Смерть субъекта

В конце весны мы с моей подругой, Лавандой, вместе отправились на гуляния по случаю праздника плодородия. Горизонт казался безоблачным: времени до моего дня рождения оставалось достаточно, а у меня, вроде как, все было «схвачено». Рон сам завел речь об этом, и мы заключили своеобразную сделку. Он признался, что был «немного» влюблен в меня в школе, оттого предложил свою кандидатуру на роль моего будущего супруга. Мы знали друг друга с детства, и чувства к нему у меня были скорее братские, но, за неимением альтернативы, я согласилась. Куда лучше сочетаться браком с человеком хоть сколько-то тебе близким, чем подвергнуться унизительной процедуре спаривания со случайными партнерами в центре «Репродукции и продукции». Раз, другой, третий, десятый… Болезнь, когда-то убившая большую часть людей в стране, не обошлась без последствий и для уцелевших. У последующих поколений сильно ослаб иммунитет, наблюдались генные мутации и проблемы с фертильностью. Зачастую женщинам, очутившимся в центре, приходилось вступать в связь с дюжиной мужчин, прежде чем наступала беременность. Пропаганда называет это «работой на результат». Также, как трудятся рабочие на заводах, должны упорно трудиться и мы — лежа с раздвинутыми ногами. Рон сказал, что не позволит мне пройти через это, и я была чрезвычайно благодарна ему за столь рыцарский порыв. Он сказал, что не станет на меня давить. В ответ я поклялась, что попробую его полюбить, пусть на это и понадобится время. К счастью, Империум куда больше заинтересован в детях, рожденных в семье, нежели произведенных в центре «Репродукции и продукции», отчего женатым людям дается масса поблажек. Два года на первого ребенка, перерыв в три перед вторым и по целых четыре на всех последующих. Как бонус — возможность заниматься воспитанием самостоятельно, жилье и куча социальных льгот. Никаких казенных заведений, куда новорожденных забирали чуть ли не после первого крика. Никакой очереди на оплодотворение у дверей твоей палаты. Никакого насилия. Все добровольно. Оттого я по-настоящему обескуражена, когда Лаванда вдруг говорит: — Я вчера была в центре. Мы сидим на холме неподалеку от монументального здания «Бенефиция», пьем лимонад и глазеем на праздничную суматоху на площади. Нас куда больше привлекает возможность поехидничать над разрядившимися в пух и прах высокопоставленными чиновниками, нежели сам парад. Это правда забавно — все эти пестрые, помпезные одеяния, что напялили на себя палачи и садисты. Они — словно сама смерть, примерившая шутовской наряд. Я давлюсь, и напиток едва не идет через нос. Я перевожу взгляд на Лаванду. — Зачем? — спрашиваю я. — До твоего дня рождения еще есть время. — Затем, — спокойно откликается она. — Хотела все разузнать, посмотреть. Я не найду мужа за пару месяцев. — Да ладно! — фыркаю я. — Ты красавица. Ты запросто кого-то найдешь и… Лаванда и правда безобразно красива и хороша той красотой, что особенно котируется в Империуме. У нее большие глаза, широкие бедра и волосы оттенка белого золота. Обладает она и другими достоинствами, которых я лишена. У нее кроткий нрав. А еще Лаванда искренне хочет стать матерью, и в школьные годы она усердно постигала необходимые для того предметы, вызывавшие у меня лишь раздражение. Я так и не решила, чем хотела бы заниматься. Когда в стране произошел третий энергетический кризис, я воображала, что спасла бы всех, открыв в себе талант к инженерному делу. Когда возникла угроза новой волны пандемии, я грезила, как найду лекарство. Когда засуха сгубила весь урожай, я решила, что могла бы стать агрономом. Но я не проверяла на практике, пригодна ли я для чего-то из этого. Меня возмущает сам факт, что в Империуме трудятся только женщины, непригодные для размножения. Да и работа эта… Едва ли работа мечты. Я никогда не видела их своими глазами, но слышала немало разговоров о том, как безрадостна участь «пустышек». Везение это или нет, но пригодным, как мы с Лавандой, полагается посвятить себя производству потомства, а не горбатиться с трупной тележкой в инфицированных регионах. Впрочем, после исполнения священного долга, мы все же вправе найти себе занятие по вкусу, но выбор совсем невелик. Можно стать школьной учительницей по