Глубже кода

10:27. “Eden Complex”. Кабинет тестов. Комната похожа не на класс, а на лабораторию. Белые панели. Мягкий свет. Ни одной тени. Всё стерильно до прозрачности — как будто дети здесь не играют, а проходят отбор в министерство. В центре — круглый стол. На нём планшеты, цветные блоки, карточки с изображениями, какие-то тонкие сенсорные перчатки. За столом — трое. Психолог, педагог и IT-специалист. Все выглядят так, будто готовы принять участие в совете безопасности ООН. В дверях появляется ассистент — тот самый, что едва не получил сердечный приступ минутой раньше. Он всё ещё белее стены. В руках у него — планшет с анкетой. Рядом — маленькая фигура в чёрной кожанке. Её плечи расправлены, шаг уверенный. Глаза — тёмно-карие, с холодным прищуром Шоу, но с тем самым взглядом, каким Рут когда-то вырубала президентов: мягко, вежливо, но без единого шанса выжить. Ассистент останавливается. — Это… э-э… мисс Андреа. Психолог улыбается: — Замечательно. Спасибо, мистер… — Я останусь, — быстро говорит он. — Простите? Он кашляет, явно выдумывая на ходу: — Я просто… хотел бы наблюдать. Чтобы потом… — он нервно ищет слова, — ...информировать родителей о деталях процедуры. Часто спрашивают. Педагог смотрит на него с лёгким недоумением. — Обычно это не требуется. — В этот раз требуется, — твёрдо говорит он. И всё. Больше никто не спорит. Потому что в его взгляде всё ещё отпечаток того момента, когда женщина с позывным Шоу держала его на прицеле. Он садится в угол, спиной к стене, как телохранитель. Энди мельком на него смотрит и слегка ухмыляется. Понимает всё. Не выдала бы даже под пытками. Психолог поворачивается к ней. — Здравствуй, Андреа. Тебя можно так называть? — Да, но мама говорит, что полное имя используют, когда ругают. Так что, можно просто Энди. — Хорошо, Энди. — женщина улыбается. — Сейчас мы поиграем в несколько игр. Посмотрим, как ты думаешь, как замечаешь детали. Ладно? — Я готова. — коротко, чётко. Тон — почти военный. Педагог достаёт карточки. — Что ты видишь на этой картинке? На карточке — дом, дерево и девочка с воздушным змеем. Энди смотрит секунду. — У неё ветер дует слева. — Почему ты так думаешь? — Потому что у змея угол тени под 40°, значит, солнце справа. Психолог с педагогом переглядываются. — А что делает девочка? — Стоит не там, где надо. Если ветер под таким углом, змею не хватит высоты. Педагог записывает что-то в планшет. — Хорошо. Тогда покажи, где бы ты стояла. Энди подходит, поворачивает картинку, ставит пальчик в другое место. — Тут. Ещё можно поменять руку. Иначе шнур запутается. IT-специалист чуть приподнимает бровь. — Перед нами, кажется, маленький инженер. Энди гордо: — Я не инженер. Я командир. — Командир чего? — Армии, когда вырасту. Следующее задание — собрать последовательность картинок: «мальчик разбил вазу — мама злится — мальчик плачет — мама обнимает». Психолог: — Расскажи, что здесь происходит. Энди изучает карточки долго, серьёзно. — Этот мальчик плохо соврал. — Почему ты так думаешь? — Он держит руки за спиной, значит, прячет стекло. Но мама уже знает. Потому что, если бы не знала, не стояла бы так близко. У неё обувь направлена к нему. Это значит — она готова к действию. Психолог моргает. — То есть мама… — Победила. — спокойно заключает девочка. Пауза. Взрослые переглядываются. Психолог пытается не улыбнуться. — А что потом? — Она его обняла. Это хорошая стратегия. — Почему? — Потому что он теперь боится не наказания, а разочаровать её. Это сильнее. Тишина. Ассистент кашляет. Он нервничает сильнее, чем комиссия. Следующий тест — блоки. Цветные фигуры, узор которых нужно повторить. Андреа садится. Руки ловкие, движения быстрые. Первые три узора делает без ошибки. На четвёртом останавливается. Педагог: — Трудно? — Нет. Просто вы дали неправильный образец. — Простите? Она показывает на блок. — Этот должен быть синим. У вас на схеме ошибка. Синие и зелёные не могут стоять рядом, если хотите симметрию. Педагог наклоняется, проверяет. Ошибки нет. Но ребёнок продолжает смотреть уверенно. — У тебя хорошее чувство порядка. — У меня мама детектив и мама хакер. Я не могу быть беспорядочной. Дальше — цифровой тест. На экране вспыхивают простые задачи: последовательности чисел, картинки. Энди сосредоточена. Ей всего три года, а выражение лица взрослое. Иногда тихо шепчет: «так, если 2, значит, потом 4». Психологу начинает казаться, что она наблюдает за маленькой машиной, запрограммированной на идею «понять всё». Через двадцать минут тест заканчивается. Психолог выключает планшет. Педагог делает заметки. IT-специалист смотрит на экран, где отображаются результаты в процентах. И показательно замолкает. — Что? — спрашивает психолог. Он поворачивает экран. На нём таблица. Показатели на ней зашкаливают. Некоторые тесты просто выдали ошибку «вне диапазона». Психолог подаётся вперёд: — У нас так не бывает. IT-специалист растерянно хмыкает. — Ну… теперь бывает. Педагог, всё ещё держащая планшет, наконец говорит: — Может, повторим часть заданий позже? — Зачем? — спокойно спрашивает Энди. Психолог улыбается чуть мягче. — Просто хотим убедиться, что ты не устала. — Я не устаю, — уверенно отвечает она. — Я Шоу. Ассистент тихо выдыхает в углу. Он всё ещё напряжён, но впервые улыбается краем губ. Энди поворачивается и подмигивает ему. Он кивает — понимает сигнал: всё под контролем. Через несколько минут комиссия поднимается. Психолог говорит формально, но с теплом: — Благодарим тебя, Андреа. Ты справилась прекрасно. — Можно я спрошу? — говорит девочка. — Конечно. — Если я пройду, у вас тут есть тренировки? — Тренировки? — Ну, по выживанию. Мама говорит, если хочешь быть умным, но живым — нужно тренироваться. Психолог моргает. — Мы обучаем… командной работе и самоконтролю. Энди кивает. — Тоже полезно. Она спрыгивает со стула, расправляет куртку, как мама, и говорит серьёзно: — Передайте маме Рут, что всё прошло успешно. И скажите, что я не взломала систему. Пока. Ассистент чуть не подавился воздухом. Психолог просто моргнула. — Ты можешь идти, милая, — сказала она. Ассистент уже стоял у двери, не приближаясь. Глаза следили за каждым шагом девочки, будто она — секретное досье на ножках. Энди, проходя мимо, тихо сказала ему: — Всё хорошо, мистер Оуэн. Я не упаду. Он тихо ответил: — Я знаю, мисс Гроувс-Шоу. Но мне всё равно приказано следить. Она усмехнулась. — Приказано кем? — Взглядом вашей мамы. За дверью коридор залит светом. Маленькая фигура в чёрной куртке идёт вперёд, как будто на разведку. "Охранник" шагает следом. И где-то там, в другом конце здания, Самин Шоу сидит напротив директрисы, поправляет рукав куртки и думает: "Если она хоть раз заплачет — ‘Eden Complex’ закроется насильственным путём." А на мониторе RootNet тихо фиксирует: “Новая единица. Код: ANDREA-Ω. Потенциал: превышает ожидаемый.” 