Глубже кода

23:49. Усадьба. Этаж 4. Тренажерный зал. Груша стонет так, будто у неё был выбор. Каждый удар — отточенный, весомый, почти механический. Самин Шоу хуярит её, как будто может вышибить из неё тревогу. Или вину. Или картинку того, как директриса садика с холодным лицом спрашивает: "А были ли у вас психологические особенности?" — Психологическая особенность у меня одна, — буркнула она. — Я убиваю только тех, кто задаёт лишние вопросы. Бум. Бум. Бум. Груша отлетает назад, как будто от пули. На кулаках — бинты. В голове — голос директрисы, тон Рут, вздох Лейлы, смех Энди, и какой-то тихий, едва слышный страх, что она не справится. Бинты скользят по коже мешка. Плечи блестят от пота. Волосы собраны в низкий хвост. Дыхание ровное, но с тем хриплым оттенком, который появляется у неё только в двух состояниях: когда идёт в бой… или когда Рут раздевается. Дверь тренажёрки скользит в сторону бесшумно. Шоу не оборачивается. Она не тратит движения на лишнее. Но тело замирает. Потому что аромат появляется первым. Шёлк, тепло кожи, парфюмированный крем, который Рут обожает, и ещё что-то… сексуальное, мрачное, как угроза, зашитая в запах. — Я думала, ты уже спишь, — бросает Шоу, не оборачиваясь. Голос позади мягкий. Тягучий. Обёрнутый в ленивую усмешку. — Я пыталась. Но ты слишком громко бьёшь грушу. И своих внутренних демонов. — Демоны заслужили. А груша сопротивлялась. Шоу медленно оборачивается. И замирает. Рут стоит у входа. В коротком тёмно-бордовом халате. Он прилипает к телу, как шёлковый шёпот, подчёркивая каждую линию: бёдра, грудь, ключицы. Волосы влажные, на плечах. Кожа светится. Глаза в полутьме, как из кошмара и мечты одновременно. На бедре — капля воды, которая только что сбежала с шеи по ключице и теперь медленно и неприлично тает на горячей коже. Она облокачивается на косяк. Смотрит. У Самин пересохло где-то между горлом и мозгом, но она, как настоящий солдат, пытается держаться. — Если ты пришла читать мораль — опоздала на пару десятков ударов. Рут улыбается. Шаг. Медленный. Тихий. — Я пришла не читать. Я пришла смотреть. — Ммм. Фетиш на потных женщин в спортзале? — Только на тебя, — отвечает Рут. Голос чуть ниже обычного. Почти… гортанный. Шоу бросает последний удар, тяжело выдыхает, стягивает бинты с рук. — Осторожно. Я злая. Очень злая. — Ты возбуждённая. — Рут подходит ближе. — Это совсем другое. Она оказывается почти вплотную. Слишком близко. Запах тела, запах крема, кожи, душа и чего-то, что нельзя определить, но хочется вдохнуть это и не выдыхать. Шоу прищуривается. — И чего ты добиваешься? — Ты почти час избиваешь грушу, будто она поставила нашу дочь в угол. — Может и поставила. — Шоу хмурится. — Может я просто не хочу срываться на людей. Особенно когда среди них — комиссия, ты, Лейла, Лис и трёхлетняя террористка в пижаме с динозаврами. Рут улыбается и делает ещё шаг. Теперь их тела почти соприкасаются. Шёлк халата чуть касается разгорячённой кожи на животе Шоу. — Ты знаешь, сладкая, — шепчет Рут, — тебе идёт этот бешеный блеск в глазах. — Мне больше идёт, когда ты молчишь. — А тебе не кажется, что ты давно хочешь, чтобы я перестала говорить… и начала стонать, например? Шоу не отвечает. Она лишь чувствует это дикое, нарастающее желание внизу живота под сексуальным взглядом жены. Рут наклоняется чуть ближе. Носом почти касается щеки. — Я видела, как ты смотрела на меня за ужином. — Это было раздражение. — Это было желание. — Это был гнев. — Это было возбуждение. Пауза. Шоу сжимает кулак. Рут замечает это. — Приятно знать, что даже после шести лет и ребёнка… я всё ещё заставляю тебя терять самообладание. Шоу хмыкает, вытирает лоб. — Ты — баг в моём коде. — Баг? — Грязный, повторяющийся, но невозможный для удаления. — Романтика уровня “уцелела после обстрела”. — Работаю с тем, что есть. Пауза. Шоу идёт к скамье, хватает бутылку воды, отпивает. Рут наблюдает, не двигаясь. Как хищник, который уже поймал жертву, но ещё не начал есть. — Сложный день? — спрашивает Рут. — Ты знаешь. Ты всё знаешь. Ты встроена в Wi-Fi нашего холодильника. Он мне сегодня подмигнул. — Каюсь. Но я хочу услышать это из твоих уст. Жарко. Потно. И желательно — с нецензурной лексикой. Шоу прищуривается. — Ты хочешь поговорить? В полночь? В халате, в котором видно твои соски? Рут медленно подходит ближе. — Я не хочу говорить. Пауза. — А что хочешь? Рут склоняет голову набок. Взгляд расплавленный, как лава под кожей. — Хочу, чтобы ты перестала вымещать тревогу на грушах. И начала — на мне. Шоу делает к ней шаг. Близко. Плотно. Смотрит вниз, и их дыхание сталкивается, как первый выстрел. — Ты сейчас очень… — Шоу щурится. — …опасна. — Я старалась, — усмехается Рут. — Всё-таки ты провела день на поле боя под названием “родительское собеседование”. Это требует компенсации. — И ты решила компенсировать собой? — Я куда более эффективнее антидепрессантов, сладкая. Пауза. Напряжение густеет, как тень перед бурей. — А если я сорвусь? — Давно пора. Молния проскальзывает в воздухе. И тогда Шоу резко хватает её за талию. Вжимает в ближайшую колонну. Грудь к груди. Бёдра к бёдрам. Одной рукой сжимает бедро Рут сквозь шёлк. Вторая — на затылке. И целует. Не аккуратно. Не нежно. А так, как целуют только тех, кого не могут забыть даже в засаде. Рут стонет, выгибается навстречу, будто ей мало того, что Шоу уже и так агрессивно вжимает её в колонну, в себя. Шатенка скользит пальцами по спине Шоу, ловит край спортивного топа и тянет. Ткань уходит вверх. Сантиметр за сантиметром. Язык Шоу во рту — горячий, настойчивый, жёсткий. Пальцы Рут на теле — быстрые, умные, с теми же движениями, которыми