домоводству, помощницей в центре «Репродукции и продукции» или реализовать себя в пропагандистском искусстве. Например, написать книгу, вдохновляющую молодое поколение на создание крепкой семьи, симфонию о любви к родине, жизнеутверждающий пейзаж, хвалебную оду, или, если после пятых родов твоя красота не увянет, сняться в кино. Из-за кино, вероятно, моя бедная Лаванда и отправилась добровольно в то место, одна мысль о котором вызывает у меня тошноту. Недавно вышла новая кинокартина «Страсть — это долг»: про бедную сироту, попавшую в центр «Репродукции и продукции» и встретившую там свою любовь. Одним из первых партнеров героини оказался добрый, нежный и чуткий красавец, который влюбился в нее и тут же предложил руку и сердце. Остальные сорок минут фильма они собирали нужные справки, чтобы вызволить девушку из центра и узаконить свои отношения, а после… ругались из-за ревности, вспыхнувшей в кавалере: его ли чадо ждет героиня или кого-то из предшествовавших кандидатов? Вам интересен финал? Догадайтесь. Он сказал: это неважно, я все равно буду любить это дитя. Отвратительная, слащавая ерунда, но моя Лаванда смотрела со слезами умиления на глазах. Я кривилась, но в кинотеатре всегда две программы: про сталелитейный завод и про любовь. Про завод мне уже набило оскомину. Это еще большая чушь, чем «Страсть — это долг». — А если я не хочу? — начинает подруга, и мое сердце пропускает удар. Я жду, что она скажет что-то крамольное в духе «если я не хочу этого всего?». Но она заканчивает, убивая во мне робкий росток надежды: — Не хочу искать? — Только не говори, что тебя вдохновил тот глупый фильм! — взрываюсь я. — Лаванда, так не бывает в жизни! Что тебе наплели в центре? Что тебе огласят весь список кандидатов? Это ложь! Их будут запускать к тебе по очереди, а ты даже не будешь знать их имен. Родишь ребенка, толком не зная от кого. Его отберут, и ты его никогда не увидишь, как и своего героя-любовника! — Герой-любовник... — повторяет Лаванда с блаженной улыбкой. — И где ты только все это берешь? Сама тайком читаешь романы? — Читаю, — сдаюсь я и желчно добавляю, — потому что больше нечего! Я бы лучше учебник по географии почитала, чем эти романы. — География… — нараспев тянет подруга. — Зачем тебе это? Хочешь уехать из столицы? — Хочу узнать про мир вокруг, — признаюсь я. — За пределами… Я осекаюсь и встревоженно оглядываюсь по сторонам: на площади грохочет марш, а другие компании, расположившиеся на склоне, далеко, но в Империуме везде найдутся уши, готовые вцепиться в опасные слова. Тут и там я вижу праздничную синюю форму тиронов и милесов, младших братьев «Фациес Венена». И пусть они здесь, чтобы отдохнуть, с удовольствием изобьют меня дубинкой, если услышат, о чем я болтаю. География — не какое-то секретное знание, а в школьном курсе нам достаточно рассказывают об устройстве Империума, его городах, природе и сельскохозяйственных регионах. Большего нам знать не нужно: за морем ничего нет. Болезнь уничтожила остальной мир. Выжили только мы, потому что были разумны и осторожны. Нам обещают, что когда-нибудь, когда мы родим достаточно детей, будут построены новые корабли, и люди заселят опустевшие территории. Понадобятся долгие годы и целые поколения, мы с Лавандой вряд ли до этого доживем. Нам придется довольствоваться тем, что есть, — жизнью в стеклянной банке, ограниченным мирком куриц на птицефабрике. Беседа заходит в тупик. Лаванде нет дела до географии. Она подбирает среди травы небольшой цветок, садится поближе и пристраивает находку в мою прическу. Отведя в сторону мои волосы, она шепчет: — Хорошо, дорогая, будь по-твоему, — ее дыхание щекочет мне ухо. — Я попробую сегодня кого-то найти, ведь сама Юнона благоволит союзам, заключенным в этот день. Смотри… Только не пялься! Но я делаю именно то, от чего она меня предостерегает: поворачиваю голову и прослеживаю направление ее взгляда. Выше по склону сидят двое мужчин. — Такой симпатичный, — продолжает она. — Пойду и познакомлюсь! Я почти радуюсь, что мне удалось достучаться до задурманенного романтическими бреднями разума Лаванды и сподвигнуть ее к экстренным поискам супруга. Мои глаза изучают босые ступни в траве, скользят вверх по икре, пока не спотыкаются о кисть