Смерть субъекта

В день, когда я впервые надеваю форму «Фациес Венена», идет сильный дождь, а всех нас выгоняют на плац. Я трясусь от холода и страха. И до смерти боюсь разоблачения. Я молюсь всем известным богам, прося уберечь меня от расплаты за жалкий обман, за дерзость и самонадеянность. Тогда я и вижу Драко Малфоя в первый раз в своей жизни. Он недавно получил повышение, но еще не успел стать легендой «Фациес Венена». Для меня, как и для других новобранцев, он лишь децурион, присматривающий кандидатов в личный отряд. Заложив руки за спину, он прохаживается мимо нас, выставленных, словно товар на рынке, не обращая внимания на бушующее ненастье. Неистовый ветер разбивается о его могучую фигуру, а короткие светлые волосы на непокрытой голове топорщатся частоколом. Я стою, опустив подбородок, чтобы капюшон плаща скрывал мое лицо. Мне уже известно, что безопаснее быть невидимкой, хоть я только учусь прятаться у всех на виду. Почему-то Драко останавливается именно возле меня. В поле зрения возникают его кирзовые сапоги, глянцево блестящие от дождя. — Имя, — говорит он, и я до последнего надеюсь, что обращается он не ко мне, а к моему соседу по строю. Ему приходится повторить. — Смотри прямо, когда с тобой разговаривают, — приказывает Драко Малфой. Я несмело поднимаю голову, и ветер орошает меня брызгами влаги. Я моргаю, не имея возможности протереть глаза. Нам полагается стоять ровно, иначе есть риск получить по физиономии или почкам. Я думаю: ублюдок меня раскусил, как-то приметил паршивую овцу в стаде наметанным взглядом. Мне конец. Я представляю, как жесткие руки децуриона вытаскивают меня из строя и швыряют в вязкую грязь. А следом он приставляет пистолет к моему затылку, вышибает мозги, и они смешиваются с серой жижей, затопившей плацдарм. — Войдешь в мой патрульный отряд, — вместо этого распоряжается Драко. Я почтительно кланяюсь. — Благодарю, господин, — говорю я. И уже вечером мне предоставляется шанс отблагодарить его по-настоящему.

***

В «Карсум Либертатис» тироны выполняют самую грязную работу — носятся по мелким поручениям, чистят камеры, кормят и обслуживают заключенных. Обслуживание подразумевает также и утилизацию тех, кто уже не жилец. Но большинство новобранцев считает, что лучше нянчиться с мертвецами, чем угодить в злосчастный патрульный отряд. Риск погибнуть от рук каких-нибудь нарушителей слишком велик, и львиная доля рекрутов просто не доживает до повышения. А я радуюсь, что вытянул этот жребий, ведь только патрульные «Фациес Венена» могут легально выходить на улицу ночью. Мне нравится ночь, ее звуки и запахи. Меня завораживает спящий город, кажущийся нарисованным, и бескрайний черный купол, раскинутый над мрачными махинами зданий. Я отстаю, засмотревшись на звезды. Никто не учит нас астрономии, но мне все равно любопытно посмотреть на ночное небо. В масштабе космоса наша жизнь представляется смешной и ничтожной. Я получаю тычок под лопатки от тирона, следующего за мной. Его явно не волнуют праздные философские размышления. Он стремится побыстрее «отмучаться» и вернуться в свою постель в общежитии. — Шевелись, дохляк! — раздраженно бурчит он. — Не загораживай проход. Стоит ли упоминать, что мои отношения с товарищами не сложились с самого начала или это и без того очевидно? Не знаю, что послужило тому причиной, — мое внезапное «везение» попасть в отряд или привычка держаться обособленно? Быть может, «стая» стремится изжить хилого товарища, быть может, другие подсознательно чувствуют во мне скрытый изъян. Меня не любят, гнобят и шпыняют. А я еще даже не стал «любимчиком» децуриона, впоследствии центуриона. Стану. Сегодня. Сейчас. Я ускоряю шаг. Обычно предпочитаю помалкивать, но все же размышляю, нужно ли мне огрызнуться в ответ, когда начинается заварушка. Все происходит так быстро, что я толком не понимаю, откуда взялись эти люди, — они словно воплотились из