она однажды взломала Пентагон. Теперь они взламывают пояс спортивных штанов. — Ты вся дрожишь, — шепчет Рут. — Это ярость. — Или любовь. — Хуже. — Что может быть хуже любви? — Зависимость. Рут довольно усмехается и стягивает с неё штаны. Медленно. Специально. Шоу рычит. — Или ты раздеваешь, или я рву. — Не спеши, сладкая. Нам не часто выпадает ночь без Энди, Беара, Лейлы, Лис и... глобального кризиса. — У нас есть ровно тридцать минут. Потом эта мелкая появится и потребует воды, сказку или твою кредитку. — Или всё сразу. Шоу хватает Рут за талию и поворачивает к зеркалу. — Смотри. Шелест ткани. Вздох, который вырывается, прежде чем Рут успевает его спрятать. Она упирается руками по обе стороны от зеркала. Халат — мягкий, почти невесомый. Кожа под ним — горячая. А тело точно помнит, как именно надо встать, чтобы Шоу забыла, что такое контроль. И Рут выгибается к ней, бёдрами ударяясь о бёдра Самин. Капли воды с волос падают на грудь Шоу. Та замирает. Потом медленно проводит рукой по спине Рут, срывая с неё халат одним движением. Ткань падает на пол. Шёлк. Как флаг капитуляции. Рут остаётся в одном дыхании и уверенности. И в том самом кольце из золота на пальце, которое Шоу всё ещё считает самым опасным оружием в мире. Одна рука скользит по груди, сжимает. Вторая — медленно, дразняще поднимается по внутренней части бедра вверх. Рут почти скулит, но пристально смотрит в зеркало, наблюдая за действиями Самин. Пальцы Шоу касаются горячего возбуждения жены и это выбивает последнюю точку опоры — она резко вводит в шатенку три пальца до упора и почти рычит. Рут с громким стоном выгибается навстречу и вжимается в руку Самин. Голова запрокинута. Губы приоткрыты. Шоу, продолжая одной рукой вбивать пальцы в Гроувс, другой — хватает её за волосы, натягивает на себя и тихо шепчет: — Про камеры помнишь? — Это наш этаж. Зал закрыт. Камеры — мои. — И если Энди… — …я услышу. Я всё слышу, когда дело касается вас обеих. — Защитный режим? — Нет. Инстинкт. Рут касается зеркала пальцами, как будто это чем-то поможет. — Сладкая, — хрипло, — когда ты вот так за спиной… у меня отключается весь мир. Даже мой. Шоу одной рукой ловит её за бёдра. Толкает вперёд. Ровно настолько, чтобы грудь Рут коснулась холодного зеркала. — Молчи и двигайся. — Самин… Имя срывается с губ Рут, будто это не слово, а пароль. И она вся — как открытый доступ: дыхание частое, спина напряжена, ноги дрожат от подступающего жара. А Шоу продолжает двигаться внутри Рут. Чётко. С нажимом. Сначала медленно, будто дразнит. Потом быстрее. Глубже. Трение — почти невыносимое. Сжатие бёдер. Ритм тела. Рут закрывает глаза и поддаётся назад, глубже насаживаясь на пальцы — в этом есть что-то отчаянно честное. Всё её тело говорит: "давай". И когда Рут уже почти шепчет “ну же” — она получает всю силу контакта. Внезапно. Как вспышку. Как пощёчину по удовольствию. Рут не сдерживает звук. Он вырывается из горла. Глухой, низкий, хриплый. — Потише. — Шоу почти смеётся. — Нас могут засечь. — Засечь? — Мы громкие. Шоу поддерживает одной рукой талию Рут, упирается коленом между её ног. Двигает бедро чуть вперёд. Фиксирует. И вводит пальцы под другим углом, грубо толкая бёдрами. Каждое движение отзывается эхом: влажные звуки, горячее дыхание, резкий вдох. Отражение в зеркале — как в изломанной камере наблюдения: грудь прижата к стеклу, волосы слиплись на шее, губы Рут блестят от слюны. Шоу сжимает её одной рукой, другой — взламывает изнутри. Каждое движение — сильнее, грубее, ближе к краю. Рут будто пытается сжать стену. Пальцы белеют. Спина прогибается. Звуки становятся рваными. Шоу наклоняется к ней. Плотно прижимается грудью к спине. Влажный язык скользит по изгибу плеча. — Скажи, когда. — Я уже не могу, — шепчет Рут. — Тогда держись. И она вбивает пальцы ещё быстрее, грубее, глубже. Ритм теперь без тормозов. Они толкаются навстречу друг другу. Кожа сливается. Капли пота скатываются на пол. В отражении — только распахнутые глаза. И стон, тихий, но полный. Рут запрокидывает голову. — Чёрт... Шоу... — Я знаю, — шепчет Шоу. — Чувствую. — Я… сейчас… — Я… — Сейчас. И всё взрывается. Рут теряет контроль. Мышцы сжимаются. Тело выгибается, как от удара током. Она стонет, захрипев, прямо в стекло. Шоу доводит себя через её дрожь. Через жар, через звуки, через запах и этот трепещущий, дрожащий, сдавшийся ей мир, который дышит на ладонях. Она плотно прижимает Рут к себе. Пока дыхание не успокаивается. Пока мир не становится тише. Мир затихает. Потом — тишина. Потом — тепло. Потом — пальцы, скользящие вдоль спины. Потом — поцелуй в плечо. Потом — влажный шёпот: — Я всё ещё слышу, как ты дрожишь. — А я всё ещё чувствую тебя внутри. Пауза. Рут откидывается на грудь Шоу. — Я теперь ненавижу спортзалы. — Почему? — Потому что придётся каждый раз "изображать" разминку, надеясь на другой спорт. Шоу целует её в шею. — Это была разминка. — Господи. И когда же будет игра? — На пятом этаже. В душе. Рут смеётся. Слабо, устало. Счастливо. И тогда внизу: — Маааам? Беар пытается съесть мою карту! Шоу застывает. Рут почти падает. — Чёрт. Она чувствует, когда ты внутри меня. — Ты орёшь слишком красиво. — Я шептала! — Ты стонала, как симулятор землетрясения. Рут подбирает халат с пола. Шоу ловит её за талию и шепчет: — У тебя синяк на бедре. — От гантели? — Нет. Я. — Оставь ещё один. В душевой. — Нет. Сейчас. — Самин… — тихо, с хрипотцой. — Нам надо идти. — Нет. — Её голос ниже, чем был. — Ещё нет. — У Энди начнётся режим допроса. — Я знаю. Шоу держит её крепко. Теперь лицом к себе. Рут ошеломлённая. Губы распухли, глаза затуманены. Она ещё не вернулась в реальность. Самин