руки, покоящейся на колене. Я замечаю кольцо. Проклятье! Лаванда уже оправляет юбку, прежде чем встать, но я хватаю ее за руку. — Стой! — испуганно шепчу я. — Не вздумай! — Почему? Цветок, вдетый в мою прическу, срывается и падает вниз, исчезая среди травинок на склоне. Солнце больше не греет. Из земли, на которой мы сидим, струится холод, заползающий мне под кожу и наполняющий все мое существо. — Тот, что постарше, — центурион, — выплевываю я. — Они из «Фациес Венена». Меня не обмануть гражданской одеждой. — С чего ты взяла? — недоумевает Лаванда. Я чувствую, как под пальцами каменеет ее предплечье. — Кольцо, — коротко поясняю я. — Женщины их не интересуют. Они предпочитают дрочить друг другу, конечно, когда не заняты допросами и пытками. У Лаванды куда более весомый повод ненавидеть этих людей. «Фациес Венена» когда-то казнили ее отца, распорядителя продовольствия, утаившего в голодный год крохи для своей семьи. Это по-настоящему возмутительно, что не мелкие сошки, а крысы из тюремных застенков посмели выползти на свет и показаться нам на глаза. Уж лучше центр «Продукции и Репродукции», чем спутаться с кем-то из них. Лучше смерть. — Врага нужно знать в лицо, — говорю я.

***

До комендантского часа еще есть время, а я не хочу идти домой, потому направляюсь к Рону. Мне сейчас не выдержать тишины и одиночества пустой квартиры, а он — мой последний близкий человек. Только он способен понять меня и утешить. В конце концов, совсем скоро мы станем мужем и женой, а значит, нам следует делиться друг с другом как хорошим, так и плохим. Рон живет в другом квартале столицы, домусы здесь куда симпатичнее и почти не напоминают бараки. Они просторные, малоэтажные, оборудованные балконами и уютными палисадниками, где днем всегда стоит суматоха из-за резвящейся детворы. Этот квартал был отстроен специально для многодетных семей, чтобы продемонстрировать, как о них заботится государство. Семья Рона считается образцово-показательной. У него целая орава братьев и сестер, а его родители — уважаемые граждане и почти герои. Они завели всех своих отпрысков еще до ужесточения репродуктивной политики, когда для хорошего социального статуса было достаточно иметь всего троих детей. С Роном их семеро, а его мать, хоть и считалась старородящей, но опять на сносях. Видя это розовое, округлое лицо, пухлые предплечья и большой живот, я поражаюсь ее здоровью. Складывается впечатление, что она и в восемьдесят лет продолжит выталкивать из своего чрева младенцев во славу Империуму. Аве, аве, аве. Дверь мне открывает младшая сестра моего жениха. Ей десять лет — у нее смешные косички и чумазый курносый нос, она еще не имеет представления о том, что ждет ее в будущем. Вероятно, к моменту ее совершеннолетия требования станут жестче. Или все это безумие наконец прекратится. Одному Юпитеру известно, что будет. Стоит нам хоть немного расслабиться, боги шлют нам испытания: не голод, так новый очаг распространения той страшной болезни. А государство всегда реагирует на трудные времена радикальными мерами. — Как дела? — спрашивает малышка, сопровождая меня сквозь лабиринты их огромной квартиры к комнате, что Рон делит со старшим братом. Я не знаю, что ей ответить. Ответ отягощает мою наплечную сумку. И ответ этот точно не для ушей маленькой девочки. Я бормочу что-то невнятное, и сестра жениха с готовностью вываливает на меня рассказ о своей беззаботной жизни, пока строгий взгляд Рона не вынуждает ее заткнуться. Он хорошо меня знает. Он сразу понимает, что что-то не так, плотнее прикрывает дверь и заключает меня в объятия. — Герм, что случилось? — спрашивает Рон, успокаивающе поглаживая меня по спине и волосам. — Кто тебя обидел? — Я… она… — только и могу молвить я. Конечно, я принимаюсь реветь. Я держала это в себе с момента, как посетила центр «Продукции и репродукции». Струна, слишком долго находящаяся в напряжении, лопается. Рон усаживает меня на постель и отлучается за стаканом воды. Я утираю слезы рукавом и вытаскиваю из сумки небольшой бумажный пакет, что мне выдали в центре. Вернувшись, он придирчиво разглядывает содержимое, а я пью воду рваными, судорожными глотками. Капли стекают по моему подбородку, но я этого даже не замечаю. — Что это значит? — беспомощно