10:47. Кабинет директора. Кабинет больше похож на переговорную в штаб-квартире ООН, чем на место, где решают судьбу трёхлетних детей. Стеклянный стол. Мягкое нейтральное освещение. В воздухе запах дорогого кофе и стерильности — как будто сюда нельзя заносить эмоции. На стене висит панель RootNet Education Access. Шоу отметила её взглядом: тонкий намёк на то, что Рут и здесь приложила руку. Конечно. Директриса Селеста Марлоу сидит напротив. Спина прямая, движения чёткие, голос мягкий, но в нём есть тот тон, которым обычно пользуются следователи или дипломаты: вежливо, но под протокол. Шоу сидит. Руки скрещены. Кобура чуть выглядывает из-под кожанки. Она не собирается притворяться кем-то другим даже ради садика. — Миссис Шоу, — начинает Марлоу, — позвольте поблагодарить вас за визит. Я понимаю, что у вас насыщенная жизнь. Шоу кивает. — Да, особенно с тех пор, как перестала стрелять в людей. Директриса моргает. — Простите? — Полиция. Работа. Много бумажной волокиты, мало смысла. — Пауза. — Продолжайте. Миссис Марлоу делает пометку в планшете, как будто пытается понять, это сарказм или симптом. — Итак. Я бы хотела уточнить несколько деталей о детстве Андреа. — Её детстве? Оно пока длится. — Я имею в виду первые годы. С кем она проводила больше времени? — С семьёй. — просто отвечает Шоу. — Со взрослыми? — Да. — Детей в окружении не было? — Только Беар. Но он собака. — Простите, кто? — Охранник. И член семьи. Говорит мало, слушает хорошо. Миссис Марлоу улыбается с усилием. — Я поняла. И как Андреа относится к животным? — Лучше, чем к людям. — Почему вы так думаете? — Потому что люди задают слишком много вопросов. Неловкая пауза. Директриса решает сменить тему. — Расскажите немного об её характере. — Характер? — Шоу хмыкает. — Упрямая. Любопытная. Иногда делает вид, что слушает, а на самом деле уже делает по-своему. — Это типично для возраста. — Нет, это типично для фамилии Гроувс. Директриса поднимает взгляд. — Значит, она больше похожа на вашу супругу? Шоу прищуривается. — Я бы сказала… стратегическая смесь. — А вы с супругой... — осторожно начинает директриса, — ...используете какие-то особые методы воспитания? Шоу поднимает бровь. Медленно. Как будто этот вопрос — диагноз директору, а не ей. — Особые методы? — повторяет она. Голос ровный, сухой. — Да. Называются «здравая логика» и «не будь идиотом». Директриса моргает, но Шоу не прекращает: — Рут учит её читать раньше, чем это нужно. — Я — не лезть туда, где написано "не лезть". Пауза. Шоу чуть поворачивает голову: — Если вы про йогу для младенцев или хоровые медитации — нет, мы так не делаем. Мы… нормальные. Директриса пытается уточнить: — То есть… никаких специальных техник? Шоу коротко хмыкает: — Специальная техника одна: если ребёнок не орёт и стоит на ногах — день удался. Она откидывается назад, сухо, почти вяло: — Всё. Это весь метод. Директриса моргает, как человек, который впервые встречает родителя без социальных фильтров. — Хорошо, — говорит она осторожно. — Тогда перейдём к следующему пункту. Мы обычно уточняем, как родители взаимодействуют с ребёнком дома. — Взаимодействуем. Мы живём вместе. Этого достаточно. Директриса моргает. — Что? — Я её кормлю. Моя жена переписывает на неё мир. Бабушка следит, чтобы никто не умер. Беар охраняет дом лучше вашей охраны. Директриса пытается улыбнуться, но выходит слабо. — Вы сказали, что работаете в полиции? — Да. Детектив. — Значит, у вас... стрессовая работа. — Вы не представляете. — А чем занимается миссис Гроувс? — Если коротко — контролирует планету. Директриса зависает. — Простите, вы шутите? Шоу смотрит прямо. — Хотелось бы. Пауза. Селеста делает пометку. — Хорошо. А в окружении вашей дочери… есть ли кто-то, кто оказывает постоянное влияние, кроме вас двоих? Шоу моргает медленно, как будто вопрос слишком очевиден. — Есть, — отвечает она коротко. Пауза. Директриса ждет уточнения. Шоу вздыхает, но не смягчается: — Бабушка. Она юрист, профессионально орёт на сенаторов. Это влияет. Ещё пауза. — Лис. Крестная. Ходячая катастрофа. Тоже влияет. — Фаско. Крестный. Думает, что он смешной. Иногда получается. К сожалению — тоже влияет. — Финч. Он… — Шоу хмурится. — Ладно, он нормальный. Но слишком много читает. Влияет. — Херш. Телохранитель. Молчит, пока не становится страшно. Это… особенно влияет. — И пёс. Беар. Он считает себя её телохранителем. И да, это тоже влияние. Иногда единственное адекватное. Она откидывается на спинку стула, поджимая губы. Директриса делает длинную запись. — И все они участвуют в воспитании? — Хотят или нет — да. Пауза. — Хорошо, — мягко говорит Селеста. — Тогда последний вопрос: были ли у вас или у миссис Гроувс психологические особенности, которые могут повлиять на развитие ребёнка? Флешбек. Два месяца спустя после рождения Андреа. В доме тихо так, будто весь Манхэттен вымер. Только слабый свет ночника в детской — мягкий, золотистый, тёплый. И тень в дверях. Самин Шоу. Стоит, как охранник перед сейфом. Или как будто за дверью не младенец, а бомба, которую она сама готовила, но всё равно боится трогать. Руки по швам. Спина прямее, чем у стрелка на параде. Глаза не отводит. Рут, сидящая в кресле у кроватки, укачивает малышку лёгкими движениями рук. Смотрит на дочь, на её маленькое лицо, сморщенный нос, крошечные руки. Потом — на Самин. Та снова пришла. В который раз за ночь. И снова не переступила порог. — Сладкая, — тихо говорит Рут, — она не кусается. Пока. Шоу дергается, но не двигается. — Я... нормально, — выдыхает она. Слишком быстро, чтобы это было правдой. Рут хочет что-то сказать, но слышит слабый хлюп — Андреа морщит носик. Рут снова укачивает. Малышка затихает. Шоу смотрит на это так, будто наблюдает за чем-то священным и пугающим. И заходит на шаг… но всё же остаётся в дверях. Кабинет на втором этаже. 