дышит ей в шею. Вдох. Выдох. Рут тяжело выдыхает, пытается повернуться, но без шансов. Шоу не отпускает. Пальцы на бёдрах. Челюсть вжата в плечо. Сердце колотится как на марафоне. — Ты… ты серьёзно? Шоу целует её. Не как раньше — не с яростью, а с нуждой. Как будто без этого поцелуя что-то в ней развалится. — Чёрт. Плевать. — Шоу… — Я должна быть в тебе ещё раз. — Ты уже была. — Я не вышла. И Рут теряет ноги. Шоу усаживает её на скамью в зале. Раздвигает ноги. Встает между. Пальцы уже скользят по знакомым линиям. Мокрым, скользким, тёплым. Шоу чувствует, какая Рут всё ещё горячая. Открытая. Её. Рут хватается за край лавки, глаза — на грани. — Самин, ты… — Заткнись. — Но ты только что… Она быстро наклоняется. Язык касается влагалища. Медленно. Тело Рут выгибается, как под электричеством. — Блять… Рут хватается за её волосы. Пальцы сжимаются. Пульс улетает в космос. Шоу скользит языком сначала по складкам, собирая всю влагу, затем обводит губами клитор, снова проходит языком по всей длине, уже медленнее, глубже. Каждое движение — как гравитация, которая тянет вниз. Рут хрипит — она уже не контролирует голос. — Я… я не… ещё раз… — Можешь. — Нет, я... И Шоу снова входит. Тремя пальцами. Чётко. С нажимом на верхнюю стенку. Язык по-прежнему описывает круги вокруг клитора. Другая рука фиксирует бёдра. И Рут уже не сможет вырваться, даже если захочет. Чего, разумеется, она не захочет. Шоу движется — громко, с нажимом, ритмично. Язык всё жёстче. Всё быстрее. Пальцы всё глубже. Рут не выдерживает. Сначала стон. Потом рваный вдох. Потом судорога в бёдрах. Она цепляется за скамью, за волосы Шоу, за саму себя. — Самин! — Громче. — С-самин, я… — Громче. — Ещё… Оргазм приходит как буря. Второй. Быстрее. Жёстче. Громче. Рут почти всхлипывает от наплыва, от невозможности остановить. Шоу держит. Не отпускает. Не смягчает. Рут дёргается, дрожит. Шепчет: “не могу… не могу… не могу…” Шоу шепчет в ответ: “можешь. всё можешь.” Пальцы медленно выходят. Рот последний раз касается влагалища, собирая всю влагу. И только потом Шоу поднимается. Губы блестят. Щека горячая. Она склоняется к уху и шепчет: — Ты вкуснее всего, что было в этом доме за неделю. — Я ненавижу тебя. — Лжёшь. — Я разорвана. — Я рада. Они смеются. Слабо. Разрушенно. Головы на плечах друг друга. Руки всё ещё сжаты. Рут бормочет: — Если я не смогу встать, ты отнесёшь меня в комнату? — Ты весишь, как коробка патронов. Потяну. — Это было грязно. — Это было по факту. Пауза. Звук где-то внизу. Шорох. Маленькие шаги. Голос Беара. Рут шепчет: — Душ. Срочно. До того, как наша дочь увидит, что ты всё ещё во мне. Шоу помогает ей встать. Целует в висок. — Я выйду из тебя… в душе. — Ты чудовище. — Нет. Я просто тебя люблю. Они лениво натягивают на себя остатки самообладания и, разумеется, одежды, пока где-то внизу не хлопает дверца. Тоненький голосок зовёт их из холла: — Мам? А где все? Беар хочет кашу. Они замирают. Шоу выдыхает: — Чёрт. Быстро. Душ. Одежда. Притворимся приличными. У нас три минуты. Рут шепчет на бегу: — Ты же знаешь, что я всё ещё капаю на колени? Шоу ухмыляется: — Знаю. И это лучший звук сегодняшнего дня. И они исчезают. Оставляя после себя запах, жар и пару влажных следов на тренажёрной скамье, которые даже RootNet не станет записывать в логи. 04:03. Усадьба. Спальня Рут и Шоу. Дом настолько тихий, что даже RootNet не делает фоновых проверок. Влажный воздух после горячего душа живёт между телами Рут и Шоу. Лис сегодня забрала Андреа спать в свою комнату — редкая ночь, когда у них есть время побыть только вдвоём. Шоу лежит на спине, одна рука под подушкой, вторая — на животе. Лицо спокойное. Дыхание глубокое. Рут, свернувшись рядом, прижимается к её плечу. И вот в этой тишине, как будто через тонкую плёнку, в голове Шоу открывается дверь. Тёмная. Металлическая. Вход в старый коридор, откуда до сих пор пахнет гарью, пылью и тем, что нельзя было забыть. 2019 г. 03:17. Сирия. Операция «Silent Wipe». Ветер рвёт ночь на куски. Воздушный винт давит пустыню вниз, поднимая ржавую пыль, которая забивает глаза, рот, но команда уже привыкла. Их лица — чёрные маски, движения механические, каждое звено точное, как винтик в машине. Самин Шоу стоит в открытом проёме, крепко держась за упор, тело натянуто как тетива. Лицо спокойное. Сердцебиение ровное. Команда из пяти человек за спиной — её личная группа, которую она вела не первый год. Все знают: если задание отдаётся Шоу — значит, будет сделано. В этот раз к ним присоединился подполковник Томас Грей. Слишком чистая форма, слишком спокойный взгляд, слишком ухоженное лицо. Мужчина, который носит звание так же, как носят дорогие костюмы: по назначению, не по сути. Он не выглядел человеком, который когда-либо лежал в пыли под обстрелом. Но у него был приказ “контролировать операцию”. — Объект «Северный комплекс-4». Цель: ликвидация. Подтверждение отсутствия гражданских не требуется, — проговаривает он в наушник, таким тоном, будто диктует заказ в кафе. Шоу переводит взгляд на планшет, где мигает тепловая карта объекта: никаких признаков движения. Слишком чисто. Слишком. Она смотрит на Грея. Тот — в идеальном спокойствии. Объект появился под ними — бетонный комплекс на 8 корпусов, закрытый со всех сторон. На спутнике он числился как склад химического оборудования, хотя Шоу ещё со вчерашнего анализа поняла — он слишком защищён, чтобы хранить просто бочки. Шоу подняла голову: — Где подтверждение разведки? Грей усмехнулся: — Не волнуйтесь, сержант. Эта фраза была неправильной. Она была такой же гладкой, как его лицо. — Это выглядит как ловушка, — сухо бросает она. — Это выглядит