роняет Рон. — Гермиона… — Я и без тебя знаю, как меня зовут, — не сдерживаюсь я. — Ты же сам все понял! — Нет, милая, — возражает он, — не понял. Это… — Это вещи Лаванды, — почти кричу я. — Их отдали мне, потому что больше некому! Она указала меня, как родственницу, когда пришла к ним, пришла добровольно и… — Она умерла, — озвучивает Рон. Он отдергивает руки от пакета, словно в нем не вещи, а разделанный труп самой Лаванды. — Ее убили, — уже тише говорю я. — Убил какой-то выблядок. Ведь они же ни за что не отвечают! Им нет дела, что за людей они допускают до размножения. Главное, чтобы у него стоял чертов хер, а вот проверить, все ли в порядке у него с головой, — да кто станет таким заниматься?! Он же не головой будет делать детей! — Пожалуйста, не выражайся, — просит меня Рон. Он отходит к окну и с опаской смотрит на улицу. Мне мерещится в нем желание задернуть шторы, чтобы отгородиться от внешнего мира, но шторы отсутствуют. Они под запретом в Империуме. «Фациес Венена» должны знать, что все погасили свет и спокойно спят в своих постелях, а не вынашивают ночи напролет планы заговоров и бунтов. — Но его хотя бы накажут? — осторожно спрашивает Рон. Он почти шепчет, боясь, что его кто-то услышит. Поди воображает себе, что в стены встроены подслушивающие устройства, и любое крамольное слово тут же внесут в личное дело. Но в Империуме нет подслушивающих устройств, а располагаем мы только самыми допотопными технологиями. Говорят, что большую часть подобных вещиц уничтожили тогда же, когда и летательные аппараты из какого-то почти суеверного страха. Говорят, все же что-то осталось, а еще, что в подвалах тайной полиции есть целые секретные лаборатории, где разрабатывают всякие хитрые штуки вроде приборов для слежки, человекоподобных машин и оружия массового поражения. Говорят... говорят, говорят. А мы слушаем, ведь зачем нам какие-то приспособления, когда куда надежнее самим друг за другом следить? — Не сомневайся, — злобно заверяю я, — в «Фациес Венена» его заставят сожрать собственные яйца за убийство детородной женщины. Рон мученически морщит брови, но больше не просит меня осторожнее выбирать выражения. — Но что это изменит? — упавшим голосом продолжаю я. — Ничего. Ничего не изменит. Это не вернет Лаванду… она… Юпитер… — Ох, милая… — снова вздыхает он. — Мне так жаль… Он порывается опять меня обнять, но я предупреждающе выставляю перед собой руки. Печаль и гнев во мне сменяются каким-то отупением. Мне хочется свернуться, обхватив ноги, прижать колени ко лбу и обратиться в камень. Лежать, как ископаемая раковина на морском берегу. — А мне как жаль, — говорю я. Я складываю пакет с вещами Лаванды обратно в сумку. Мне совестно расплескивать свой яд рядом с ними. Это непочтительно в отношении ее памяти. Она знала, на что идет. Она храбро приняла свою участь. А во мне слишком много противоречий для ангельской кротости. Рон садится на кровать, но чуть поодаль, больше не пытаясь вторгнуться в крошечную крепость скорби, что я тут построила. — Знаешь… — я провожу ладонью по лицу, массирую ноющие после слез веки. — Я… я виновата перед ней. Да, я пыталась ее отговорить, но плохо пыталась. Но было кое-что еще… — Что? — Мы были на празднике… и она хотела там с кем-то познакомиться, — исповедуюсь я, — но я отговорила ее. Потому что те люди были… ну… из этих… из... — Я глотаю грубое слово. — А сейчас я думаю, что лучше бы она запрыгнула на член к палачу, сохраннее была бы, чем… — Ох, Гермиона... — повторяет Рон. — Тебе не стоит быть такой непримиримой. — Ну давай, — тороплю я. — Расскажи, какой мне стоит быть и что стоит делать. — Прости, — сконфужено бормочет он. — Они просто выполняют свою работу, очень тяжелую работу, приятного в ней точно мало. Все мы… делаем, что можем. Просто представь себе, какой бы тут был бардак без… — Замолчи, — обрываю я. — Я не хочу это слушать. Их работа — пытать и убивать людей. Моя работа — рожать. Я все поняла. Когда, кстати, мы уже пойдем в «Бенефиций», чтобы все оформить? Времени осталось… — Вот об этом я и хотел с тобой поговорить, — останавливает меня Рон. По правде, ему и не нужно ничего говорить. Я все понимаю по тому, как виновато звучит его голос. Понимаю, что больше нет у меня жениха.