04:17 ночи. Рут сидит в кресле. Чашка чая у неё в руках дрожит едва заметно — только те, кто по-настоящему знают её, заметили бы. Перед ней — Лейла. Она внимательно смотрит на Рут. Пауза. Тяжёлая. — Ты всё ещё не сказала ей ничего? — мягко спрашивает Лейла. Рут закрывает глаза на секунду. — А что сказать? «Самин, ты гениальный тактик, но боишься трёхкилограммового существа, которое спит под одеялом с утятами»? Лейла сдержанно улыбается. — А она правда боится? Рут кивает. Тихо. — Она стоит в дверях каждую ночь. Каждый раз. Иногда по часу. Иногда по пять минут. Но не заходит. Не прикасается. Она просто... наблюдает. Пауза. Рут смотрит вниз. — Когда я ложусь с малышкой спать — Самин делает вид, что ей нужно «проверить периметр». Или позаниматься. Или что-то прочитать. Но она не ложится с нами. Никогда. Лейла всё понимает. Слишком хорошо. — Она боится быть матерью, — говорит Лейла спокойно. — Это новый тип ответственности. Для неё — слишком человеческий. Рут хмурится. Голос тихий, почти прозрачный: — Она боится Энди. — Нет, — поправляет Лейла, — она боится себя рядом с Энди. Пауза. — Это… одно и то же, Лейла. Лейла качает головой. — Не для таких, как Самин. Спустя несколько дней. Детская. Малышка спит. Маленькое, тёплое, живое существо, которое может испугать боевую единицу класса «Шоу» сильнее, чем граната в подвале. Самин всё ещё стоит в дверях. Но в этот раз сзади появляется Рут. Тихо. Не трогает. Просто становится рядом. — Я… — начинает Шоу, не поворачиваясь, — я не хочу её сломать. Рут смотрит на профиль Самин. Тень. Боль. Чувства, которые Шоу никогда не называла по имени. — Сладкая, — тихо произносит Рут, — ты её не сломаешь. Самин глухо: — Я ломала людей, Рут. Я ломала чаще, чем ты можешь представить. — А теперь ты два месяца стоишь в дверях, — мягко, но твердо отвечает Рут, — и боишься дышать рядом с собственным ребёнком. Шоу хмурится, не отводя взгляда от кроватки. — Если я подойду… я не знаю, что делать. Что сказать. Как держать… Она такая маленькая. Она может… заплакать. Рут прижимает ладонь к её руке. — Самин. Ты выдерживала пытки. Но боишься детского плача? Шоу хрипло: — Он слишком... Пауза. Рут медленно берёт Шоу за руку и делает шаг вперёд. Самин не двигается несколько секунд. А потом — делает шаг. Почти незаметный. Почти символический. Но в мире Рут — это движение величиной с революцию. Шоу подходит ближе. Очень близко. Садится на край кресла, на сантиметр от Рут. Смотрит на дочь так, будто та — инопланетянин с ядерным потенциалом. Рут тихо: — Видишь, сладкая? Она спокойно спит. Она чувствует, что ты здесь. Шоу не отвечает. Но смотрит. Впервые — без страха. Только… поражённо. И шепчет едва слышно: — Она… маленькая. Рут усмехается: — Удивительно. Шоу хмурится, но тише: — Она… живая. Рут кладёт голову ей на плечо. И Шоу не отодвигается. Наконец. — Да, — шепчет Рут. — И она твоя, сладкая. Твоя тоже. И впервые за два месяца Самин подаётся вперёд и касается кончиком пальца маленькой ручки. Совсем слегка. Трепещуще. С неловкостью и страхом. Но касается. И малышка сжимает её палец. Самин замирает. Внутри всё вновь переворачивается, как тогда в роддоме. И тишина уже не страшная. Тёплая. Настоящая. Рут смотрит. Гордая. Сломленная нежностью. Шоу шепчет: — Чёрт. Она меня поймала. Рут улыбается: — Это называется любовь, сладкая. — Ненавижу, — бурчит Шоу. — Конечно. Но ты всё равно в неё провалилась. И Шоу… не уходит в ту ночь. Не уходит в другую комнату. Не бежит. Она остаётся сидеть так до утра. С пальцем в маленькой ладошке. И с Рут на плече. Настоящее время. Шоу моргает. — Вы сейчас спрашиваете, нормальные ли мы? — В общих чертах, да. Шоу смотрит на неё так, будто она спросила, какого калибра у Самин дома пистолет. — Я — социопат. Тишина повисает. Ледяная. Абсолютно будничная для Шоу. Она добавляет, сухо, без попытки смягчить: — Не беспокойтесь, это не заразно. И дёргает плечом, будто тема закрыта. — У Рут всё нормально. Она просто гений. Тоже не лечится. Пауза. — Следующий вопрос? Директриса чуть приоткрывает рот, потом закрывает. — Я… даже не знаю, что сказать. — Просто запишите, что ребёнок здоров, умён и вряд ли взорвёт ваш садик до обеда. Пауза. — Это шутка? — Надеюсь. Директриса на секунду даже улыбается. — Должна признать, вы… очень своеобразная семья. — Мы стараемся. — И вы уверены, что Энди будет комфортно среди других детей? Шоу даже не моргает: — Ваша задача — сделать так, чтобы ей было комфортно. Пауза. — И желательно с первого дня. Директриса едва заметно выпрямляется. Шоу смотрит так, что любая «адаптация к коллективу» вдруг становится вопросом личной безопасности. Директриса делает последнюю запись и складывает руки. — Хорошо. Формально собеседование окончено. Осталось дождаться результатов тестов вашей дочери. Шоу молча кивает, встаёт и идёт к двери. Останавливается на секунду. Поворачивает голову. — И да, если миссис Гроувс будет звонить — скажите, что я вела себя прилично. — А если она спросит, была ли вы вежлива? — Соврите. 