окружающей нас темноты. Тишину раздирают на куски звуки выстрелов, и следом тут же заходится тревожным воем сирена. Тирон, идущий за мной, падает, придавливая меня своим телом, а он крупный малый, и, вероятно, ему я и обязан чудесным спасением. Его туша загораживает меня от града осколков бомбы, взрывающейся рядом с нами. От хлопка закладывает уши, а яркая вспышка словно выжигает сетчатку. Я барахтаюсь под павшим товарищем, слепой и беспомощный. Сквозь низкую вибрацию у меня в голове доносится отдаленный голос децуриона: — Рассредоточиться! Они вооружены! Бах-бах-бах, — вторят ему выстрелы со всех сторон. Я пытаюсь дотянуться до оружия, но моя рука прижата к земле чужим телом, будто надгробной плитой. — Слезь с меня, — требую я. — Слезь с меня, гадина! Тирон не реагирует. Кое-как спихнув его в сторону и проморгавшись от пыли, я вижу в полумраке его лицо, искаженное маской предсмертной муки. На его губах пузырится кровавая пена, а застывшие глаза устремлены в пустоту. Меня не пугают покойники. Я видал их достаточно и знаю: от живых будет побольше проблем. Одна из темных фигур приближается ко мне, и я стреляю прежде, чем успеваю что-то осмыслить. Почти карикатурно тощий, грязный человек валится наземь, и железный прут, которым он, судя по всему, планировал проломить мне череп, со звоном падает из его рук. Я вскакиваю и оглядываюсь: пока я разлеживался здесь, сражение переместилось дальше по улице, оттуда доносятся пальба, ругань и грохот, перемежающиеся с заунывным воплем сирены. Я двигаюсь на вспышки выстрелов, осторожно прижимаясь к стенам зданий, оценивая обстановку. Мой путь усеян телами — некоторые, такие же чумазые, как убитый мной, наверное, бунтовщики, другие же — мои товарищи, о чем говорят тускло мерцающие в отсветах боя нашивки на форме. Я не испытываю сожаления. Смерть — это всего лишь смерть. Она далеко не худшее, что может с тобой приключиться. Меня куда сильнее беспокоит, сколько еще неприятелей таится во мраке? Выстою ли я против них, если все остальные члены нашего отряда погибли? Дождусь ли прибытия подкрепления? Вскоре я нахожу децуриона Малфоя. Укрывшись за киоском, где днем продают лимонад и прохладительные напитки, он отстреливается от незримого во мраке противника. Позабыв об осторожности, я бегу к нему и налетаю на кого-то по пути. Меня обдает зловонием немытого, гниющего тела, человеческих жидкостей, пота и мочи. Липкие руки шарят по моей униформе, пытаясь опознать, кто перед ним, и, заключив, что я один из «Фациес Венена», враг шипит по-звериному. В воздухе свистит занесенное лезвие, но я уворачиваюсь в последний момент. Я стреляю почти вслепую, и нападающий пятится назад, зажимая руками дыру в груди. Становится тихо. Все звуки рассеиваются дымком, вьющимся у дула моего пистолета. Сирена тоже смолкает. Луч фонаря децуриона падает на тело поверженного противника у моих ног, прежде чем скользнуть вверх, к моему лицу. В тусклом свете я вижу жуткую рану у командира на шее. Его губы, горло и воротник кителя вымазаны в крови. Непостижимо, что с такой раной он еще жив. — Спасибо, — говорит он с волчьей усмешкой. Он шагает ко мне, но его колени подгибаются, и только мое вовремя подставленное плечо уберегает его от падения. Я помогаю децуриону принять сидячее положение у стены киоска. — Не думал, что уцелеешь именно ты, — делится командир. Глаза децуриона закрываются сами собой; заметно, каких усилий ему стоит не провалиться в забытье. Теперь мне по-настоящему страшно. Я боюсь, что он умрет на моих руках, и я останусь один на один с темнотой и всем, что в ней может таиться. Бросив взгляд вверх, я замечаю, что горошинки звезд скрыли плотные тучи. — Молодец, юнец, — натужным шепотом говорит командир. — Я этого не забуду. — Это мой долг, господин, — заверяю я, да только он меня уже не слышит. Забудешь, — отвечаю я про себя. Если узнаешь, кто я, то первый же сдерешь с меня шкуру.