***

Наивно было рассчитывать, что мне позволят уйти далеко. Я прикинула время и, по моим расчетам, располагала такой роскошью как пятнадцать минут на побег. Пятнадцать минут на шествие по темному, замершему, спящему городу, среди коробок домусов, среди клумб и трафаретов деревьев, во мраке кажущихся чудищами из детских сказок. Да это просто смешно! Куда вообще можно добраться за пятнадцать минут? Пока я шла под звездным небом, вдыхая полные легкие опьяняющего чувства свободы, дерзости и бунта, чья-то тень в окне наблюдала за моей сумасбродной прогулкой. Чьи-то шаги пронеслись по лестнице, и чей-то сжатый кулак постучал в дверь комнаты коменданта. Чей-то голос сказал: «Там какая-то нарушительница бродит одна в темноте». Меня схватили куда быстрее, чем спустя пятнадцать минут. А вот сколько я провела в камере без окон, дожидаясь своей очереди на допрос, мне неведомо. Время в такие моменты имеет неприятное свойство растягиваться и замедлять свой ход. Чтобы не лишиться рассудка, я сконцентрировалась на ощущениях тела, не самых приятных, надо сказать. Во время ареста один из патрульных прописал мне смачную оплеуху, отчего гудящая голова и пустой желудок принялись сочинять совместную грустную симфонию. Глаза быстро отвыкли от света. Я чуть не ослепла от яркости люминесцентных ламп допросной комнаты. Свет просачивается не только под веки, но и прямо мне в мозг. Свет озарения, свет осознания. Я, Гермиона Грейнджер, какая-то глупая девчонка, ну ни дать ни взять настоящая преступница или революционерка. Просто фантастика! Определенно, это — повод для гордости. Голова перестает завывать полуночной сиреной, спина распрямляется сама собой, хоть жесткая спинка стула и впивается под лопатки. Я нахожу в себе силы взглянуть на своих палачей. Рон сказал: у них просто такая работа. Но почему им было не выбрать другую? Центуриону, что сидит за столом, она, кажется, вполне по вкусу. Он — утес над морем, волнорез, он исполнен достоинства и самодовольства. Он здесь власть. Я всегда считала, что за каждое продвижение по службе братья «Фациес Венена» платят кусочком своей души. У него, кажется, уже ничего не осталось. Глаза холодные и пустые. Но второй… намертво завладевает моим вниманием, и теперь мне не отвести взгляд. Мне невольно хочется засмеяться от чудовищного несоответствия, которое составляют его внешность, форма «Фациес Венена» и в целом это безобразное место. Он немногим старше меня и красив, словно юный античный бог. На мраморной коже играет легкий румянец, а длинные ресницы бросают тени на щеки. Этому Амуру здесь не место. Ему бы танцевать с нимфами в райских кущах Парнаса, а не служить в тайной полиции. Его тонкие пальцы созданы перебирать струны арфы, уж точно не вести протокол на допросе. — Имя, — раздается голос центуриона. Он лишен хоть какой-то эмоции. Я почти готова поверить в россказни про существование человекоподобных машин в подвальных лабораториях. Вероятно, допрашивать меня будет как раз одна из таких. — Гермиона Грейнджер, — отвечаю я. — Что вы делали ночью на улице? — продолжает дознаватель. — После начала комендантского часа? Я прикидываю, какой ответ разозлит его меньше, но потом решаю, что особой разницы нет. Скорее всего, его кулак сегодня познакомится с моей челюстью, а треклятое кольцо центуриона оставит на коже свою горящую метку. — Хотела посмотреть на звезды, — заявляю я. Наступает пауза. Странная пауза, как во время театрализованного представления на площади, когда актер произносит свою реплику, и публика вот-вот разразится