11:02. Коридор. Шоу выходит из кабинета и делает глубокий вдох. Сердце всё ещё бьётся быстрее, чем хотелось бы. Она никогда не боялась перестрелок, пыток, засад. Но детский сад, тесты и вопросы о «психологических отклонениях» — другое поле боя. И всё же, ради этой маленькой, в кожанке и с глазами Рут, она готова. Любой бой. Любое досье. Любую комиссию. "Чёртова ботаник, — думает Шоу. — Сама придумала этот рай для элиты, а меня послала в ад собеседований." Она идёт дальше по коридору — всё такая же, как и 5 лет назад: чёрная майка, кожанка, хвост. Но теперь ещё и мать. Мать ребёнка, который, вероятно, уже вычислил пароль Wi-Fi и готовится покорить этот сад. И да, она всё ещё злится. Но где-то внутри — чуть улыбается. Потому что впервые за долгие годы ей есть, что терять. Она только что пережила сорок минут дипломатического допроса от директрисы — и если бы не уважение к работе жены, RootNet уже бы фиксировал ещё одно «исчезновение сотрудницы учреждения». Шоу идёт по коридору быстрым, отмеренным шагом. Глаза сканируют пространство. Взгляд наточен, как лезвие. Внутри — пульс в режиме «боевой готовности». У поворота она замечает их. Маленькая фигура в кожанке — её отражение, только метр ростом. И рядом с Энди тот самый парень. Оуэн. Бледный, как мрамор. Стоит в метре от ребёнка, как охранник у президентского портала. Руки по швам, взгляд вперёд. Шоу поднимает бровь. Энди, увидев её, светлеет лицом. — Мам! Оуэн дёргается, как от выстрела. Потом медленно поворачивается, видит Шоу — и мгновенно выпрямляется. Цвет лица исчезает совсем. Если бы рядом был дефибриллятор, он бы сам им и воспользовался. Шоу наклоняется к дочери: — Готова? — Готова, — уверенно отвечает Энди, хватая маму за руку. — Мы можем идти. Энди сдержанно, но тепло прощается с Оуэном и они уходят. Ассистент остаётся стоять у стены — напряжённый, но каким-то странным образом довольный, будто только что выжил после экзамена у самой Смерти. А Самин и Андреа идут по длинному коридору — мама и дочь, две версии одной природы. Высокая и маленькая. Хмурая и сосредоточенная. И одинаково упрямые. Шоу молчит. Энди болтает. — Мам, там была тётя, которая показывала картинки. На одной девочка держала змея не той рукой. Я сказала, что так ветер не поймает. Они долго молчали. Думаю, я выиграла. Шоу хмыкает. — Это были тесты, не соревнования. — Но если они не знали правильного ответа, значит, я выиграла. — Логика у тебя точно не от меня. — От мамы, — гордо отвечает ребёнок. — Но я буду как ты. — Да? — Да. Серьёзной. Хмурой. И с пистолетом. — Мы обсудим это через лет пятнадцать. Энди поджимает губы. — Значит, всё-таки с пистолетом. Шоу хмыкает. — Ты и Рут нашли бы общий язык. Она тоже всегда выигрывает в спорах, которые я не начинала. Энди посмеивается. Потом — снова серьёзно: — А ещё там был дядя. Он всё время на меня смотрел. Как будто я могу исчезнуть. — Этот дядя теперь твой персональный телохранитель. У него ПТСР от моего взгляда. — Что такое ПТСР? — Перманентный Травматический Страх Рут. — Это настоящий диагноз? — Для всех, кто встречал твою мать — абсолютно. Малышка смеётся. Шоу чувствует, как уголки губ сами дрожат — привычный, неуловимый спазм эмоции, которую она давно не носила открыто. Они идут дальше. Мимо них — родители, дети, няни. Но всё это будто другая вселенная. Шоу в каждой детали видит потенциальную опасность: слишком блестящий охранник, слишком громкий хохот, слишком открытая дверь. Рефлексы не уходят, даже если теперь она — мама, а не агент. Энди идёт спокойно, с тем шагом, который больше подходит взрослому, чем трёхлетке. И только иногда подпрыгивает в ритм своих слов. Энди, серьёзная как маленький допросчик: — А ты тоже боишься маму Рут? Шоу даже не пытается сделать вид, что думает. — Да. Пауза. Длинная. Энди моргает: — Сильно? Шоу пожимает плечом: — В разумных пределах. Энди поднимает голову вверх, слегка прищуриваясь: — Это потому что она умная? Шоу хмыкает: — Это потому что она Рут. Энди улыбается своей маленькой хищной улыбкой — чисто Рут: — Я тоже её немного боюсь. Шоу смотрит на неё чуть сбоку, как всегда: — Отлично. Это здоровое чувство. Сохранит тебе жизнь, когда вырастешь. Энди: — Но мы же всё равно её любим? Шоу вздыхает: — Да. И это самая пугающая часть. Энди кивает, абсолютно удовлетворённая: — Я тоже её люблю. Шоу: — Это наша семейная традиция. — Какая? — Бояться и любить одновременно. Энди кивает, как будто только что получила важную семейную инструкцию. И это абсолютно в стиле обеих. Они доходят до выхода. Шоу смотрит на дверь — наконец-то воздух, свобода, кофе и тишина. Но не успевает сделать шаг, как маленький голос сбоку говорит вполне взрослым тоном: — Мам. — Хм. — А теперь, если не хочешь, чтобы мама Рут узнала о твоём разговоре с крестным Фаско... или об инциденте с пистолетом и мистером Оуэном… Пауза. Шоу медленно поворачивает голову. Взгляд тяжёлый, оценивающий, как будто она только что обнаружила мини-взрывчатку, замаскированную под ребёнка. — …купишь мне мороженое. Пауза. Долгая. Холодная. Шоу прищуривается. — В три года уже шантаж? — Это дипломатия. — Нет, — говорит Шоу, наклоняясь ближе. — Это манипуляция. Энди широко улыбается. — Я учусь у тех, кого ты боишься. Шоу выдыхает. — Прекрасно. Первый шантаж — и уже с гарантиями. — Так купишь мороженое? Шоу щурится. — Единственная манипуляторша, с которой я не справляюсь — это твоя мама. Ты пока не дотягиваешь. Малышка делает паузу. — Значит, шанс есть. Шоу фыркает, открывает дверь и тихо бормочет: — Ботаник вырастила себе смену. — Что ты сказала? — Что… мороженое — это нарушение дисциплины. Но мы можем рассмотреть исключение. Энди кивает, совершенно серьёзно: — Тогда я официально объявляю перемирие. — Принято, командир. Они выходят в солнечный день. Шоу подхватывает дочь на руки, и та, мгновенно обвивая шею руками, шепчет: — Я, кстати, всё видела. У тебя дергался глаз. — У всех свои слабости, — бурчит Шоу, — у меня дёргается глаз, когда я слишком горжусь. Шоу идёт по ступенькам вниз со своей маленькой копией, в чёрной кожанке, и с первым уроком, который она всё-таки приняла: любовь — это тоже операция, только без приказа на отход. 