как приказ, сержант. Она не двигается. — Почему объект не просканировали повторно? — Доступ закрыт. Эта операция получена напрямую от контрактора. Задача — зачистить. Без вопросов. Шоу молчит. У неё отсутствует страх. Нет эмоций. Но есть инстинкт — тот, что обычно спасает жизни. Сейчас этот инстинкт кричит. — Я спускаюсь одна, — говорит она. — Команда останется на борту до подтверждения. Если это ловушка — я вытащу отчёт из её внутренностей. — Или тебя убьют первой. — Тогда вы потеряете лучший элемент команды. — Отвечает она ровно, — Команда остаётся в воздухе, — бросила она в рацию. MH-47G «Chinook» висел над комплексом — огромный, чёрный, тихий для своего размера. Искусственно глушённые винты. Модифицированная система стабилизации. Это не обычный борт армии США — он принадлежал подразделениям, которых официально не существует. Самин уже стояла у выхода — в полной экипировке, с карабином, ножом, аптечкой, лишним комплектом магазинов. Все доверяли ей. Все знали: если Шоу говорит «не спускаемся всей группой», — значит, не спускаемся. — Сержант! — резко сказал Грей. — Это приказ, — отрезала Шоу. — Если разведка была неточной, я не спущу пять человек на землю, пока не увижу сама. Он даже не пытается скрыть раздражение. — Как хочешь. Я иду с тобой. Не просьба. Не предложение. Приказ. Самин ничего не отвечает, просто поворачивает голову к пилоту: — Спуск на двадцать метров. Зависание. Лестницу вниз. MH-47G опускает нос. Ночь замерла. Сухой воздух режет уши. Трекот лопастей разбивает тишину, как молот. Шоу ловит верёвочную лестницу, спрыгивает первой. Под ногами — пыль, мелкие камни, запах горелого пластика. Здание — тёмное, без признаков жизни. Грей спустился следом: — Сержант Шоу, — произнёс он, глядя на планшет с картой объекта. — Проверяешь внутренние секции А2 и А3. Я проверю периметр с юга. БЛОК А2 Первое, что она услышала — не звук. Его отсутствие. В здании было тихо, как в операционной. Воздух пах хлоркой и сладким сиропом для детей. Шоу подняла фонарик. Коридор — ровный, без мусора. На дверях — электронные замки. На полу — следы маленьких босых ног, уже подсохшие. Она открыла первую дверь. И увидела мальчика. Лет семи. Кожа прозрачная. Под глазом синяк. На запястье — пластиковый браслет с номером C-112. Глаза — пустые, без реакции. Он даже не испугался при её появлении. Он смотрел мимо неё. Как будто в нём что-то сломали. Шоу замерла. Ровно. Без паники. Но внутри — три чётких точки анализа: ребёнок, медицинский браслет, отсутствие взрослых. Она открыла вторую дверь. Трое детей. Девочка с повязкой на горле. Мальчик с катетером. Малыш лет пяти спит на полу, как собака. Все — с номерами. Все — молчат. Все — живые. В третьей комнате — шесть кроватей. Пустые, но заправленные. Рядом лежит ящик с таблетками. На коробке надпись на арабском: «Экспорт. Серия №24». Шоу охуела. Внутренне. Молча. Она жёстко дёрнула рацию: — База, это Шоу, приём. Тишина. — База, канал два, приём. Шипение. Она переключила на общую линию: — “Chinook”, ответьте. Ничего. Рация не “барахлила”. Её отключили. Шоу поняла. Мгновенно. Грей. Он знал. Он ждал, когда она зайдёт глубже. Он хотел, чтобы она умерла внутри здания как «жертва боевиков», а не как свидетель. Она резко развернулась и побежала к выходу, надеясь успеть подать знак команде. ПЕРЕД ЗДАНИЕМ Грей стоял далеко. Гораздо дальше, чем раньше. Около разрушенной стены, откуда видно весь комплекс. Он говорил очень быстро, тихо, но Шоу всё поняла. “Начинаем. Полный залп. Сейчас.” Она увидела, как “Chinook” смещается вправо. Угол подвески меняется. Над ней появилось слабое мерцание — отражение от ракет. Шоу поняла, что счёт идёт на секунды. Она побежала. И в эту секунду раздался первый взрыв. То самое здание, где она только что видела детей, разлетелось как бумага. Окна изрыгнули пламя. Стены сложились внутрь. Крик девочки — тихий, короткий — утонул в грохоте. Шоу почувствовала жар на лице. Пыль ударила в глаза. Она добежала до ближайшего бетонного блока. Присела. Прикрылась рукой. И тут — резкая точечная боль в плече. Пуля. Малокалиберная, рассчитанная на точность. Била с расстояния. Она посмотрела в сторону источника. Грей. Пистолет в руках. Рука уверенная. Выражение лица — чистое облегчение, что наконец всё идёт по плану. Он хотел её смерти. Хладнокровно. Спокойно. Логично. Шоу прижалась к стене. Кровь текла по руке. Вторая ракета попала в корпус А3. И здание рухнуло. Она слышала шум винтов. Запах горящего пластика. Детские вещи летели в воздухе, как мусор. Кусок плюшевой игрушки упал рядом с ней. Грей выстрелил ещё раз. Мимо. Шоу оценила дистанцию. Уклон. Высоту обломков. Рельеф. Этот анализ занял у неё около 0.4 секунды. Она метнулась вправо. Пули ударили по бетонному краю. Следующая ракета ударила совсем близко. Она перекатилась на колено, на локоть. Встала. Грей пытался занять позицию выше — на бетонном выступе. Ошибка. Она выстрелила два раза. Один — в землю перед ним. Второй — в правую ногу. Пуля вошла под углом. Грей рухнул. Она подошла, держа его на прицеле. Грохот разрушений позади смешивался с рывками его дыхания. Рядом оседала пыль. Запах горелой кожи и хлорированной ткани смешивался с бархатом ночи. Грей поднял глаза. — Ты не должна была это видеть… — прохрипел он. — Эти дети… это биоматериал, сержант. Программа “Wipe”. Ты просто солдат. Ты выполняешь… Шоу выстрелила ему в голову. Не потому что он заслужил. А потому что он мешал думать. ТИШИНА ПОСЛЕ Она стояла среди пепла. Дети. Сотни детей были мертвы. Её команда наверху думала, что выполняет приказ. Командование прикрыло операцию ложью. Грей предал её лично. Но внутри неё