от такой пытки. Тогда он решил взять инициативу в свои руки, схватившись за ремень его брюк, и порвал его когтями. Блондин даже не обратил внимания, а лишь ловким движением снял остаточную с них одежду, открывая для себя интересный вид на раскрасневшегося парня, его зрачки были расширены и затуманены желанием, крылья и кошачьи уши подрагивали от нетерпения, а хвост туго обмотался вокруг ноги Кацуки, не желая отпускать. Он одной рукой заставил его раздвинуть колени, устраиваясь между ними. — Каччан… — с его губ сорвался скулеж, от смущения он попытался свести ноги вместе и прикрыть лицо, залитое румянцем. Бакуго хмыкает, видя, как он краснеет, и ему нравится реакция Мидории на него. Он игнорирует попытки свести ноги, раздвигая их сильнее. — Не бойся, посмотри на меня, котенок, — неожиданное нежное прозвище выбивает весь воздух из груди. Руки отводят от его лица, фиксируя над головой твердой хваткой, — Не закрывайся от меня, Зуку… Или мне остановиться? — Нет! — слишком быстро ответил он, чувствуя слишком громкое сердцебиение в своих висках. Он тихо, но уверенно ответил, — Продолжай, пожалуйста. Когти Бакуго впились в бедра Изуку после его тихой мольбы. — Ты… дрожишь, — дыхание Бакуго обжигало. Изуку не отрицал. Его причуды вдруг ожили: клыки и когти удлинились. Зрачки сузились, а крылья расправились, задевая стены. — Я… не хочу тебя ранить, — он чувствовал звериный голод, пульсирующий в крови. — Попробуй, — Кацуки рассмеялся и впился зубами в его шею. Его рука скользнула ниже, обхватив своей ладонью его член, он провел рукой вверх вниз, чем вызвал тихий сдавленный стон, что придало ему уверенности действовать дальше. Блондин начинает скользить по чувствительной точке в одном ритме, нажимая с каждым разом сильнее, выбивая чужие стоны и тихое мурчание. Глаза Мидории закатились сами собой, волна удовольствия прошла по нервам, ударяя в мозг. Близость и реальность прикосновений сводила с ума. Каччан продолжил свой путь из поцелуев все ниже и ниже, с ключицы, после перешел на грудную клетку, с нее на живот, сжимая в своих руках бедра парня, оставляя на них красные следы от своих пальцев и сильнее раздвигая. Изуку, позабыв о стыде, стал податливым – ко всем его прикосновениям он жадно льнул, желая слиться с ним воедино. Кацуки медленно опустился еще ниже и провел языком по всей длине ствола, стараясь сильнее удовлетворить парня, хрипло стонет, тем самым провоцируя в теле парня очередную волну сладкой дрожи. Мягко массируя орган, он старательно заглатывал возбужденный член едва ли не целиком, при этом тихо постанывал в такт своим движениям, посылая вибрации. Изуку стонет уже во весь голос, наслаждаясь новыми ощущениями, он заводит руку в светлые волосы и сжимает их по самые корни, управляя процессом. От недостатка воздуха на красных глазах выступили слезы, но парень покорно давал собой управлять, видя как сильно ему это нравится. Видя, как ему конкретно снесло крышу. В один момент кожу резко закололо. Мидория забился в сладкой судороге и изогнулся, выставив грудь вперед и издав последний томный вздох. Бакуго кончил следом за ним, даже ни разу не прикоснувшись к себе. Когда все закончилось, тишину комнаты нарушали только их тяжелое, учащенное дыхание и тихое, довольное мурлыканье Изуку. Он лежал, прижавшись к потной, горячей груди Кацуки, чувствуя, как бешено бьется под его щекой чужое сердце. Его тело было тяжелым, расслабленным, наконец-то утолившим свой голод. После долгой паузы Бакуго провел ладонью по его позвоночнику, от лопаток до поясницы, грубовато, но без раздражения. — Успокоился, котенок? — его голос был охрипшим. Мидория кивнул, его голова сама нашла удобную ложбинку между плечом и ключицей. Стыд начал потихоньку возвращаться, но его затмевало глубинное, животное удовлетворение. — С тобой… всегда так будет? — спросил Кацуки, и в его голосе прозвучала не жалоба, а скорее интерес. — Думаю, да, — он снова кивнул, слабо и смущенно, — Раньше