19:14. Усадьба. Гостиная. Дом тих. Слишком тих для тех, кто привык жить под шум серверов и переговоров. Только где-то наверху мягко гудят системы охлаждения RootNet Home, встроенные в стены, и время от времени щёлкает капсула кофемашины. На первом этаже — живая сцена тишины: Энди сидит на диване, болтает ногами и держит в руках мороженое в хрустящей вафельной пирамидке, будто это трофей после сражения. Беар ходит вокруг — огромный, спокойный, хвост размеренно качается, будто метроном. Шоу открывает холодильник. Свет бьёт в лицо. Изнутри — металлический запах холода и бутылка пива, стоящая аккуратно между коробкой с витаминами Рут и банкой с соусом, который никто не трогает. Щелчок крышки. Глоток. Холод стекает вниз. Мир становится немного тише. Шоу опирается бедром о кухонную тумбочку. Смотрит в сторону дочери. Та тоже молча смотрит на неё. Полная гармония: обе молчат, обе наблюдают, обе оценивают пространство как поле операции. Беар подходит ближе, садится рядом с Энди. Она кладёт руку ему на голову. Он вздыхает. Шоу делает ещё один глоток. Боковым зрением замечает движение. Энди спрыгивает с дивана, подходит к Шоу, становится рядом, тоже облокачивается бедром о тумбочку — зеркально. Ноги босые, волосы немного растрёпаны, в руке всё ещё мороженое. Шоу отмечает синхронность. Пугающую. Молчание. Тишина тянется. И вдруг: — Мам, — говорит Энди спокойно, не глядя на неё, — а как вы с мамой познакомились? Шоу чуть замирает с бутылкой на полпути. Глоток зависает между горлом и памятью. Флешбек. Шесть лет назад. За последние два месяца смерть стала слишком аккуратной, чтобы быть случайной. Пятеро топ-менеджеров «HelixCore» — официального конкурента R.G. Capital и неофициального партнёра RootNet — умерли один за другим. Авария на яхте. Сердечный приступ в бассейне. Срыв с лестницы в загородном доме. Пожар в электрокаре. Передозировка с идеально разложенными пакетами «для следствия». Слишком чистые отчёты. Слишком правильные углы падения. Слишком идеально заведённые страховки. Самин Шоу ненавидела, когда её пытались держать за идиотку. Она сидела за столом в участке, листая фото трупов и отчёты патологоанатомов. Нос морщился не от вида крови — от скуки. От лжи. Возле неё стоял бумажный стаканчик кофе, который успел остыть до температуры трупа номер три. — То есть ещё один «случайный» удар головой о мраморную кромку бассейна, — буркнула она, пролистывая следующий файл. — Ещё один топ, ещё одна страховка, ещё один адвокат, который очень убедительно плачет на камеру. Напротив — Фаско, с видом человека, который хотел бы перевестиcь на парковку. — Я просто скажу, что мне нравилось, когда мы ловили людей, которые убивают одним пистолетом, а не с помощью богатства и гравитации, — вздохнул он. — Гравитация тут ни при чём, — отрезала Шоу. — Тут работает кто-то, кто очень не любит свидетелей. Имя «HelixCore» мелькало в сводках. Но больше всего её бесило другое: в каждом отчёте, между строк, шёл тонкий след к одному и тому же человеку. Рут Гроувс. Гений торговли. Богиня кибербезопасности. Женщина, которая, по слухам, шептала на ухо министрам так же легко, как барменам. Официально — владелица R.G. Capital и нескольких киберкомпаний. Неофициально… никто толком не знал. Шоу знала одно: слишком часто её фамилия всплывала в материалах. И каждый раз — как будто случайно. — Всё упирается в Гроувс, — сказала она, бросая на стол очередную папку. — Её люди, её партнёры, её… тайные поклонники. — И чего ты хочешь от меня? — осторожно поинтересовался Фаско. — Чтобы ты занялся тем, что у тебя получается лучше всего, Лайонел. Прогулялся где-то рядом. Случайно оказался на её пути. Случайно хлебнул кофе в тех же местах. Короче — понаблюдал. — Ты хочешь, чтобы я следил за женщиной, у которой, по слухам, под управлением половина чёрного рынка кибероружия? — Хочу, чтобы ты был аккуратнее. Хотя бы неделю. Он посмотрел на её лицо и понял, что отказаться — плохая идея. Управление полиции. Неделя спустя. Фаско держит кофе. Шоу — стул. Причём держит в руках так, будто собирается швырнуть его в стену, где висит фото Гроувс из журнала Forbes. — Она опять ушла за двадцать секунд до того, как я подъехала, — рявкает Шоу. — Опять. Какого хрена? Фаско смотрит на фотографию Рут: — Она вообще кто? Богатая, красивая, странная… У неё странные глаза. Такие, будто она знает, что мы скажем, ещё до того, как мы вообще зайдём в здание. Шоу хмурится сильнее обычного. — Я проверила её маршруты. Она как дым. Она всё время опережает нас. Фаско, с опаской: — Может… ну… перестанем преследовать миллионершу с армией юристов? Шоу: — Нет. Закрытый клуб. Следующий день. Рут заметила Фаско на третий день его слежки. Она сидела в задней комнате закрытого клуба, перечитывая сводку RootNet. На стене — карта Нью-Йорка, на планшете — ленты новостей, а в ухе — спокойный голос Херша: — Цель Фаско снова на хвосте. Она щёлкнула пальцем по экрану, увеличивая изображение с камеры. Фаско, в своём фирменном стиле: чуть помятая рубашка, нервный взгляд, будто он сам себя случайно арестовал. Но не он её заинтересовал. А его поисковые запросы за последний месяц. Она провела цепочку: IP-адрес → служебный планшет NYPD → отчёты по делу «HelixCore» → имя «С. Шоу» в поле «ведущий детектив». Но когда она попыталась копнуть глубже под Самин Шоу, сеть выдала пустоту. Военное прошлое — выжжено. Медшкола — вычеркнута. Секретные задания — не существуют. Только последние пару лет в полиции, список дел и странно высокий процент раскрытия. И ни одной её официальной фотографии. — Мило, — пробормотала Рут, глядя на красные полосы «информация отсутствует». — Кто же тебя так прячет, Самин Шоу? RootNet нашёл её в камерах наблюдения. Силуэт. Походка. Оружие под пиджаком. Лицо — в профиль. Чёрные глаза человека, который предпочитает стрелять, а не говорить. Рут чуть улыбнулась. — Невозможно. Или прекрасно. Херш тихо кашлянул в линию. — Проблемы? — Наоборот, — она откинулась в кресле. — Похоже, нас подрезают не только те, кто убил моих людей. У меня появилась новая… фигура на