Июньская тоска

      Два месяца. Шестьдесят дней пустых обещаний и унизительных оправданий в бухгалтерии «ВекторСтальСервис». Два месяца Валерия существовала на остатки сбережений и кредиты, глядя, как дочь отказывается от школьных экскурсий, а холодильник пустеет с пугающей скоростью. Нижний Новгород, 1998 год. Не Москва, где хоть шанс есть, не Питер с его туманами, а серый, пропитанный выхлопами и равнодушием промышленный гигант.       Она пошла к начальству – не просить, а требовать. Кабинет директора по кадрам, Свиридова, пахло дорогим кожаным креслом и презрением. Он выслушал ее тираду о Трудовом кодексе, о голодном ребенке, о честно отработанных часах, не отрывая взгляда от монитора с какими-то графиками. Когда Валерия замолчала, задыхаясь от гнева и бессилия, он медленно поднял на нее холодные глаза.       Свиридов: «Валерия Викторовна, ситуация в компании сложная. Кризис. Вы либо продолжаете работать и ждете, когда все наладится, либо…»       Он развел руками, жест был отточенным, привычным.       Свиридов: «…пишете заявление по собственному. На ваше место очередь.»       Она почувствовала, как земля уходит из-под ног.       Валерия: «По собственному»?       После восьми лет? Без выходного пособия? Без копейки? Гнев сменился ледяной пустотой. Она видела себя со стороны: измученное лицо, дешевый костюм, дрожащие руки. Жалкая, ненужная вещь.       Валерия: «Хорошо. Я ухожу. Сейчас.»       Свиридов кивнул, словно ожидал именно этого.       Свиридов: «Заявление на стол. Расчет – по мере возможности.»       Возможности, как она поняла, не предвиделось. Расчетный лист с жирным нулем и подписью главбуха стал ее последним документом на «ВекторСтальСервис». Она вышла в промозглый ноябрьский вечер, неся в старой сумке лишь чашку с кактусом и фотографию дочери. Путь домой лежал через старые кварталы, мимо обшарпанных пятиэтажек и глухих подворотен, пропитанных запахом сырости, пива и чего-то еще – затхлого, неживого. Фонари горели через один, оставляя глубокие колодцы тьмы. Она закуталась в поношенное пальто, ускорила шаг. Мысли путались: где искать работу? Как платить за квартиру? Что сказать Насте?       Тень на стене метнулась. Прежде чем она успела вскрикнуть, что-то тяжелое и вонючее накрыло ей голову, перекрывая дыхание. Ее схватили, подняли как мешок. Отчаянные попытки вырваться разбились о железную хватку нескольких пар рук. Удар в солнечное сплетение вышиб весь воздух. Еще один – по голове. И мир растворился в черной, бездонной смоле.       Сознание вернулось волнообразно, отливая холодной болью. Сначала она почувствовала леденящий камень под спиной. Потом – всепроникающий запах сырости, плесени, хлорки и… железа. Крови. Ее крови. Валерия попыталась пошевелиться. Ничего. Абсолютная неподвижность. Она открыла глаза, но мир был мутным, расплывчатым. Подвал. Низкий сводчатый потолок, заляпанный чем-то темным. Тусклая лампочка без плафона где-то в стороне бросала дрожащие тени. Она попыталась поднять голову. Не вышло. Повернуть голову? Тоже.       Паника, острая и дикая, ударила в виски. Она попыталась крикнуть. Из горла вырвался лишь хриплый, булькающий стон. Язык… его не было! Во рту – пустота, влажная, кровавая яма, где раньше были зубы и язык. Она закатила глаза, пытаясь увидеть свое тело. И тогда ужас, настоящий, вселенский, парализующий ужас, охватил ее полностью.       Рук не было. Ног не было. Только культи, туго перетянутые чем-то темным, резиновым, может быть. Кровь просачивалась сквозь повязки, растекаясь липкими лужицами по холодному камню. Она была ампутированной куклой, брошенной на плиту подвала. Безгласной. Беззубой. Беззащитной.       В поле ее ограниченного зрения вошли ноги. Мужские ноги в грязных рабочих ботинках. Потом еще. Пятеро. Они стояли молча, смотря на нее свысока. На лицах – дешевые резиновые маски: клоун, свинья, волк, старик, уродливо улыбающийся смайл. Глаза в прорезях были плоскими, мертвыми. Лишенными всего человеческого. И еще она увидела нечто, от чего сознание поплыло снова, но наркотик, уже циркулирующий в ее крови, не давал отключиться. Между ног у каждого торчали огромные, гипертрофированные, отвратительно-гладкие фаллосы. Неестественные. Чудовищные.       Где-то справа зажужжала видеокамера на штативе. Красный огонек замигал, как глаз циклопа.       Голос из-под маски Клоуна: «Начинаем!»       Он был лишен интонаций, как голос диктора, объявляющего погоду.       Они набросились на нее не как люди, а как механизмы, запрограммированные на причинение максимальной боли и унижения. Огромные члены вонзались в нее – в то немногое, что осталось от ее женского естества, в кровавые раны культей, в ротовую яму. Движения были резкими, грубыми, методичными. Боль была всепоглощающей, огненной волной, захлестывающей с головой. Она задыхалась от собственных хрипов, от крови, стекающей в горло, от нечеловеческого запаха пота и спермы. Слезы текли непрерывным потоком, смешиваясь с кровью и слизью. Ее тело дергалось в конвульсиях под их напором, но удержать его было невозможно. Она была мясом на разделочном столе. Камера жужжала, фиксируя каждый момент ее невообразимого падения. Ее крики были лишь бульканьем и хлюпаньем. Мысли распались. Осталась только чистая, первобытная агония. И страх. Всепроникающий, леденящий страх.       