не было истерики. Не было страха. Не было сочувствия. Была только одна мысль, холодная и идеальная, как лезвие: “Я убила этих детей.” «Chinook» начал снижаться. Лестницу опускали. Шоу стояла и смотрела на неё, не двигаясь. Пепел поднимался вокруг ног. И вдруг… между ней и вертолётом появилась маленькая фигура. Как будто вышла из дыма. Как будто материализовалась. Девочка. Три года. Пижама с динозаврами. Лицо в крови. Огромные, чёрные, страшно спокойные глаза. Энди. Она смотрела прямо в глаза Шоу, не мигая. — Мам… — сказала она тихо. — Ты знала. Шоу не моргала. Не дышала. Энди сделала шаг вперёд. Кровь капала с её ладоней на пепел. — Ты знала и всё равно ушла. 04:27. Усадьба. Спальня Рут и Шоу. Шоу проснулась резко, как будто вырвалась из плена. Рваный вдох. Широко открытые глаза. Влажный пот стекал по вискам. Она выпрямилась в постели. И увидела, что в дверях спальни стояла маленькая фигура. Реальная. Живая. Андреа. В пижаме. С сонным лицом. С испуганными глазами. — Мам?.. — прошептала она. — Мне приснилось что-то плохое. Шоу смотрела на неё слишком долго. Слишком ровно. Слишком тихо. И только спустя несколько секунд медленно подняла руку, приглашая её подойти. Она слегка отодвинула одеяло, создавая место между собой и краем кровати. Энди медленно подошла, забралась на матрас и осторожно легла рядом. Так, будто боялась потревожить что-то невидимое. У Шоу на секунду дернулось плечо от остаточной дрожи, которую она пыталась спрятать. Но маленькая ладонь легла ей на грудь, будто ставя точку в кошмаре. Рут уже не спала. Она проснулась от движения, от напряжения в теле Шоу, от того, как та дышала — слишком тяжело, слишком рвано для сна. Она приподнялась на локте, мягко переложила часть веса на плечо Самин, будто фиксируя её в реальности. — Сладкая?.. — тихо, полушепотом. Шоу не ответила. Она только опустила одну ладонь на спину Рут, другую — на спину дочери — аккуратно, почти осторожно, как будто боялась своим прикосновением сломать маленькую теплоту между ними. Рут прижалась ближе, перекидывая руку через Самин, обнимая сразу обеих. Комната снова стала тёплой. Пульс Самин постепенно выравнивался. Энди закрыла глаза. Рут уткнулась лбом в висок Шоу. И только тогда, в полной темноте, когда никто не мог увидеть её лицо, брюнетка позволила себе медленный, глухой выдох — такой, какой делает человек, который был на войне и внезапно вернулся. Тишина легла плотным одеялом. И трое заснули — сплетённые в хрупкий, но настоящий контур семьи, которую Самин боится потерять даже во сне. 07:30. Усадьба. Спальня Рут и Шоу. Дверь влетела внутрь так, будто её выбивали взрывчаткой. — РУТ! ШОУ! — орёт Лис. — ЭНДИ ПРОПАЛА!!! Все трое подскакивают одновременно. Как будто их разом ударили током. Шоу первая: она инстинктивно перехватывает обеих — Рут под плечо, Энди к груди, как будто в комнате сейчас враги, а не её невменяемая подруга. Рут, сонная, растрёпанная, моргает: — Что?.. Энди, не отлипая от мамы, поднимает голову: — Я здесь. Лис замирает в дверях. Пауза. Огромная, как позор. Лис оглядывает сцену: Рут на плече Шоу. Энди под другой рукой. Все трое скучкованы как семейный бутерброд. Лис: — …ааааа. Вот ты где. Шоу медленно, со смертью в голосе: — Ты… вбежала… в нашу спальню… в семь тридцать утра… потому что не нашла ребёнка в своей кровати? — Я проснулась, — Лис поднимает руки, оправдываясь, — повернулась — а её нет! Я думала, что её украли! Или она сама кого-то украла! Или она ушла на крышу запускать дрон! Или... Шоу: — Лис. — Да? — В следующий раз… стучи. Или умри. Лис кивает быстро-быстро: — Да-да, конечно, я просто… испугалась. Она маленькая. Хрупкая. Потенциально криминально одарённая… Энди гордо: — Я бы справилась. Рут наконец поднимает голову, приглаживает волосы, хотя смысла нет: — Лис… Ты могла бы посмотреть… перед тем, как орать. Лис краснеет до ушей: — Я… я была в панике… я только проснулась… просто… короче, я сварю вам кофе. И вообще вам пора вставать. Мы же летим в Испанию через три часа. Шоу щурится: — Мы что? Рут вздыхает: — Я сказала тебе об этом вчера вечером. Шоу медленно, угрожающе: — В какой момент вечера? До того или после того, как мы...? Лис делает шаг назад, как будто сейчас тут начнётся нецензурный разговор, к которому она не готова. — Эээ… я… пойду… да. Она хватает Энди за руку: — Пошли умываться! Ты расскажешь мне, как спала ночью. Энди сияет: — Я сегодня спала с мамами! Сонная Лис чуть не падает на лестнице. — Ага, и подняла мне давление. Дверь закрывается. Тишина. Тяжёлая. Посторгазменная. Полуутренняя. Рут падает на подушки лицом вниз: — Я ненавижу утро. Шоу ложится рядом, закрывает глаза: — Я ненавижу Лис. — Я ненавижу Испанию, — бормочет Рут в подушку. — И перелёты. И ранние вылеты. И людей, которые в семь утра могут кричать. — Лис — не человек. Пауза. — Кстати о "кричать"... — Рут чуть поворачивает голову, приподнимается на локте. На ней сползшая майка, горло мягко покрасневшее от ночи, волосы в слабых волнах. Она смотрит на Шоу — оценивающе, лениво, хищно. — Сладкая… — тянет Рут. — Если ты сейчас пойдёшь со мной в душ… Шоу открывает один глаз. Рут продолжает, тоном, который мог бы отключить электроэнергию в доме: — …Я обещаю тебе очень горячий утренний секс с куда более приятными криками. Тот, после которого ты не сможешь нормально ходить до посадки самолёта. Пауза. Шоу лежит без движения. Не шевелится. Секунд пять. Потом резко откидывает одеяло. — Я иду. Рут улыбается так, будто только что выиграла мировое господство, и медленно сползает с кровати, оставляя после себя запах ночи и обещаний. Она заходит в ванную, приоткрывает дверь и бросает взгляд через плечо: — Поторапливайся, солдат. Или я начну без тебя. Шоу на секунду прикрывает глаза, прогоняя остатки сна, кошмара и тревоги. И идёт. Как на задание. Только куда более приятное. Дверь тихо захлопывается. И утро официально становится лучше. 