Глубже кода

00:32. Барселона. Номер Рут и Шоу. Ванная. Ванная залита мягким золотистым светом. Холодная мраморная плитка. Запах морской соли, дорогого мыла и напряжения — самого ощутимого, физического. Шоу стоит перед зеркалом. Спина ровная. Плечи жёсткие, как будто её сейчас держит не собственное тело, а ярость. Она чистит зубы так, будто щётка виновата во всём: в розах, в Елене, в записке, во взгляде Рут, в самом факте существования блондинок. Она не смотрит на себя. Она смотрит сквозь отражение — туда, где можно было бы убить проблему. Дверь ванной тихо открывается. Рут появляется бесшумно, как тёплый воздух после дождя. Шоу видит её в зеркале. Челюсть напрягается ещё сильнее. Она ничего не говорит. Даже не моргает. Даже не делает вид, что рада. Просто стоит. Холодная. Злая. Рут закрывает дверь на замок. Специально медленно. — Энди спит, — шепчет она тихо, будто это не факт, а предложение. Шоу никак не реагирует. Она просто полосует зубную щётку так, будто убивает розы по одной. Рут подходит ближе. Спокойно. Уверенно. Как будто заходит в клетку к дикому зверю, которого приручила много лет назад… и снова хочет напомнить, что умеет. Она становится позади неё. Не касается, но стоит достаточно близко, чтобы тепло кожи дошло до лопаток Шоу. — Ты злишься, — мягко. Шоу смотрит на неё через зеркало. Ни слова. Рут продолжает тихо, почти ласково, с тем самым искусным, флиртующим тоном, что всегда держал Шоу на крючке: — И это хорошо. Щётка замедляется. На долю секунды. Еле заметно. Но Рут это видит. Она приближается, грудью касаясь её спины. — Знаешь, что мне в тебе нравится больше всего? — шепчет она ей в шею. — Ты молчишь, но внутри взрываешься. Шоу закрывает кран. Медленно. Слишком медленно, чтобы это было спокойно. Она смотрит на Рут в зеркало. Глаза — стальные. Линия рта — тонкая, как лезвие ножа. Рут улыбается — тихо, хитро, интимно: — И каждый раз, когда ты пытаешься спрятать злость… Она мягко проводит пальцами по её пояснице. Едва касается, но этого хватает, чтобы Шоу на мгновение задержала дыхание. — …я вспоминаю, как ты раньше… выпускала пар. Рут обходит её, медленно становясь перед ней, убирая щётку в стакан рядом с раковиной. Теперь они стоят лицом к лицу. Близко. Слишком близко. — Это только цветы, — тихо, мягко. — … — Цветы, Самин. — … Она тянет руку к её щеке и шепчет: — Хочешь знать, что я почувствовала, когда увидела эту записку? Пауза. Шоу ничего не говорит. Но пальцы на запястье Рут сжимаются сильнее. — Ничего. — честно. — … — Потому что рядом с ней стояла ты. Шоу щурится. Медленно. Опасно. Рут наклоняется ближе, почти касаясь её губ: — И я знаю, что ты сейчас хочешь сделать. Тишина. Напряжённая. — Ты хочешь сорвать злость. Пауза. — На мне. Зрачки Шоу расширяются едва заметно. Кровь начинает шуметь в воздухе. Рут касается губами её подбородка — лёгко, осторожно, как разжигающий жест: — Так сделай это. Шоу хватает её за талию. Не нежно. Не аккуратно. Так, будто наконец получила разрешение быть собой. Рут выдыхает тихий, довольный смешок: — Скучала по этому. Шоу сжимает её крепче, прижимая к стене ванной. Никаких слов. Только дыхание, которое становится тяжелее, резче. Грубее. Рут шепчет ей в губы: — Вот так. Не думай. Просто… отпусти. И Шоу отпускает — не словами, а телом. Это происходит резко, как выстрел: она подхватывает Рут за бёдра и вжимает спиной в холодную мраморную плитку так сильно, что воздух из груди Рут