Летняя гроза

      Темницы, в которые заключили его детей, находились на третьем уровне и представляли собой так называемые каменные мешки, без какого-либо освещения. Тут содержались наиболее опасные преступники, потому заключение здесь Королевы было впервые с момента строительства самого замка.       Спускаясь вниз под злорадные и напряженные взгляды прибывших лордов и леди, Тайвин чувствовал, как с каждым шагом в нем нарастает целая буря. Гнев, презрение, разочарование и унижение, которое принесли ему все его дети жгли его изнутри, и он не понимал в какой момент все пошло не так.       Он сделал для них все: дал лучших учителей, осыпал золотом и драгоценностями, нарек дочь Королевой и выбил для Джейме путь в будущее. И чем они отплатили? Кровосмешением. Грязным, отвратительным предательством, пятнающим честь их дома так, что никакое золото уже не сможет его смыть.       Тайвин вздохнул и огляделся. В тусклом свете факелов блеснули доспехи рыцарей Баратеонов. Среди них были гвардейцы всех трех братьев и даже золотые плащи.       Похоже сегодняшнее действо было давно спланированным, потому на каждом шагу были расставлены часовые, и даже сейчас его сопровождал хорошо вооруженный отряд. Будто он, в свои годы, смог бы оказать им сопротивление, впрочем, его оружием всегда были мозги и смекалка, а не грубая сила.       Заметившие его запоздалость рыцари лишь в нетерпении взглянули на него, и он нехотя двинулся дальше.       Шаг за шагом, медленно продираясь сквозь тьму и спускаясь все ниже и ниже по узкому и душному коридору, Тайвин чувствовал, как внутри замирает сердце и ему захотелось отвесить самому себе затрещину. Разве увидеть своими глазами этот позор было недостаточно, чтобы лишиться каких-либо чувств к ним?       Он всегда полагал, что величие и репутация его дома были первостепенны для него, но когда стражник отворил дверь и в ноздри ударил запах немытого тела, запекшейся крови и крысиного помета, Тайвин вдруг осознал, что величие дома мало что значит без достойных потомков, способных унаследовать и принять всю ответственность за громкое имя.       И все же он выторговал у проклятого оленя их жизни. Он мог бросить их, заставив осознать последствия своих поступков, но он все равно не смог не вмешаться. Было то отцовской любовью или чем-то иным, но видеть их головы на пиках ему не хотелось совершенно, потому согласие Роберта на сделку было действительно спасением.       Факел вырвал из темноты фигуру сына, и у Тайвина что-то заскреблось внутри.       Джейме, его Золотой наследник, его надежда на продолжение рода, сидел, привалившись к стене, и баюкал сломанную руку – ту самую, что убила Безумного Короля, ту самую, что могла бы держать меч, способный защитить честь дома. Сейчас она висела плетью, опухшая, синяя, бесполезная.       – Оставьте нас, – бросил он, и стражники исчезли, будто их и не было.       – Отец? – голос сына звучал так, будто он сам не верил, что это слово еще имеет смысл.       Тайвин кивнул. Язык не слушался. Горло перехватило спазмом, когда он увидел синяки, покрывающие лицо Джейме, заляпанную кровью одежду вкупе с опухшим и покрытым испариной лицом. Никогда еще он не видел его в таком состоянии.       – Надеюсь, ты принес мне яд? – с усмешкой спросил сын.       – Король Роберт согласился сохранить вам жизни, – выдавил из себя Тайвин, – И вашим детям.       Джейме рассмеялся. Смех вышел хриплым, мокрым, с присвистом – легкие, видно, тоже пострадали.       – Ты знаешь, что нет, – ответил он, глядя в пол. – Не с его нравом прощать такое.       – Тогда не следовало допускать таких ситуаций! – рявкнул Тайвин, и Джейме вздрогнул, как побитая собака.       Тишина повисла между ними, тяжелая и гнетущая. Потом Джейме заговорил – тихо, почти шепотом, но в каменном мешке каждый звук отдавался эхом:       – Мне жаль, что так вышло. Жаль, что ты узнал об этом таким образом. Жаль, что мы навредили репутации дома. Однако ты не сможешь понять нас, отец. Мы пришли в этот мир вместе. Наша судьба была связана самими богами. Таргариены женили братьев и сестер, но мы с Серсеей были больше, чем просто брат и сестра. Мы – одно целое, разделенное при рождении.       – Ты всегда был глупцом, – прошептал Тайвин, чувствуя, как слабость заливает его разум и тело, – Но я не представлял, что настолько.       Он оперся о стену, чувствуя, как камень дрожит под пальцами или это дрожат его руки?       – Вы должны публично признать детей бастардами, – продолжил Тайвин, когда голос вернулся к нему, – Отказаться от трона. И покинуть Вестерос. Навсегда.       Он видел, как Джейме сжимает зубы, как желваки ходят под синяками. Видел, как сын борется со своими мыслями.       – Мирцелла? – спросил Джейме, и в этом имени было столько отцовской боли, что Тайвин невольно задумался о том, каким слепцом он был ранее.       – Останется заложницей.       – Нет. Признав их бастардами, мы подписываем себе смертный приговор, – покачал головой сын.       – Повод у Роберта уже есть. Вас видел весь Совет и даже Верховный септон.       Джейме усмехнулся, и в этой усмешке мелькнула тень прежнего Цареубийцы:       – Я могу потребовать суда поединком. У нас есть шансы.       – Ты не в состоянии сражаться, – отрезал Тайвин, чувствуя, что терпение лопается, как перетянутая струна, – И мало кто захочет рисковать жизнью ради вас.       – Клиган.       – Мертв.       – Тогда мне остается только умереть здесь, – горько улыбнулся Джейме, – Я не стану посмешищем.       – А ваши дети? – Тайвин шагнул вперед, теряя остатки своего самообладания, – Их судьба ничего для тебя не значит? Или твоя гордыня стоит дороже их жизней?       Он смотрел, как сын ломается. Как сомнения сковывают его решимость.       – Роберт согласился на сделку, – сказал он уже спокойнее, чувствуя, как силы покидают его, – Он вспыльчив, но не дурак. Убийство Ланнистеров развяжет новую войну.       – Ты можешь обеспечить нашу безопасность? – спросил Джейме, и голос его дрожал, – Веришь, что он сохранит нам жизни?       Тайвин посмотрел на сына – на этого мальчика, которого он когда-то держал на руках, которому обещал весь мир, и понял: он не верит. Не верит Роберту, не верит Совету, не верит даже себе.       Но иного выхода не было.       – Нет, – ответил Тайвин. – Но выбирать нам не из чего. Три часа, – выдавил он, развернувшись к двери. – Через три часа будет снова встреча с Королем, и ты должен дать согласие. Иначе даже боги не смогут вам помочь.       Тайвин вышел из камеры сына, и дверь позади захлопнулась. Каменный коридор вновь сомкнулся вокруг него, и он пошел дальше. Каждый шаг отдавался в висках глухим стуком – сердце билось где-то в горле, мешая дышать. Он ненавидел эту слабость. Ненавидел то, как дрожат пальцы, сжимающие факел, как предательски подкашиваются ноги, когда стражник указывает ему путь дальше – ниже, в самое чрево темницы, где держали ее. Дочь, что стала его величайшим позором.       Тайвин остановился перед тяжелой дубовой дверью, обитой ржавым железом. Оттуда не доносилось ни звука – ни рыданий, ни мольбы, ни стука в стену. Только тишина. Такая густая, что ее можно было резать ножом.       Она ждет, подумал он, ждет и знает, что я приду.       Стражник отворил дверь, и в лицо ударил запах – кислый, сырой, пропитанный отчаянием и застоявшейся мочой. Тайвин шагнул внутрь, и факел вырвал из темноты фигуру, скорчившуюся на соломе.       Серсея сидела, обхватив колени руками, и смотрела на него. Ее ночная рубашка – та самая, в которой ее волокли по замку, была разорвана, выпачкана в грязи и крови. Волосы спутались, но глаза… глаза горели яростью.       – Ты пришел проститься, отец? – голос ее был хриплым, но твердым. Ни тени раскаяния.       Тайвин молчал. Смотрел на нее – на эту женщину, которую он когда-то назвал своей кровью, и чувствовал, как внутри закипает злость.       – Ты разрушила всё, – сказал он наконец, – Десятилетия трудов. Союзы. Подкупы. Интриги. Ты превратила имя Ланнистеров в грязь, забыв обо всем, чему я учил.       Серсея усмехнулась.       – Я сделала то, что должна была. Ты хотел видеть меня королевой? Я стала ею. Как могла.       – Ты втянула в свой блуд Джейме, – процедил он и не увидел отрицания.       Что же, значит он не ошибся. Его сын – прямолинейный дурак, всегда следующий за своей сумасбродной сестрой, не мог начать это первым.       – Он – единственный, кто меня понимал, – прошептала она, и в голосе впервые дрогнула боль, – Ты никогда нас не понимал. Ты видел в нас фигуры. Пешки. Инструменты. А мы – не твои солдаты, отец. Мы – люди, у которых есть свои чувства.       Тайвин шагнул ближе, и факел осветил ее лицо – бледное, но все еще гордое.       – Ты уедешь, – сказал он. – Признаешь детей бастардами. Откажешься от короны. И навсегда исчезнешь из Вестероса.       Она вскинула подбородок и их глаза встретились.       – А если я откажусь? – тихо прошептала она.       – Тогда Роберт прикажет отрубить тебе и твоим детям головы, – ответил он. – Они украсят ворота Красного замка еще до утра.       Серсея вздрогнула. Впервые – вздрогнула. В ее глазах мелькнуло что-то, похожее на страх.       – Три часа, – вновь произнес Тайвин, пятясь к двери, – У тебя есть три часа, чтобы решить, что дороже – гордость или жизнь тех, кого ты якобы любишь.       – А ты? – голос ее ударил в спину. – Что ты выберешь, отец? Гордость дома или нас?       Тайвин замер. Пламя факела дрожало, отбрасывая пляшущие тени на стены, и ему показалось, что сами стены смеются над ним – старым львом, который приполз к глупым детенышам, что сами заманили его на смерть.       – Я выбираю дом, – бросил он, не оборачиваясь. – Всегда выбирал. И ты знаешь это.       Дверь захлопнулась, отрезая последний свет. И Тайвин остался стоять в коридоре, слушая, как его сердце разбивается о ребра. Впервые он столь ярко проживал эмоции после утраты Джоанны, разница лишь была в том, что при этом он чувствовал себя абсолютно мертвым.