***

В благодарность Драко Малфой становится моим другом, насколько это возможно в рядах «Фациес Венена», где все только и думают, как подсидеть товарища, чтобы продвинуться по службе. Драко по-своему меня опекает и делится опытом. Больше года мы проводим вместе все условно свободное время. Я присматриваюсь и прислушиваюсь, оцениваю каждое слово наставника на предмет малейшей крамолы. Он оказывается остер на язык, но пока мне решительно нечего доложить куратору. Вряд ли старику интересны саркастичные комментарии Малфоя о наших коллегах. За это время Драко повышают до центуриона, а после меня делают сразу оптио. И я все чаще жалею, что отказался от совместного распития спиртного по случаю своего повышения. Быть может… алкоголь развязал бы ему язык? Вскоре такая возможность представляется снова. Накануне мы допрашиваем мужчину, обвиняемого в убийстве женщины в центре «Продукции и репродукции». Драко с ним не церемонится, да и сам я испытываю непреодолимое желание бросить протокол и размять кулаки. Хуже всего, что выродок нас не боится. Он не раскаивается. Он улыбается ртом, полным кровавых слюней и ошметков зубов. Я думаю, что он не в себе, но моему наставнику известно больше. Поэтому ночью Драко Малфой приходит ко мне. Грубейшее нарушение правил. Руководство «Фациес Венена» остерегается морального разложения в своих рядах, отчего мы живем в отдельных комнатах, больше напоминающих тюремные камеры или монастырские кельи. Нам нельзя наносить визиты своим товарищам. Эти правила едины для всех, независимо от положения. Словом, Драко страшно рискует. Но он еще и приносит с собой бутылку того пойла из дубовой коры, что производят в северных сельскохозяйственных регионах. — Господин, — испуганно лепечу я, — вам не… — Тс-с-с, — обрывает меня он и по-хозяйски плюхается на жесткую койку, словно это его комната, а я тут гость. Я забиваюсь в дальний угол, обхватывая себя руками, и прислушиваюсь к звукам снаружи — не выйдет ли сейчас на ночной обход комендант. Драко протягивает мне бутылку. Я веду подбородком, отказываясь. Я улавливаю запах, исходящий, как от моего наставника, так и от напитка, из чего заключаю, что по пути сюда центурион уже успел основательно к нему приложиться. — Что случилось, господин? — тихо спрашиваю я. Он делает глоток, прежде чем ответить. — Его отпускают, — однозначно роняет он. — Кого, господин? — Юнец, — строго говорит мой наставник, — пожалуйста, хоть сейчас обойдемся без официоза. Я сглатываю ком в горле. Он просит о невозможном. В таких обстоятельствах, в темноте, наедине, называть друг друга по именам слишком интимно. Зачем нам вообще эти дурацкие имена, когда у нас есть наши звания? За ними куда легче прятаться. — Кого? — повторяю я, так и не осмелившись произнести имя. Я чувствую его взгляд и виновато поджимаю губы. Я не могу. Мне очень жаль. — Урода, убившего ту девушку, — отвечает Драко после паузы, — отпускают. — Но как это возможно?! — вырывается у меня, и вот теперь я готов и сам припасть к бутылке. — Его преступление не подразумевает послаблений, только смертный приговор… — Указание свыше, — скривившись, говорит мой наставник. — Конечно, никто ничего не объясняет, но приказ подписан куратором. Поговаривают, что он его дальний родственник. Не знаю, правда ли, но это бы все объяснило. И мне сделали дисциплинарный выговор за неподобающее обращение с заключенным во время допроса. Я едва сдерживаю злорадную улыбку на этих словах. «Неподобающее обращение»! Как правило, никому вообще нет дела до арестантов, а тот человек заслуживал куда худшего. Подумаешь, выбитые зубы! Я там был. Я все записал: обвиняемый не только убил ту несчастную девушку, придушив во время соития, он надругался над ее трупом. Я ошибся — он не был сумасшедшим. Он знал, что неприкосновенен. Я сам выхватываю бутылку из рук Драко и лакаю алкоголь по-собачьи. Жидкость горькая и жжет язык. Мне хочется сплюнуть ее, но я силой заставляю себя проглотить, как глотаю омерзительную правду. Лицемерие! Ложь! Аве, Империум! — Не нравится, — подмечает Драко и слегка улыбается. Эта улыбка многого стоит, улыбка того, кто чувствует те же гнев и смятение, что и я. — И зачем только люди пьют спиртное, если это такая дрянь? — сетую