вырывается рваным хрипом. Плитка холодная, но Шоу горячее, чем когда-либо. Не от возбуждения — от ярости. От ревности, сжавшей её грудную клетку, как тиски. От животного желания доказать — молча, грубо, до синяков, что никто, никто, кроме неё, не имеет права касаться Рут даже в прошлом. Халат Рут цепляется за плитку и скользит вниз. Подворачивается. Где-то натягивается. Ткань рвётся где-то вдоль шва — негромко, но ощутимо. Шоу прижимает её так плотно, так жестко, будто хочет впечатать в стену, растворить в ней всю злость. Рут только успевает закинуть ноги ей на талию — автоматически, как рефлекс на силу Шоу. Шоу не целует. Не говорит. Не спрашивает. Она срывает остатки халата вниз до локтей Рут быстрым рывком, который точно оставит синяки. Саманта выгибается, ощущая, насколько стало тесно — грудь прижата к груди Шоу, живот к её животу, бёдра к её бёдрам. Пальцы Шоу скользят по талии вверх, к груди. Грубые ладони, горячие, дрожащие от ярости, но точные. Не ласкающие, а проверяющие своё право. Она сжимает талию. Давит на рёбра. Рвано дышит, зарывшись носом в волосы Рут. Затем руки переключаются на грудь. Сминают, гладят, снова сминают. Пальцы сжимают соски. Рут стонет. Шоу рычит. Грубо двигает бёдрами вперёд, вбивая шатенку в стену. Наклоняется к её шее. Дышит — быстро, тяжело, горячо. И кусает. Проводит языком по укусу. Кусает снова. Целует. Пальцы Шоу сжимают бёдра Рут так сильно, что Рут тихо, почти беззвучно втягивает воздух. Шоу одной рукой почти рвёт узел халата — ткань разъезжается, и белые ленты падают вниз. Вторая её рука уже между телами — грубая, уверенная, дикая. Рут хватает её плечи — пальцы впиваются, как будто держатся за крыло самолёта на скорости. Шоу не мягкая. Не медленная. Она действует с той силой, которая живёт в ней всегда, но выходит наружу только в двух случаях: бой… и Рут. Шоу проводит ладонью по внутренней стороне её бедра — не нежно, а владея, как человек, который забирает своё после слишком долгой паузы. Она чувствует каждую реакцию, каждую дрожь. И это злит только сильнее. Делает движения резче, грубее, точнее. Рут выгибается, стараясь не быть громкой — Энди спит в соседней комнате. Но её дыхание становится всё более неровным. Шоу ловит это. И мысль бьёт в голове, как удар приклада: "Моя." Три пальца Шоу толкаются в неё резко — настолько глубоко и точно, что Рут ртом ловит воздух, едва не ударяясь головой о плитку. Шоу сразу прижимает ладонь к её рту, чтобы контролировать звук. Её дыхание горячее, злое, низкое. Она прижимает Рут крепче, вводя пальцы глубже, жёстче, сильнее — тем самым собственническим ритмом, который знает только она. Рут сжимает её руку зубами. Губы горячие, дыхание сбитое. Она смотрит прямо в глаза Шоу — туманно, хищно. Фраза без слов: "Делай." Шоу делает. Она толкает сильнее, меняя угол — тело Рут резко дёргается, бёдра бьют в её ладонь. Шоу прижимает её обратно к стене. Бёдра Рут дрожат, колени скользят по талии Шоу, ногти царапают кожу — и это только разжигает огонь внутри Самин. Она убирает вторую руку с её рта, только чтобы самой закрыть ей рот поцелуем. Жёстким. Глубоким. Требовательным. Рут стонет ей в рот. Хватает её голову обеими руками и целует ещё яростнее. Кусает её губы до крови. Слизывает. Стонет. Снова целует. Глубоко. Прижимаясь сильнее. Пальцы Шоу всё ещё внутри неё — и теперь движения быстрые, как отрывистые удары сердца. Плитка холодная. Воздух горячий. Рут уже не сдерживает