08:55. Усадьба. Кухня. Кухня в этот час выглядела так, будто кто-то взял корпоративный кризис, смешал с утренней рутиной и подал в виде хаоса. Лис, единственная собранная, одетая, расчёсанная, стояла у кофемашины, варила тройной американо Рут, чёрный Шоу и карамельный латте… себе. Параллельно она болтала по голограмме сразу с двумя абонентами. Слева в воздухе парил Финч в своём вечном кардигане, с видом человека, который давно смирился, что живёт среди сумасшедших. Справа — Фаско, который хлебал кофе из огромной кружки с надписью “NYPD: Not Your Problem, Darling”. — Я вам говорю, — бурчал Фаско, — если Рут и Шоу куда-то едут вместе, это не поездка, это маленькая ядерная программа. — И всё же удивительно, — мягко добавил Финч, — что в доме две женщины-генераторы катастроф, а будильник включен только у ребёнка. Лис хмыкнула: — Вы просто не видели, как они вчера заснули. Там была… битва. Настоящая. — Подробности не нужны, — перебил Финч. Фаско прыснул: — Подробности ОБЯЗАТЕЛЬНЫ. Лейла сидела за столом в пижаме, создавая образ «Юрист, способный обанкротить Пентагон даже в тапочках». В одной руке — планшет, в другой — вторая чашка кофе. На экране — документы HelixCore. Многостраничные, с красными флагами, схемами, распечатками. Рядом стоял Херш: спокойный, как статуя, серьёзный, как похоронный марш, и уже одетый в тактическую чёрную куртку. Смотрел на документы поверх плеча Лейлы. — Они точно скрывают цепочку транзакций, — отметила она. — Это не совпадения. Это зачистка следов. — Кому-то очень хотелось тишины, — заметил Херш. — Кому-то с большим бюджетом, — ответила Лейла, листая дальше. И вот в этот момент по лестнице раздались маленькие топающие шаги. Все подняли головы. На кухню спустилась Андреа Гроувс-Шоу. В пижаме с динозаврами. В носках с маленькими акулами. Со взъерошенными волосами и очень серьёзным видом. И в руках она держала чёрную коробочку. Маленькие пальчики аккуратно придерживали крышечку, чтобы не уронить. Все одновременно умилённо улыбнулись. Фаско: — Оу. Маленький утренний ангел. Финч: — Как же она похожа на Рут и Шоу… Лейла уже потянулась, чтобы обнять внучку: — Солнышко, что ты там нашла? Игрушку? Энди послушно поставила коробочку на стол. Открыла. Достала. Страпон. Тот самый. Чёрный. Увесистый. С ремнями. Тишина рухнула в комнату мгновенно. Херш отвёл взгляд. Фаско поперхнулся. Финч впервые за много лет просто сказал: — О. Лис… захлебнулась кофе и начала кашлять так, будто умирает. Энди, абсолютно искренне, с детской серьёзностью подняла устройство на уровень глаз и спросила: — А что это такое? Три секунды — и кухня выглядела как картина греческой трагедии. Лейла медленно встала. Очень медленно. Так медленно, что этот жест можно было использовать как инструмент пыток. — Где ты это нашла, милая? — ровно спросила она. — В ящике у мам, — честно сказала Энди. — Я искала резиночку для волос. А они не отвечали. Они заперлись в ванной и громко кричали друг на друга. Все присутствующие сделали одинаковое лицо: мы знаем, что они НЕ кричали. Фаско всхлипнул от смеха и отвернулся к стене. Лис легла грудью на стол и била по нему кулаком, пытаясь не заржать. Финч потер переносицу, бормоча: — Это худшее утро за всю историю технологий… И ровно в этот момент на лестнице послышались шаги. Довольные. Ленивые. Сексуальные. Сначала появилась Шоу. В спортивной майке. В шортах. С засосами на шее. С отпечатками зубов на ключице. И с таким видом, будто она только что одержала победу в чемпионате по близости. За ней вышла Рут. В одной рубашке. Без застёгнутой половины пуговиц. Выглядящая как воплощение «секс в 8 утра — это норма». Улыбка — опасная. Шаг — хищный. Глаза блестят. Губы красные. Обе останавливаются на пороге кухни. Замолкают. Потому что видят дочь со страпоном в руках перед полным составом оперативной группы. Шоу: — …чёрт. Рут: — …моё. Энди, повернувшись к ним: — Мам, мам, а что это? Тишина накрыла всех, как взрыв волны. Лейла первой приходит в себя. И с ледяным, юридически идеальным голосом говорит: — Вы. Обе. На кухонный ковёр. Сейчас. Шоу даже не пытается спорить. Рут тоже. Все, абсолютно все любят Лейлу, но боятся её больше смерти. Они опускаются на кухонный ковёр, сидят, как два школьника, пойманные за курением в туалете. Херш смотрит на потолок, чтобы не смеяться. Фаско просто улёгся на стол, рыдая от хохота. Финч тихо сказал: — Я этого не видел. Меня здесь не было. Энди гордо демонстрирует «игрушку» дяде Финчу. Лис всхлипывает: — Я уже сварила кофе… но, кажется, нужен коньяк. Лейла делает шаг навстречу, собираясь разнести обеих мам в пыль. Но маленькая рука тянет страпон к ней: — Бабушка Лейла, а это почему такое большое? Рут закрывает лицо ладонями. Шоу смотрит в пол, бормоча: — Ненавижу утро. Ненавижу. Ненавижу. Лис шепчет Фаско: — Эту сцену нужно записать. Для истории. Фаско: — Да я уже сохраняю в RootNet: “Сексуальное оружие, утро, уровень угрозы — А”. И ровно в этот момент Лейла отбирает «игрушку», кладёт её обратно в коробочку, закрывает крышку и говорит фразой, от которой обе её взрослые дочери (юридически — нет, но по факту — да) чуть не растворяются в воздухе: — Мы поговорим позже. Отдельно. С каждой. Рут и Шоу хором: — Да, мам… Финч отключается, всё ещё потрясённый. Фаско делает фото пустой коробочки на память. Лейла смотрит на Рут и Шоу, медленно, со значением: — У вас… полтора часа до вылета. И