я. — Чтобы забыться, — философски заключает Драко, — чтобы забыться. Он тоже пьет, и я запрещаю себе думать о том, что это почти поцелуй, ведь до того горлышка касались мои губы. За подобные вещи простые люди отправляются в шахты, а члены «Фациес Венена» к расстрельной стене. — Что его ждет? — спрашиваю я, чтобы отвлечься от этих мыслей. — Его сошлют из столицы работать на ферме, — говорит мой наставник. — Но разве это наказание? — Нет, точно нет, — вздыхаю я. Драко откидывает голову и, опершись затылком о стену, задумчиво крутит бутылку в руках. Его кольцо скребет по стеклу, он стаскивает его с пальца и взвешивает в ладони. Я думаю, что сейчас ему хочется затолкать этот перстень в глотку куратору. Мне тоже. — Я могу… — вслух рассуждает Драко, — могу навести справки, где находится эта ферма и кто будет сопровождать гаденыша. Кем бы ни были его родственники, что они сделают, если с ним, например, в дороге произойдет несчастный случай? — Нет, господин, не вздумайте! — вырывается у меня. Моя бурная реакция лишь веселит Драко, но улыбка быстро сходит с его лица, сменяясь крайней решимостью. — Этой бедной девочке было всего восемнадцать, — жестко говорит он, словно я не знаком с материалами дела. — Она была совсем ребенком и уж точно не заслужила того, что он с ней сделал. — Да, господин, — соглашаюсь я, — но если он и правда имеет… хорошие связи, вам этого не простят. Куратор… — я вовремя затыкаюсь, осознав, что ступаю на опасную территорию. Я чуть не говорю, что куратор только того и ждет, — весомой причины разобраться с центурионом Малфоем. Несогласие с прямым приказом точно сочтут за бунт. — Куратор не простит, — заканчиваю я. — Да пошел он к дьяволу, — выплевывает Драко. — Если кто и заслуживает смерти, так этот выродок. Не для того мы служим «Фациес Венена», чтобы выбивать признания из жалких воришек, изнаночников или однодневных бунтовщиков с самопальными бомбами, Ливий. Мы должны бороться за правду. Иначе… иначе мы занимаемся чем-то не тем. Я зажимаю ему руками рот, прежде чем он скажет что-нибудь еще и подпишет себе смертный приговор, и тут же пугаюсь своего порыва. Нам запрещено прикасаться друг к другу. Я чувствую под пальцами шероховатость и жар его губ и оказываюсь недопустимо близко. Мне страшно взглянуть на Драко и я жмурюсь, ожидая вполне заслуженной оплеухи. Он не бьет меня, хотя стоило бы, а довольно мягко отцепляет от себя мои кисти. — Простите, — быстро говорю я и прошу: — Пожалуйста, не делайте глупостей. Он молчит и смотрит на меня в темноте.

***

«Карсум Либертатис» гудит, подобно пчелиному улью: утром доставили любовницу Деция Мануция. И не абы кого, а популярную актрису, чьи имя, внушительный бюст и широкие бедра известны каждому. Эти примечательные бедра не только вытолкали из плодоносного чрева пятерых детей, но и стали предметом влажных фантазий, наверное, всего мужского населения Империума. Кроме меня. (Как по мне, актриса уже старовата и выглядит слишком потрепанной, чтобы и дальше играть юных девочек в новых кинокартинах. Кстати, мой наставник тоже от нее не в восторге). Разумеется, она все отрицает, а обвинение в порочной связи с таким слизняком, как Деций Мануций, воспринимает за оскорбление. На допросе она ведет себя, словно на съемочной площадке: театрально промокает глаза платочком и заламывает руки. Она произносит слова с таким драматическим пафосом, что едва не выводит Драко Малфоя из себя. На моей памяти он никогда не бил женщин, и актриса чуть не становится исключением из его личного кодекса чести. После того, как ее уводят, он измученно откидывается на спинку стула и поворачивает профиль ко мне. — За что нам это? — сетует он, и в ответ я лишь развожу руками. Но это еще не конец. Вместо Деция, вызванного на повторный допрос, в дверях возникает величавая фигура куратора. Он опускается на место, где обычно сидят арестанты, и, сложив морщинистые кисти на столе, строго глядит на центуриона Малфоя. — Зачем вы допрашивали актрису? — интересуется куратор, опустив приветствие. — Обвиняемый Мануций указал на нее, — отчитывается Драко. — Мы обязаны были проверить. — С каких пор слова жалкого изнаночника имеют вес? — обрывает старик. — Он уже давно должен быть в шахтах, а вам не престало