голос — губы прижаты к Шоу, дыхание рвётся между зубами. — Громче, и Энди проснётся, — шипит Шоу ей в ухо. — Молчи и трахай, — хрипит Рут. — Или ты будешь ревновать вечно? Шоу усиливает нажим бёдрами, вбиваясь ещё глубже — до боли, до трещащего звука кафеля. Рут почти плачет от невозможности кричать. Она сжимает пальцы Шоу внутри. Выгибается настолько, насколько может. Впивается ногтями в плечи Самин. И в этот момент Шоу чувствует, как Рут ломается в руках. Рут выгибается так резко, что Шоу приходится удерживать её всем телом. Она дрожит — быстро, мелко, глубоко. Шоу смотрит на неё в упор — глаза острые, яркие, злые, голодные. Рут теряет воздух. Шоу доводит. Грубо. Без пауз. Пока тело под её руками не сжимается в спазме удовольствия, которое она не может ни скрыть, ни остановить. И только когда Рут выдыхает беззвучно, грудь поднимается неровно, ноги дрожат, а пальцы на плечах Шоу белеют — только тогда Самин медленно вытаскивает пальцы. Тишина. Дыхание обеих висит в воздухе, как дым после выстрела. Рут пытается что-то сказать, но не может. Шоу молча смотрит на неё. Долго. Глубоко. С той собственнической яростью, которую она сама едва выдерживает. Рут пытается дотянуться до неё, но Шоу перехватывает запястья, сдавливает и зажимает над её головой — так, чтобы всё тело Рут растянулось и было под ней. — Ты не закончила. — голос Шоу низкий, скрипящий, как затвор винтовки. Она скользит рукой вниз — коленом снова раздвигает ноги, а пальцы снова входят в Рут, как будто она хочет доказать, что в ней всегда было место только для неё. Рут запрокидывает голову, ударяется затылком о плитку, но не просит остановиться. Напротив — бёдра подаются навстречу. Губы открываются. Она задыхается от давления, от ритма, от того, как пальцы Шоу будто выжигают внутри знак собственности. — Сильнее, — хрипит Рут. Шоу делает именно это. Двигается внутри — глубоко, с каждым толчком чуть изменяя угол, находя то место, где Рут вздрагивает. Она толкает пальцами вглубь — до упора. Обхватывает зубами её плечо, прикусывает. Достаточно, чтобы оставить след. Её след. Затем раздвигает её ноги ещё шире. Одна рука продолжает работать внутри, а вторая спускается вниз — на колено, чтобы зафиксировать позу. Она будто вскрывает Рут полностью. Физически. Ментально. Всё тело Рут — как обнажённый нерв. Влажно, горячо, глухо, низко. Она почти захлёбывается от того, что делает с ней Шоу. И Шоу знает это. Видит, чувствует, улавливает каждый миллиметр тела. Она ускоряет ритм, пока движения не становятся дикими. Рут срывается на очередной громкий стон — она пытается замолчать, но это невозможно. И тогда Шоу делает то, что Рут нравится больше всего: берёт её за горло. Сжимает. Бъёт ладонью в клитор, пока толкает пальцы. Рут вздрагивает. И кончает. Резко. Глубоко. Волной, которая поднимается от пальцев Шоу, через бёдра, живот, грудь — к горлу, и рвётся через губы. Она почти всхлипывает от силы оргазма. Бедра дрожат. Пальцы сжимаются. Шоу держит. Не отпускает. Фиксирует. И смотрит, как женщина, которую боялись президенты, тает под ней, разлетается, сдаётся. — Ты принадлежишь мне, — говорит она. И впервые за весь вечер Рут улыбается — устало, мокро, победно. — Я всегда принадлежала, — шепчет она. — Просто ты долго это не принимала. Шоу не даёт ей переключится. Разворачивает. Швыряет на раковину животом вниз. Хватает за волосы. Грудь прижимается к спине. Пальцы снова внутри. — Ещё, — шепчет