совет: уберите ваши… вещи… выше. Гораздо выше. Рут пытается отжать последние остатки достоинства: — Лейла, это было… личное… — Нет, — перебивает Лейла. — Когда трёхлетний ребёнок бегает по кухне с вашим оснащением для ночных операций — это уже публичное преступление против здравого смысла. Шоу тихо бурчит: — Справедливо. Лейла разворачивается и уходит. Шоу шепчет: — Мы трупы. Рут: — Зато после секса. Шоу: — Замолчи. А потом обе начинают смеяться. Смех тихий. Уставший. Счастливый. И совершенно не готовый к Испании через полтора часа. 10:12. Международный аэропорт. Зона бизнес-класса. Аэропорт кипел жизнью — гул голосов, бликующий свет, запах кофе, дорогие чемоданы, люди, торопящиеся, как будто от их скорости зависела мировая экономика. И среди всего этого шествовало их семейство. Не просто «группа». Корпоративно-боевое семейное подразделение Гроувс-Шоу. Шоу идёт впереди, тащит три чемодана сразу, как будто это мешки с песком, а не вещи на пять дней. Рут идёт рядом с Лейлой, деловая, холодная, идеально выпрямившаяся, как будто идёт на дипломатическую дуэль. Лис — сзади, одновременно переписывается в чатах, снимает сториз (только для своих), и ведёт переговоры с Фаско. Херш — несёт два кейса с оборудованием, как будто это ничего не весит. И между всеми энергично скачет маленькая Андреа. — Мам? — тянет она, заглядывая снизу вверх. — А почему мы не летим на нашем самолёте? Шоу даже не поворачивается. — Потому что наш самолёт проходит техобслуживание. Рут, не моргнув: — Кто-то пару дней назад решил посадить его автономно через RootNet, чтобы «проверить алгоритмы». Шоу бросает косой взгляд: — Это был стресс-тест. Лейла, сухо: — Ты чуть не посадила самолёт в фонтан Лувра. Рут пожимает плечами: — Алгоритм всё равно бы подстраховал. — Ты — алгоритм. — напоминает Лейла. Андреа внимательно всё слушает… И затем подражает Рут: подбородок выше, шаг медленный, взгляд презрительный, как будто она идёт не по аэропорту, а по красной дорожке, и мир должен благоговеть. Лис чуть не роняет телефон от смеха. — Господи, Рут, она как твоя мини-версия, только с динозаврами. Андреа разворачивается к Лис: — Я — цифровая императрица. Лис умирает. Шоу слегка усмехается, но только одним уголком рта — ровно настолько, чтобы никто, кроме Рут, не заметил. Через пару секунд девочка резко меняет стиль. Завязывает руки за спиной. Немного сутулится. Щурится, как будто сканирует людей. Шаг становится коротким, пружинистым. Шоу моргает. — Ты что делаешь? — Хожу как ты, мам. Рут театрально прикрывает рот ладонью. Лис ржёт. Херш тихо отводит взгляд, чтобы не выдать смех. Шоу бурчит: — Её чему вообще учат в этом доме? Андреа гордо: — Тактическая ходьба. И как запоминать IP-адреса! Рут сияет. В этот момент люди вокруг начинают их узнавать. Шёпот, взгляды, смартфоны. Кто-то восхищён: — Это же Рут Гроувс… Кто-то в ужасе: — И Шоу с ней… Кто-то просто завидует: — Столько денег, а летает на обычных самолётах... Шоу замечает взгляды и включает режим «убью взглядом, потом оживлю, потом снова убью». Толпа расступается так, как будто она несёт не чемоданы, а гранаты. Андреа не успевает за темпом. — Мам! Подожди! У меня ноги маленькие! Шоу резко тормозит, разворачивается, подхватывает дочь и сажает её прямо на большой чемодан. — Держись крепче. Андреа вцепляется в ручку чемодана. — Уиииии! Шоу катит её по коридору бизнес-терминала, как маленькую королеву на троне, параллельно отвечая на бесконечные детские вопросы: — Мам, а вода в самолёте холодная? — Угу. — Мам, а Испания — это страна или город? — Страна. — Мам, а почему самолёты не падают? — Потому что иначе было бы неудобно. — Мам, а если упадёт? — Не упадёт. — А если? — Не сегодня. Рут переглядывается с Лейлой: — Она всё больше становится Самин. — Согласна, — отвечает Лейла. — Острая, прямолинейная, с критическим мышлением. Ужасный набор. — Прекрасный набор, — поправляет Рут. Лис продолжает разговаривать по голограмме, переключаясь между деловыми и хаотичными темами: — Да, Фаско… — Нет, Фаско… — Я не могу сфоткать страпон, он спрятан! — Фаско, заблокирую! Сзади идёт Херш — идеальный контраст всей этой анархии. Спокоен. Собран. Серьёзен. Андреа оборачивается к нему: — Дядя Херш, а почему Беар не едет с нами? Херш спокойно отвечает: — За ним присмотрит мистер Финч. — А он умеет? — подозрительно спрашивает девочка. Лис ухмыляется: — Финчик? Конечно. Он кормит его лучше, чем тебя. Андреа округляет глаза: — Тогда Беар будет счастлив. Рут и Лейла в этот момент углубляются в разговор о HelixCore. — В Испании они попытаются вести себя прилично, — говорит Лейла. — Но тебе придётся надавить. — Я всегда давлю, — спокойно отвечает Рут. — Я знаю. Но в этот раз деликатность важнее. — Лейла, милая, я создана для того, чтобы нарушать деликатность. Это моё искусство. Шоу, качая чемодан с Андреа: — Рут, ты нарушаешь деликатность даже когда дышишь. — Спасибо, сладкая. — Это не комплимент. — Не для меня. Они подходят к зоне посадки бизнес-класса. Андреа радостно объявляет: — Я самая счастливая девочка! Все на меня смотрят! Шоу мрачно: — Да, потому что ты едешь на чемодане, как босс мафии. Андреа сияет: — Я именно так себя и чувствую! Рут улыбается. Лис снимает. Лейла тяжело вздыхает. Херш проверяет списки. И вся эта странная, шумная, гениальная, смертоносная семья… идёт на посадку как маленькая армия, в которой даже ребёнок уже стратег. 