запугивать законопослушных граждан. Мало того, что госпожа Тиберис, — известная персона и деятель искусства, так еще и супруга министра образования. Чем вы заняты, Малфой? Зачем вы превращаете свою службу в балаган? Я почти слышу скрип зубов Драко. По правде, я восхищаюсь сдержанностью моего наставника. На его месте, я давно бы взорвался. Особенно после того случая с убийцей девчонки из центра «Продукции и репродукции». С тех пор гнев бродит в нем, как вино в бочке. — Мне жаль, господин, — вместо этого говорит он. — Мы разберемся с этим в скорейшем времени. Куратор удовлетворенно кивает, но не уходит. Нет необходимости быть гением дедукции, чтобы понимать: он здесь не ради актрисы и Деция Мануция. Тут что-то другое. Что-то, что пока ускользает от моего внимания. Честно говоря, я предпочел бы и дальше оставаться в неведении, а лучше и вовсе убрался бы отсюда подальше. Я не хочу присутствовать при этом разговоре, но и смыться не вправе. Пусть от меня никакой пользы, я все же не имею права бросать своего наставника на растерзание куратору. — Господин, — начинает Драко после паузы, — раз вы здесь, могу ли я задать вам вопрос? — Конечно, — благословляет старик. — Почему вы отклонили мое прошение перевести заключенную Грейнджер в центр «Продукции и репродукции»? Что? Мой рот открывается сам собой. Я не имею представления, о чем идет речь. Зачем вообще подавать какое-то прошение? Мне казалось, что с той сумасбродной девчонкой все уже решено: она провела ночь в камере, как и хотела, а дальше отправится туда, где ей самое место. Ужасы тюрьмы должны были преподать ей урок и приструнить ее мятежный дух. Но у куратора совсем другие планы на ее счет. — Я настаиваю на смертном приговоре для Гермионы Грейнджер, — припечатывает он. Самоконтроль Драко все-таки дает трещину. — Это немыслимо! — возмущается он. — Строгость наказания не соответствует ее проступку. Вы в своем уме, господин? Вы не имеете права приговаривать к смерти фертильную женщину только по собственной прихоти! Взгляд куратора режет, как нож, и хоть предназначается он не мне, но ранит меня заодно. — Вы забываетесь, друг мой, — тихо и вкрадчиво говорит старик. — Это вовсе не моя «прихоть», как вы изволите выражаться, центурион Малфой. Мы обязаны пожертвовать одной женщиной, чтобы не потерять куда больше. Пример Гермионы Грейнджер станет поучительным для других. Прежде мы слишком на многое закрывали глаза, но с этим нужно заканчивать. Вы отпустите ее, а она станет и дальше распространять яд своего смутьянства, отравляя все вокруг. И в следующий раз к вам попадет уже сотня таких Гермион, которые, насмотревшись на нее, решат, что и им все простится. — Это жестоко, — беспомощно бормочет Драко. Его плечи опускаются, а голова клонится вниз. Он сломлен. И у атлантов есть уязвимости. Куратор перегибается через стол, и я пугаюсь, что сейчас он для пущего эффекта пропишет моему наставнику по лицу, но старик хватает Драко за руку и вздергивает ее, чтобы кольцо с орлом оказалось на уровне его глаз. — Вы достигли таких высот, потому что всегда правильно расставляли приоритеты, — говорит куратор. — Не разочаровывайте меня. Лишившись опоры, кисть Драко падает на стол, и перстень бряцает по металлу. Центурион молчит. Ему нечего ответить, или, что более вероятно, он не может позволить себе этого в присутствии постороннего лица. Моего лица. Теперь куратор смотрит на меня — долго, испытующе. «Моя цена останется прежней», — как бы напоминает он. — Завтра Гермиона Грейнджер должна быть мертва, — говорит старик. — Или у вас будут неприятности, центурион Малфой. Когда за ним закрывается дверь, мне стоит огромных усилий остаться на месте. Мне хочется приблизиться к Драко и жестом ли, словом, но хоть как-то выразить свою солидарность. Сказать, что и я в ужасе от жестокости старого ублюдка. Сказать… Ложь. На самом деле я думаю, что Гермиона Грейнджер и ее грошовый протест не стоят головы центуриона Драко Малфоя. Только сам он считает иначе. — Он оправдал убийцу, но жаждет смерти невинной девчонки, — озвучивает он. — Вы обязаны исполнить этот приказ, — говорю я, а следующие слова вырывается у меня против воли: — Пожалуйста, господин… — Я сам решу, что мне делать, — отрезает Драко.