доске. — Опасная? — Очень. И… привлекательная. Она выделила кадр с Самин. Увеличила. Провела пальцем по экрану. — Я изучила всё, что обо мне изучила она, — усмехнулась Рут. — И чем больше я смотрю на её досье, тем больше становлюсь её фанаткой. — Я бы не сказал, что она обычный детектив. — Да это же… подарок. Её улыбка — тёплая, опасная, почти сексуальная. — Вот поэтому ты будешь следить за ней, — мягко ответила Рут. — А я… разберусь с теми, кто убирает моих партнёров. И с теми, кто, возможно, хочет убрать меня через неё. Две недели спустя. Номер 1714 в «Palgrave» был забронирован на имя человека, которого уже три дня как кремировали. По данным Рут, сегодня вечером туда должны были приехать пятеро. Позывные: Марш, Флинн, Док, Сильва и Рид. Чёрный рынок, бывшие частные военные, один — врач-анестезиолог, один — специалист по взрывчатке. Все — опытные, аккуратные, дорогие. Шоу вычислила их по другим следам: аренда машин, странные пересечения по чекам. Её логика вела туда же, куда привел RootNet. Они обе двигались к одной и той же точке. Только не знали этого. Пока. 20:37. Холл отеля. — Я на месте, — бросила Шоу в микрофон, пряча наушник под волосами. Фаско остался в машине у чёрного входа, слушая канал. — Напоминаю, — пробурчал он, — пятеро здоровенных психов, один — доктор. Идея шантажировать убийц? Хорошая? Нет. И идея сидеть там одной — тоже нет. — Твоё мнение я услышала. И проигнорировала. Она прошла через холл, краем глаза отмечая камеры, охранников, выходы. Лифт, лестницы, пожарный выход. На ресепшене — скучающая девушка с идеально нейтральным лицом. Шоу выбрала лестницу. Лифт — слишком тесная могила. По пути вверх она мысленно заранее проигрывала варианты. Она не знала, что кто-то на два часа раньше просчитал то же самое. Только с другим приоритетом: Убрать возможного киллера, который работает на врагов Рут. Номер отеля. Херш стоял в тени противоположного корпуса, наблюдая через прицел. Высота, дистанция, угол — идеальные. — Она поднимается на семнадцатый, — тихо сообщил он. — Я уже в номере, — отозвалась Рут. — У меня есть три варианта: поговорить, вырубить, убить. Посмотрим, что выберет она. В комнате пахло дорогим виски и новой мебелью. На столе — ноутбук, подключённый к фальшивому серверу HelixCore, на кровати — разложенные папки, схемы, цифры. Всё для того, чтобы Шоу поверила, что попала в логово. Рут встала к стене, в тени, держа в руках шприц с аккуратной прозрачной жидкостью. — Если она действительно на стороне тех уродов, — произнесла она, глядя на дверной глазок, — будь готов выносить тело. — А если нет? — спросил Херш. Рут улыбнулась, как перед интересной задачей. — Тогда я извинюсь. Своим… способом. Шоу подошла к двери 1714, проверила коридор: пусто. Она достала отмычку, проверила замок. Магнитная карта была у охраны, но не у неё. Значит, вручную. Щелчок. Замок поддался слишком легко. — Люблю, когда кто-то делает работу за меня, — пробормотала она под нос, приоткрывая дверь. Внутри — полумрак, приглушённый свет торшера. Никаких голосов. Никаких шагов. Только тихий, почти незаметный шум кондиционера. Она скользнула внутрь, закрыла дверь. Пистолет — наготове. Огляделась. Стол. Кровать. Окно. Чисто. Слишком чисто. — Лайонел, — шепнула она, — либо они уже ушли, либо кто-то… Она не успела договорить. Тень отделилась от стены с такой точностью, что Самин позже будет пересматривать этот момент в голове десятки раз, пытаясь понять, где именно она допустила ошибку. Укол — быстрый, под рёбра, чуть сбоку. Не в вену, а в мышцу. Она разворачивается с пистолетом, но тело уже предаёт. Ноги ватные, пальцы не слушаются. Оружие выскальзывает, падает на ковёр. — Чёрт… — успевает сказать она, прежде чем мир начинает растворяться по краям. Её ловко подхватывают, не давая удариться об пол. Чьи-то руки, тёплые, цепкие, фиксируют её плечи. — Тихо, детектив, — голос мягкий, тянущий, как мёд с цианидом. — Я обещаю, это временно. — Ты… сука… — выдыхает Шоу, пытаясь ударить. Руки не слушаются. — Да, обо мне и это писали, — вздыхает женщина, аккуратно опуская её в крутящийся офисный стул перед столом. Лицо проясняется. Вьющиеся волосы. Белая рубашка, чёрные брюки. Движения лёгкие, как у человека, который привык управлять пространством. Глаза… не просто умные. Опасные. Весёлые. И та самая улыбка, из-за которой финансовые рынки меняли траекторию. Рут Гроувс лично. — Поздравляю, — хрипит Шоу. — Тебя наконец-то заинтересовала полиция. — Ошибаешься, сладкая, я вас презираю, — мягко отвечает Рут. — Меня заинтересовала только ты. Она быстро и профессионально пристёгивает её к креслу пластиковыми стяжками. Ноги, запястья, грудь — достаточно, чтобы Шоу не смогла дотянуться до чего-то острого. Шоу пробует напрячь мышцы, но безрезультатно. Препарат оказался сильнее её упрямства. Рут замечает это, весело ухмыляется и тоном, будто успокаивает Самин, говорит: — Всего лишь небольшой паралитик, сладкая, — она тянется к столу за утюгом из гостиничного набора. — Ничего смертельного. Просто я не люблю, когда меня пытаются убить, пока я задаю вопросы. — Если бы я собиралась тебя убить, ты бы не заметила. — Шоу сжимает челюсти. Рут на секунду замолкает, оценивая. — В это я как раз верю. — Она ставит утюг нагреваться. — Поэтому я и здесь. Чтобы убедиться, на кого ты работаешь. Она присаживается на край стола, перед Шоу. Ножкой почти касается её колена. Утюг — рядом, шнур чёрной змейкой. — Я просмотрела всё, что смогла найти о тебе, Самин. — Голос у неё лёгкий, почти игривый. — И, честно? Я твой большой фанат. Шоу смотрит на неё, как на человека, который выбирает очень странный способ умереть. — Странные у тебя хобби, — бурчит она. — Только в тех случаях, когда информация не просто засекречена до степени «не твоё дело», а абсолютно удалена, — мягко улыбается Рут. — И в тех, когда кто-то слишком красиво стреляет, чтобы я могла спать спокойно. Шоу молчит. Только взгляд становится ещё более тяжёлым. — Ты расследуешь моё дело, — продолжает