Когда пятеро отошли, источенные и довольные, ее тело представляло собой кровавое месиво. Боль была таким же фоном, как мерцание лампочки. Но сознание, подпитываемое чем-то едким, введенным через иглу в культю, оставалось кристально ясным. Ясным до ужаса.       Подошли еще двое. Новые маски: крыса и ворон. Такие же огромные члены. Один (Крыса) подошел к ее животу. Его пальцы, грубые, в грязных перчатках, впились в кожу вокруг ее пупка. Она почувствовала давление, растяжение, а затем – невыразимую боль разрыва. Он буквально разорвал пупок, втискивая туда свой огромный член. Кровь хлынула ручьем. Он двигался, ввинчиваясь в рану, разрывая ткани глубже. Каждый толчок был ударом раскаленного лома в живот. Валерия закатила глаза, ее тело выгнулось в немой судороге. Из горла вырывались лишь клокочущие вопли отчаяния, которые никто не мог услышать. Когда он кончил, выплескивая липкую жидкость прямо в кровавую воронку ее живота, она думала, что умрет. Но нет.       Ворон молча перевернул ее на живот. Камень впился в лицо. Она увидела только грязный пол и тени. Затем – пронзительный, сводящий с ума визг дрели. Не строительной. Меньше. Острее. Хирургической? Он приставил ее к ее спине, чуть ниже лопаток. И начал сверлить. Боль была такой, что мир на мгновение побелел. Она чувствовала, как металлическое жало вгрызается в плоть, в кость, разрывая нервы, раздвигая мышцы. Скрип, хруст, жжение. И вдруг – провал. Дрель прошла насквозь. Воздух свистел в свежей дыре размером с кулак. Прежде чем она осознала весь ужас этого, Ворон вставил в эту дыру свой член. Насилие продолжалось. Теперь внутри ее спины. Боль была космической, нереальной. Она плакала беззвучно, слюна и кровь растекались по камню под ее лицом. Он кончил туда же, в свежую рану. Ощущение горячей липкой жидкости, заливающейся внутрь ее тела, заставило ее содрогнуться в последней судороге отвращения.       Она все еще не теряла сознания. Наркотик работал слишком хорошо. Она лежала, превращенная в изуродованную, окровавленную развалину, дышала хрипло, каждое дыхание приносило новую волну боли. Она молилась только об одном – о конце.       К ней подошел Клоун. Он наклонился. В его глазах не было ничего. Пустота. Он взял ее голову своими сильными руками, зафиксировал. Затем – резкий, мощный удар кулаком снизу в подбородок. Раздался отвратительный хруст. Нижняя челюсть отломилась, повисла на коже и мышцах. Боль была краткой, оглушительной вспышкой, сменившейся онемением. Она не могла закрыть рот. Он зиял кровавой дырой.       Клоун достал свой член. Все еще огромный, блестящий от крови и чужой спермы. Он поднес его к ее зияющему, беззубому, сломанному рту. Вставил. Глубже. Еще глубже. Он заполнил все пространство, упершись в глотку. Валерия почувствовала позыв к рвоте, но ее тело было слишком измучено, чтобы среагировать. Затем его рука в грязной перчатке закрыла ей нос. Плотно. Намертво.       Воздух перестал поступать.       Сначала – паника. Дикая, животная. Она попыталась дернуться, но ее тело было обрубком. Попыталась вдохнуть ртом, но он был наглухо забит резиной. В легких горело. Сознание начало сужаться, как туннель. В ушах зазвенело. Тени подвала поплыли. Внезапно, сквозь невыносимую боль и ужас, мелькнуло что-то светлое. Настя. Улыбка дочери. Солнечный день в парке. Пение птиц… Как давно это было? Как же давно…       Потом свет погас. Звон сменился гулом, потом – тишиной. Абсолютной. Темнота накрыла с головой. Последняя мысль была не о боли, не о страхе. Оно была о том, что Настя так и не узнает. Никогда не узнает, куда пропала мама.       Ее тело обмякло. Глаза остекленели. Красный огонек камеры погас.       Клоун вынул член, оставив рот Валерии мерзко открытым. Он кивнул остальным. Маски смотрели на обезображенный труп без эмоций.       Клоун: «Выключай. Готово.»       В подвал вошли двое других людей. Не в масках, но лица скрывали медицинские шапочки и респираторы. Они несли металлические чемоданчики и скальпели. Хирурги черного рынка. Их интересовало только то, что можно продать: почки, печень, сердце, роговицы глаз. То, что уцелело. То, что не было изуродовано. Они работали быстро, профессионально, отрезая куски от того, что еще недавно было Валерией Викторовной. Металл звенел о металл, слышалось хлюпанье разрезаемых тканей.       Пока они работали, Клоун вынул кассету из камеры.       Клоун: «Этот снёф уйдет за хорошие деньги. Эксклюзив.»       Остатки – то, что не представляло ценности для трансплантологии или извращенных коллекционеров – сбросили в большую пластиковую бочку. Туда же вылили канистру едкой, дымящейся жидкости. Кислота зашипела, пожирая плоть, кости, волосы. Вонь стояла невыносимая – химическая, сладковато-трупная. Через несколько часов в бочке останется лишь мутный, бурый раствор. Его выльют в канализацию где-нибудь на промзоне. Никакой могилы. Никаких следов.       Нижний Новгород спал. Где-то в теплой квартире дочь Валерии, Настя, ворочалась во сне, не зная, что ее мир рухнул навсегда. А в темных торговых России уже могла появиться новая запись. Под заголовком «Бухгалтерша. Полный фарш. Россия, 1998». И кто-то, где-то, заплатил бы за это большие деньги.