такого не было… Бакуго фыркнул, и его грудь под головой Изуку вибрировала. — Ладно. В следующий раз не прячься, иначе огребешь. Изуку только закрыл глаза, чувствуя, как смущение растворяется в удовольствии. Потому что теперь он точно знал – Каччан любит все в нем. Даже это. Особенно это. И эти простые, грубые слова прозвучали для Мидории как самая страстная клятва верности. Комната была погружена в полумрак, лишь лунный серебристый свет скользил по неровным линиям на коже Изуку. Он лежал на боку, спиной к блондину, погруженный в глубокое, удовлетворенное после близости забытье. Его дыхание было ровным, хвост лишь изредка вздрагивал. Но Кацуки не спал. Его красные глаза, привыкшие к темноте, были широко открыты. Бешеный пульс в висках наконец утих, оставив после себя странную, непривычную ясность. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на чужую спину. На ту самую спину, что несла на себе два огромных, мощных крыла, сейчас расслабленных и безмятежных. И на кожу. Бледную, почти фарфоровую в лунном свете, она была испещрена памятью о другом времени. Его рука, будто сама по себе, потянулась вперед. Пальцы, грубые и покрытые мелкими шрамами от собственных взрывов, коснулись кожи поясницы. Мидория вздрогнул во сне, но не проснулся. Бакуго водил пальцами по старому, длинному и тонкому шраму, идущему параллельно позвоночнику. «Скальпель», — безжалостно прошептал ему внутренний голос. Он двигался выше, к лопаткам. Там была россыпь мелких, точечных следов. Уколы. Его челюсть непроизвольно сжалась. Он вспомнил лабораторию, тот ужас, который охватил его, когда он ворвался туда. И этот ужас сейчас трансформировался в тихую, всесокрушающую ярость. Ярость, которую он не мог выпустить наружу. Не здесь. Не сейчас. Его пальцы скользнули дальше, к ребрам. Там темнел большой, неправильной формы рубец, будто от ожога. Он склонился ниже, и его губы коснулись самого страшного из следов – на плече, где кожа была сведена грубыми, неровными стежками, будто зашивали впопыхах. Изуку зашевелился. Его уши повернулись в его сторону, улавливая изменение в дыхании Кацуки. Он перевернулся на спину, его зеленые глаза, затуманенные сном, смотрели на него с немым вопросом. В них не было страха, только доверие и легкая сонная растерянность. — К-каччан? — прошептал он хрипло. — Что… что ты делаешь? — Молчи, — он взял его запястье в свою руку, проводя губами по его старым ранам на предплечье, оставляя легкое покалывание. Изуку вздрогнул, чувствуя, как по телу вновь разливается тепло. Бакуго продолжал: прикусил шрам на запястье – след от капельницы. Лизнул тонкую линию на шее – там, где резали, чтобы взять образцы лимфы. Прижал ладонь к самому большому – к месту у основания крыльев. Когда карта старых ран была исследована, Бакуго принялся изучать свои метки: фиолетовый синяк на бедре от его пальцев. Красные полосы на боках от его ногтей. Кровавое пятно на губе – его зубы. Ему хотелось оставить еще больше. — Никто, — прохрипел он прямо в его ухо, и это звучало как самая страшная клятва. — Никто больше к тебе не прикоснется. Никогда. Только я. И теперь все будут знать это, — он прошипел, впиваясь зубами в основание шеи Изуку, оставляя новый засос. Мидория заскулил, но не от боли, его крылья еще шире расправились, роняя предметы с тумбочки. — Ты… сумасшедший… Бакуго рассмеялся – темно, глухо. — Тебе это нравится. Позже, когда луна уже сменилась на первые лучи солнца, Бакуго размазывал заживляющую мазь по своим же свежим укусам на теле Мидории. Каким бы собственником он не был, а приносить ему боль не хотелось. — Не ной. Сам виноват. — Я не жалуюсь, — Изуку хмыкнул, его хвост лениво обвился вокруг чужой ноги. Мидория знал – это не было жестокостью. Это было заявлением: «Никто не испортит тебя больше, чем я». А когда одноклассники спросили о странных синяках на их шеях, они переглянулись и одновременно сказали: — Тренировка. Но все присутствующие, конечно же, не поверили.