Рут. — Ты гоняешь своего напарника за мной по городу. Ты лезешь в HelixCore. А, учитывая, сколько людей сейчас хочет меня уничтожить, всё очевидно. — Очень неприятно осознавать, что я не уникальна, — фыркает Шоу. — Ты параноик. — Я — реалист, сладкая. Утюг подаёт тихий щелчок, сигнализируя о готовности. Рут берёт его за ручку, лениво поднимает, словно проверяет тяжесть. — Обычно в этот момент люди начинают обещать сотрудничество, — замечает она, приближаясь. — Обычно в этот момент я бью людей головой об стол, — спокойно отвечает Шоу. Рут наклоняется ближе. Запах кофе, лёгких духов и… пороха. Она медленно подносит утюг к лицу Шоу. Тепло обжигает воздух. Почти касается кожи. Шоу хрипло: — Знаешь… одну вещь я не указала в своём досье. Мне вроде как нравятся такие вещи. На лице Рут появляется та самая чеширская ухмылка: — Я так рада, что ты это сказала. Мне тоже. Они смотрят друг на друга. В воздухе — не только запах раскалённого металла, но и то самое натяжение, которое редко заносят в протоколы допросов. — К делу, — резко бросает Шоу, прерывая этот (флирт?). — Если ты собираешься меня пытать — пытай. Если убивать — убивай. Перестань кружить вокруг да около. — Видишь ли, — Рут слегка убирает утюг в сторону, — я ещё не решила, кто ты: их инструмент… или моя проблема. — Я — детектив, — отрезает Шоу. — Которому очень не нравится, когда убивают людей у него под носом. И ещё меньше, когда какая-то избалованная сука фондового рынка мешает расследованию. Рут приподнимает бровь. Ей понравилось. В этот момент на её запястье вибрирует браслет. RootNet отправляет предупреждение: «Марш, Флинн, Док, Сильва, Рид — подъём на лифте. ETA: 03:20». Она отводит взгляд на экран ноутбука, где ползут зелёные строки. — Пунктуальные ублюдки, — тихо говорит Рут. — Что? — Шоу цепляется за слово. Рут смотрит на неё пару секунд, потом вздыхает. В её голове быстро перематываются фрагменты: засекреченные дела, неподдельное раздражение, отсутствие страха перед смертью, аккуратная ненависть к «несчастным случаям». Она делает выбор. Не убивать. Пока. — Не сегодня, детектив, — произносит она, резко выключая утюг. — У меня внезапно появилось ощущение, что ты не из их команды. — Велика честь, — сухо роняет Шоу. — Тогда развяжи. Рут наклоняется ближе, почти касаясь лбом её лба. — Пять вооружённых профессионалов поднимаются в этот номер. Они думают, что встретят здесь связного. А встретят… тебя. — Ты ебанулась, — спокойно констатирует Шоу. — Совсем. — Возможно, — кивает Рут. — Но мне нужно увидеть, как они будут играть, когда увидят вместо нужного человека полицейского. А ещё мне нужно зайти с правильной стороны. Она выпрямляется, ставит утюг обратно. — Если выживешь — можешь считать это первым свиданием, — бросает она через плечо. — Если нет… что ж. Я поищу другого социопата. — Я тебя найду, — низко говорит Шоу. — И убью. — В очередь, сладкая, — мягко отвечает Рут. — Но обещаю: ты в ней будешь особенной. Она идёт к балкону, открывает дверь, исчезает за тяжёлой шторой. Тишина на секунду возвращается. Потом… Дверь номера щёлкает. Входит первый — Марш, широкий, коротко стриженный, с шрамом у губ. За ним — Флинн и Сильва. Док и Рид остаются в коридоре, проверяя тылы. Они останавливаются. В центре комнаты — детектив, привязанная к стулу, с выключенным утюгом у ноги и лицом, которое очень ясно объясняет: настроение у неё испорчено. — Что за… — выдыхает Марш. — Это не наш человек, — шепчет Флинн. Она молчит секунду, оценивает дистанцию, количество оружия, угол обзора. Паралитик ещё держит мышцы, но голова уже ясная. — Значит так, ребята, — хрипло говорит она. — Сегодня у вас два варианта: сдаться полиции или умереть как идиоты в очень дорогом отеле. Марш усмехается. — Это она так шутит? Сильва поднимает пистолет. — Кто-то подставил и нас, и её. Я за то, чтобы быстро убрать лишний элемент и валить. — Можно убить её позже, — вяло возражает Док с коридора. — Сначала надо понять, где… Он не успевает закончить. Стекло на балконной двери разрывается взрывом. В комнату врывается Херш — чёрный, прямой, как выстрел. За долю секунды он кладёт Рида и Дока очередью, даже не давая им развернуть стволы. — Лежать! — рявкает он. Марш разворачивается, но поздно — две пули в плечо и в бедро срезают его с ног. Флинн успевает выстрелить один раз — пуля царапает стену над головой Шоу. Сильва решает, что бежать — это новая форма смелости, и рвётся к двери. Она распахивается сама, и он буквально врезается в Рут. Она стоит спокойно, как будто вышла в коридор за льдом, а не минутой ранее перелазила в следующий номер через балкон. В руке — пистолет с глушителем. — Я очень не люблю, когда меня лишают хороших партнёров, — говорит она и выстреливает ему в колено. В комнате — хаос. Марш пытается дотянуться до ствола — получает удар ногой в лицо. Шоу всё это время сидит, привязанная к креслу, как зритель VIP-ряда. Пуля Флинна рикошетит от стола, попадает в её стул, разворачивая его. Она, не теряя времени, наклоняется, насколько позволяет пластик, и, поймав момент, выбивает из рук падающего Марша оружие, сжимая его в полупарализованных пальцах. — Чёрт… — сквозь зубы. Один выстрел. Второй. Третий. Флинн и Сильва падают. Кресло поворачивается вместе с ней, чуть не опрокидываясь. Тишина. Все в шоке. Даже Рут. Особенно Рут. Рут тихо, почти эротично: — Господи… ты идеальна. Шоу сквозь зубы: — Ты. Сука. — Да, сладкая. Но я спасла твою жизнь. Херш проверяет пульс у одного, второго. Шоу тяжело дышит, сжимая пистолет. — Если ты сейчас не развяжешь меня, я сломаю тебе шею… — Я верю, что ты сможешь, — Рут подходит ближе, ножом перерезая стяжки. — Но давай дадим тебе шанс использовать твои руки для чего-то более… приятного. — Господи, вы двое, — бурчит Херш, убирая оружие. — Может, вы отложите флирт, пока мы не избавимся от трупов? В этот момент дверь снова распахивается. Фаско вбегает в номер, видит всё и мгновенно хочет уволиться. В его руке — пистолет, на лице — готовность к худшему. Он видит пятерых лежащих мужчин, разбитое стекло, дымящийся утюг и Рут, наклонённую к Самин так, будто они вот-вот поцелуются. Фаско: — ЧТО, БЛЯДЬ, ТУТ ПРОИСХОДИТ?! Рут улыбается идеально светски: — Профессиональные разногласия. И немного химии. Шоу шипит: — Развяжи меня полностью. Рут наклоняется ближе. — Если я развяжу тебя сейчас… ты попытаешься меня убить. Шоу: — Не сомневайся. Рут: — Вот поэтому — нет. Она делает шаг назад и, не оборачиваясь, произносит: — До встречи, детектив Шоу. И исчезает в коридоре. Настоящее время. — Это... длинная история. — Я люблю длинные истории. Шоу выдыхает. — На работе. — Вы были коллегами? — Можно и так сказать. — А кем она была? — Хакером. — А ты? — Целью. — О. — Энди делает вид, что поняла. — Это романтично? Шоу моргает. — По-своему. — А как ты можешь любить нас с мамой, если ты социопат? Пиво чуть не идёт не в то горло. Шоу кашляет, отставляет бутылку, закрывает глаза. — Кто тебе это сказал? — Ты сама. — Когда? — Вчера, когда я спросила, почему ты не плачешь в конце мультика. — Понятно. — Шоу хмурится. — Тогда слушай. Быть социопатом — это не значит не любить. Это значит… любить по-другому. — А как по-другому? — Сложно. Без инструкций. Иногда не сразу понимаешь, что это вообще любовь. Но она есть. Просто… выглядит странно. Энди кивает. — Значит, если я не плачу, когда грустно, это нормально? — Если ты знаешь, что грустно, — да. — А ты знала, когда поняла, что любишь маму? Пауза. Шоу отводит взгляд. Молчит. — Она спасла мою жизнь. И испортила навсегда. — Это “да”? — Это “да”. Энди удовлетворённо кивает. Облизывает мороженое. — А кем ты хотела стать, когда вырастешь? — Солдатом. — Ты им стала? — Да. И потом решила, что хочу быть кем-то получше. — Получилось? — Иногда. — Мам, — вдруг серьёзно говорит Энди, глядя прямо, — мне кажется, ты мне не всё рассказываешь. Шоу делает глоток, не моргнув. — Конечно не всё. Тебе три года. — Но я уже умею пользоваться ноутбуком. — Тем более. — Я всё равно узнаю. — Я знаю. Они замолкают. Две одинаковые линии профиля — взрослая и маленькая — на фоне кухни и приглушённого света. Полная тишина. Только хруст мороженого и тихое журчание Беара, который улёгся у их ног. И вдруг — звук двери. Голос. Смех. Рут. Вместе с ней — Лейла, Херш и Лис. Шаги, шелест бумаг, запах дорогого кофе и уверенности. — …Херш, если Совет Европы снова попросит демонстрацию протоколов, просто отправь им пустой отчёт. Они всё равно не поймут, — говорит Рут. — Уже сделал, — отвечает Херш. Лейла что-то уточняет, листая документы. Лис смеётся. Они заходят в гостиную, обсуждая политику и кибербезопасность, как будто говорят о погоде. Шоу не двигается. Стоит всё там же. Смотрит на них. На Рут. На секунду даже забывает, как дышать. Энди выпрямляется, глаза загораются. Смотрит на Шоу. Потом на Рут. Потом опять на Шоу. Сомнение. Три секунды борьбы. Шоу замечает это. Улыбка — еле видимая, едва дрогнувшая в уголках губ. Вот и момент истины, думает она. Энди делает вид, что остаётся хмурой, как Шоу. Стоит. Держится. Почти. А потом всё-таки бросается вперёд, как маленький ураган, и обнимает Рут за колени. — Мам! Рут смеётся, опускаясь на колени, гладит её по голове. — Сладкая, ты прошла сегодня испытание мира? — Да! Я всех победила! — Умничка! Даже психологов? — Их тоже. Рут улыбается, поднимает взгляд на Шоу. И подмигивает. Шоу закатывает глаза, делает ещё глоток. — Я проголодалась, — бурчит она. — Где вообще еда в этом доме? Или вы опять обсуждали кибербезопасность натощак? — В холодильнике. Там твой любимый соус, который ты игнорируешь уже год, — отвечает Рут. — Отлично. Пусть он и поест. Тем временем Энди уже перескакивает к Лейле, потом к Лис, потом к Хершу. Рассказывает всё — про тесты, про карточки, про дядю, который боялся. Лис ржёт в голос, Херш молча улыбается, а Лейла делает вид, что записывает что-то важное в голове. Рут наклоняется к Хершу, шепчет что-то коротко. Он кивает и выходит — без звука, как тень. А сама подходит к Шоу. Тихо. Как всегда. И встает рядом. — Я уже знаю, как прошло собеседование, — говорит она. Шоу поворачивает голову. — Конечно знаешь. RootNet же, чёрт возьми, везде. Рут улыбается. — Не будь такой циничной. Я просто читаю отчёты. — Ага. От стен. — От людей. — Ещё хуже. Рут тихо смеётся и обнимает её со спины. Шоу сначала рефлекторно напрягается. Потом чуть расслабляется. — Ты справилась, — шепчет Рут. — Я всегда справляюсь. — Знаю. Но не всегда с таким выражением лица. — Это моё обычное выражение. — Нет, это твоё “я еле сдержалась, чтобы не выстрелить в директора”. Шоу хмыкает. — Ошибаешься. Сдержалась не из-за директора. Рут приподнимает бровь. — Любовь — сильный мотиватор. — Страх сильнее. — Ты путаешь их, как обычно. — Возможно. Пауза. Шоу уже расслабилась, почти наслаждается моментом, когда Рут добавляет: — Кстати, завтра вечером мы летим в Испанию. Шоу поворачивается медленно. — Что? — В Испанию. По вопросам RootNet. Лейла уже согласовала визиты. — Ты издеваешься?! — Нет. Это важно. — Я сегодня весь день проходила через ад под названием “поступить в детский сад”, а завтра мы улетаем в Испанию? — Именно. — Отлично. Напомни мне, зачем я вообще ходила туда одна? — Потому что ты — лучший снайпер на переговорах. Шоу сжимает бутылку. — Ещё одно слово — и эта бутылка станет доказательством в деле “Рут против здравого смысла”. Рут снова улыбается как чеширский кот и, незаметно для всех, слегка прикусывает кожу на шее Самин. Шоу фыркает, отворачивается. — Ты неисправима. — Зато ты предсказуема, сладкая. — Иди спасай мир, ботаник. Рут уходит к остальным, а Шоу остаётся стоять. Смотрит на них всех: Рут, Энди, Лейлу, Лис, Беара. Мир, который она никогда не планировала, но теперь не отдаст ни за что. Потом тихо выдыхает. — Испания, значит… Отлично. Надеюсь, у них там хороший пивной импорт. Беар в ответ тявкает, будто подтверждает. Энди уже смеётся в другом конце комнаты. Рут говорит что-то и весь дом будто оживает.