аплодисментами. Никто не хлопает. Я смотрю на дознавателя, а он смотрит на меня и чуть выгибает бровь. На брови шрам. На шее у него тоже шрам, такой жуткий, словно кто-то пытался отрубить ему голову, но в последний момент передумал. Отметины есть и на руках, а костяшки пальцев сбиты и на них свежие ссадины, полученные, не иначе, пока он мутузил моего предшественника или предшественницу. Или женщин не бьют? Я не в курсе. Я впервые присутствую на допросе. Какой же он урод, — думаю я почти с удовлетворением. Как и полагается убийце. Неужели тот красивый мальчик в углу со временем тоже превратится в такое страшилище? — Вам известно, как мы выжили пятьдесят лет назад? — внезапно интересуется у меня дознаватель, вполне миролюбиво, будто я снова в школе на уроках истории Империума. — Да… но… — невнятно бормочу я. — Мы выжили, потому что следовали правилам, — заканчивает свою мысль центурион. — И одним из них было: не выходить на улицу, когда от нас того требуется. — То есть… — начинаю я и тянусь, чтобы почесать переносицу, но мешают наручники, — выходить ночью нельзя, потому что по улицам разгуливает госпожа Чума? — Ночью на улице можно встретить кого-то похуже, — говорит дознаватель. — Именно поэтому беззащитной женщине лучше воздержаться от увлечения астрономией. Вот как. Империум заботится о благополучии своих граждан. Аве, Империум! Но я почти разочарована: где мои синяки, где побои и унижения? Да он, черт возьми, издевается! По бесстрастной физиономиии центуриона и не поймешь. С большим успехом я могла бы выискивать эмоции на лицах вычурных статуй, что наставлены на площадях или украшают фасады правительственных зданий. — У меня были с собой вещи, — напоминаю я. — Предметы первой необходимости… я… я собиралась сбежать. — Мы об этом осведомлены, — говорит центурион. — И куда же вы направлялись? — Я не знаю, — сдаюсь я. — Куда-то… куда-то подальше отсюда. У меня нет четкого ответа на этот вопрос. Единственное, в чем я была уверена, планируя свой побег, что мне нужно оказаться там, где меня не найдут, и меня устроило бы любое место, кроме центра «Продукции и репродукции». Опустевшие города, где люди вымерли во время пандемии, дикие леса, вересковые пустоши, сельскохозяйственные регионы или шахтерские поселки — что угодно. Впрочем, я все же добилась своего. Восемнадцатый день рождения я встретила в камере «Карсум Либертатис», а не на койке под чужим потным телом. — У вас не было никакого плана, — уличает меня центурион и, откинувшись на спинку стула, смотрит, как мне кажется, со снисхождением. — Это просто ребячество. Я взрываюсь. — Называйте как хотите! — восклицаю я. — Но я нарушила закон и должна быть заключена в тюрьму. Откуда вы знаете, что у меня нет сообщников, что я не готовила бунт? Быть может, я хотела встретиться со своими товарищами-заговорщиками? Он смеется — сдержанно, сухо, но это действительно смех, мне не почудилось. Что, по правде, само по себе удивительно. До этого момента я была уверена, что ему чуждо что-либо человеческое, даже злорадство. Я кошусь на мальчишку в углу, но он куда больше увлечен своими бумагами и предпочитает делать вид, что его с нами нет. Лишь на мгновение он поднимает глаза и стреляет взглядом в спину своего старшего товарища, пока тот продолжает смотреть на меня в упор. Мы будто играем в игру, правила которой мне непонятны. — Если вам так угодно, мисс Грейнджер, — я поражена, услышав от центуриона архаичное, устаревшее обращение, — побудьте гостьей «Карсум Либертатис». Возможно, небольшая экскурсия вас вразумит.