Рут. — Не останавливайся. Рут дрожит, сжимая мраморный край раковины так, что побелели костяшки пальцев. В волосах — хватка Шоу, железная, как обещание. С каждым толчком кожа Рут цепляется о холодную гладкую поверхность, губы едва не оставляют следов на зеркале. Дыхание сбилось — не ритм, а судороги. Шоу наваливается сверху. Не отпускает. Ни на секунду. Она вжимается в неё, будто хочет продавить сквозь неё всё — свою злость, свою ревность, своё «никто кроме меня». В каждый толчок. В каждый звук. Шоу не говорит вслух — голос ей не нужен. Всё, что она хочет сказать, она вбивает в тело. Снова. Снова. Снова. До боли. До срыва дыхания. До грани. Удары резкие, выверенные, глубокие. Шоу не даёт ей времени на восстановление. Она будто догоняет все эмоции, которые так и не умеет прожить. Каждый толчок — это ревность. Каждый сжатый зуб — это злость. Каждый выдох — это признание, которое она не скажет вслух. — Всё, что до меня, — рычит она, сжав в кулак волосы Рут, наклоняя её голову ближе к зеркалу, — больше не существует. Рут не может говорить. Может только стонать. Придушенно. Осторожно. Потому что за стенкой — дочь. Потому что то, как её берут сейчас, невозможно назвать просто "жестко". Это... по праву. Как будто Шоу ставит печать. На каждую клетку её тела. Чтобы даже память не посмела вернуть кого-то из прошлого. Рут чувствует, как её внутренности снова сжимаются, как судорога подступает к животу, к спине, к ногам. Она задыхается, выгибается, почти падает — и только руки Шоу держат её на ногах. Оргазм накрывает её волной — долгой, гулкой, безжалостной. Шоу продолжает двигаться внутри, глубоко, с нажимом, заставляя каждую секунду этой кульминации стать пыткой и наградой одновременно. Рут почти падает, когда всё затихает. Колени подкашиваются, пальцы дрожат. Она цепляется за край раковины, как за последний остаток реальности, но дыхание никак не выравнивается. Горло сушит, кожа горит, позвоночник — как натянутая струна. Шоу стоит за спиной. Всё ещё держит её за волосы. Всё ещё в ней. Всё ещё смотрит так, будто этим взглядом можно стереть всех — и всех бывших, и всех будущих, и весь мир к чёрту. Она выходит резко и Рут тихо выдыхает, потому что только сейчас осознаёт, что до этого момента не дышала вообще. Шоу отходит к ванной, включает воду. Плечи напряжены, спина прямая. Всё в ней говорит: "Я всё ещё злюсь". Но руки трясутся под струёй, будто она пытается смыть ярость. Или то, что от неё осталось. Рут подходит к Шоу. Становится за спиной. Скользит пальцами по мокрой щеке. — Я никогда не думала ни о ком так, как о тебе. Шоу опускает голову. Руки сжимаются в кулаки. Пальцы побелели. — Я… — Шоу почти выдавливает из себя, но глотает конец. Рут обнимает её со спины. — Я знаю, — шепчет она. Они стоят в тишине. Только звук воды. Только два тела, прожжённых ревностью, связью, памятью, страхами. — Мы правда отдали цветы соседке? — глухо спрашивает Шоу. Рут смеётся. По-настоящему. С уставшей дрожью в груди. — Да, вчера в баре отеля к ней подкатывали три мужика. Пусть ломает голову. Шоу хмыкает. Очень тихо. И в этом звуке — всё принятие. — Пошли спать, — наконец шепчет Рут. — У нас завтра встреча с твоим кошмаром. Мой бывший одноразовый секс — твой ежедневный повод для убийства. — Я тебя не убью. — Это я знаю. Но её можешь. Шоу поворачивается. Берёт Рут за подбородок. Смотрит в глаза долго. Слишком. — Только если будет смотреть на тебя так, будто