10:41. Бизнес-класс. Рейс ещё даже не оторвался от земли, а салон уже жил собственной жизнью: тихий рёв кондиционера, приглушённый свет, глянцевые столики, запах кофе и дорогих духов. И шестеро — не просто пассажиры, а самый опасный и странный семейный клан на борту — расселись на свои места. Лис рядом с Хершем — заняла оба экрана, включила сериал, созвонилась с Фаско и ела миндаль одновременно. Херш выглядел так, будто он сидит рядом с природной аномалией. Лейла и Рут — спереди, рядом. Лейла изучает документы HelixCore, Рут скользит взглядом по салону, делая вид, что расслаблена. (На самом деле она уже взломала внутреннюю сеть самолёта, чтобы подправить температуру на «идеально комфортную для Гроувс».) И слева от них в том же ряду через проход — Шоу с Энди. Шоу сидит в позе охранника президента. Энди — в позе ребёнка, который собирается что-то натворить и наслаждается этим заранее. — Мам? — тихо. — Ммм? — Шоу не отводит взгляд от прохода. — А почему у самолёта крылья? — Чтобы летать. — А если оторвутся? — Они не оторвутся. — А если? — Тогда я выйду и прикручу обратно. Энди восхищённо: — Ты самая сильная мама на свете. Шоу довольно хмыкает. Рут слышит это и закатывает глаза с любовью. И вдруг Энди замолкает. Замечает что-то справа. Замирает. Шоу сидит с планшетом и замечает это мгновенно: — Что? — Там девочка. — шепчет Энди. Шоу медленно поворачивает голову. Действительно. Через проход сидит маленькая девочка. Лет четырёх. Одна. Светлая кожа. Большие голубые глаза. Золотистые кудряшки. Смотрит в иллюминатор, болтает ножками. Энди наблюдает за ней с той самой странной смесью интереса, сравнения и любопытства, как будто пытается понять: «Это… такая же девочка как я?» Шоу только открывает рот— Но ребёнок-гибрид Гроувс и Шоу уже совершает побег. Энди ловко, как акробат, соскальзывает с кресла, переходит проход и тихо, но уверенно занимает соседнее кресло рядом с девочкой. Шоу вскакивает в полкорпуса: — Энд— Слишком поздно. Рут, сидя через проход, тоже замечает пустоту рядом с Шоу. Она медленно поднимает взгляд. Рядом с Самин — пустое кресло. Шоу — в позе «план перехвата». Энди — отсутствует. На лице Рут появляется выражение: «Где моя пиздюлинка?» Она резко скользит взглядом вперёд, вправо, влево, вверх, вниз и находит свою дочь, уже устроившуюся рядом с кудрявой девочкой, будто так и было задумано. Рут хищно улыбается. И медленно подмигивает Шоу. Шоу хочет ударить подлокотник, но самолёт — не место для демонстрации характера. Лис сзади ржёт в голос. — Господи, это как смотреть мини-Рут на полевом задании «Заведи себе подружку за минуту»! Херш напрягается, смотрит поверх сидений: — Ребёнок установил социальный контакт быстрее, чем взрослый агент обычно вскрывает сейф. Лейла тихо улыбается: — Умница. Вошла без стука. Рут, не оборачиваясь: — Генетика. Шоу, всё ещё в ступоре: — Это… пиздец. — Это — талант. — мурлычет Рут. Тем временем, Энди сидит рядом с девочкой, спокойно, уверенно, как будто это её кресло. Смотрит внимательно — не нагло, не навязчиво, но оценивающе, по-взрослому. — Привет. — ровно. — Привет. — отвечает девочка чуть тише. Энди наклоняет голову: — Ты красивая. Кара краснеет, но не отводит взгляд. — Спасибо, ты тоже. Я… Кара. — Андреа. Но все зовут Энди. Пауза. Они смотрят друг на друга. Без детского «кхе-кхе, динозавры», а как два маленьких человека, которые вдруг увидели интересный объект. Кара тихо: — Мама сказала, я могу посидеть тут одна. Ничего страшного. Энди оценивающе кивает: — Понятно. Просто я подумала, что маленьких обычно не оставляют. Кара серьёзно: — Я не маленькая. Энди: — Я тоже. И между ними уже какая-то… маленькая союзническая искра. И вот, спустя несколько минут, в проходе появляется женщина. Высокая. Фигура как у модели. Смуглая кожа. Плотные светлые волосы, убранные назад. Стальные голубые глаза. Дорогое платье. Плавное движение бедра. Аура «слишком уверенная в себе, чтобы быть просто мамой». Она подходит к своему месту — перед Рут и Лейлой — и сразу видит: Её дочь разговаривает с чужим ребёнком. На кресле, которое должно быть пустым. Она открывает рот, чтобы мягко вмешаться… Но её взгляд сдвигается на один ряд назад и на секунду остывает. Потому что она видит Рут. И Рут видит Елену. В их глазах: история, сексуальные воспоминания, несколько гостиниц, десятки ночей и один откровенно постыдный раз на крыше. Елена медленно улыбается — той самой, вызывающей, ленивой улыбкой женщины, которая точно знает, что оставить след — её профессия. Рут делает то, что Рут обычно не делает: моргает медленнее нормы. Лейла тихонько присвистывает. Она поняла всё. Херш переводит взгляд между ними двумя, улыбаясь только глазами: — Я помню её. Лис в ахуе театрально открывает рот. А вот Шоу видит только одно: Выражение лица Рут. Как дёрнулась скула. Как она напряглась. Как уголок губ дёрнулся на полмиллиметра. И у Шоу внутри что-то резко, неприятно, холодно кольнуло. Ревность. Нелогичная. Но реальная. Рут понимая, чьё место заняла Энди: — Энди. Вернись к нам. Елена медленно поднимает бровь. Смотрит на Энди. Потом на Рут. Потом на Шоу. И медленно, слегка хищно, с удовольствием складывает картину. Но вслух не говорит ни слова. Энди возвращается к Шоу. Кара разочарованно смотрит ей вслед. Шоу сжимает ремни безопасности на Энди чуть крепче, чем нужно… и взглядом прожигает воздух между ней и Еленой. Елена садится в кресло перед Рут, медленно откидывается и так же медленно поворачивает голову назад. Крашено-намеренно. Встречается взглядом с Шоу. Молча. Но выразительно. Лейла хрипло шепчет: — Ну-с… начало прекрасное. Я уже жалею, что не заказала шампанское. Лис давится смехом. Херш тихо: — Надеюсь, в полёте не будет турбулентности. У нас и так атмосфера нестабильная. Рут со вздохом закрывает глаза на секунду: — Это будет долгий рейс. Шоу мысленно: «Если эта женщина ещё раз посмотрит на меня — я открою люк. Её».