ты снова свободна. Рут улыбается. — Я не была свободна с того дня, как ты впервые сказала, что хочешь убить меня. Шоу смотрит на неё. И понимает, что не сможет сейчас просто пойти спать. Она поднимает шатенку на руки. Рут не протестует. Только обвивает её ногами и прижимается к ней, как будто ей холодно. Шоу относит её в душ. — Мы ещё не закончили, — шепчет она глухо. — Я хочу, чтобы ты не могла ходить. Чтобы ты даже подумать ни о ком не могла. Вода срывается с потолка — тёплая, пар поднимается, как дым. Шоу прижимает Рут к стеклу душевой кабины, снова целует — жёстко, глубоко, без пощады. Язык дерзко вторгается, зубы цепляют нижнюю губу. Пальцы снова входят внутрь без вежливости. Уже зная маршрут. Уже владея. Тело Рут выгибается дугой. Она задыхается в поцелуе, но не отстраняется. Никогда не отстраняется. Потому что её не нужно уговаривать. Потому что это не просьба. Это Шоу. И в этот момент она не просто её трахает — она забирает её назад. От всех. От прошлого. От всех воспоминаний, кроме тех, где были только они. И Рут знает — она согласна. Всегда была. И Шоу продолжает. Не спрашивает. Просто двигается. Внутрь. До конца. Пока мир не исчезает. Пока Рут не остаётся только телом. Только инстинктом. Только болью, наслаждением и безоговорочной капитуляцией. Потому что это не секс. Это выжженное поле. И на нём — только они двое. 7:00. Барселона. Спальня Рут и Шоу. Мягкий утренний свет проливается через панораму — золотистый, ленивый, почти нежный. Комната тихая. Постель разорвана, простыни сбились в узлы, как будто ночью здесь происходило маленькое землетрясение. Рут спит на животе — волосы растрёпаны, шея, спина и бёдра покрыты следами зубов и пальцев. Шоу лежит рядом: рука заведена под подушку, тело повернуто так, будто она всё ещё держит кого-то на мушке даже во сне. Тишина. Резкий металлический щёлк. Шоу мгновенно моргает. Её тело делает то, что делало всю жизнь — встает в режим угрозы, даже если мозг не догнал. Щёлк-щёлк-щёлк. Рут поднимает голову, ещё сонная, волосы лезут в глаза. — Это что…? Щёлк. Шоу вскидывается. — Кто-то взламывает замок. Обе одновременно ловят простыню, одежду — что угодно, лишь бы не стоять голыми в момент неопознанной атаки. Рут хватает простыню и укутывается так, будто изобрела тогу на ходу. Шоу в панике находит чёрные боксёры, чёрные ботинки (которые она надевает первым делом, потому что мозг ещё спит, а привычка — нет), рубашку Рут, которую она натягивает наоборот, путает ворот, едва не рвёт пуговицу. — Что ты делаешь?.. — шепчет Рут, глядя на ботинки. — Не знаю, — честно отвечает Шоу, застёгивая рубашку как бронежилет. — Тревога. Мышцы действуют сами. Клац. Замок сдаётся. Шоу делает шаг вперёд, готовая убивать. Дверь медленно открывается. На пороге стоит Энди. Пижама. Волосы ёжиком. В правой руке — отвёртка. В левой — нечто, что очень похоже на… шпильку Рут. Девочка окидывает взглядом двух своих матерей. Замерла. Пауза. Потом очень серьёзно говорит: — Мам… почему на тебе ботинки? Шоу моргает. Несколько раз. Смотрит вниз. На свои ботинки. На голые ноги. На чужую рубашку, которая едва её прикрывает. — Это… — начинает Шоу. Рут быстро подхватывает: — Это… новая система защиты. Энди поднимает бровь. — Система защиты от чего? От сна? Шоу пытается выглядеть уверенно, но выглядит как боец спецотряда, случайно очутившийся на детском утреннике с похмельем. — Стоп. Почему ты взламываешь дверь? — наконец спрашивает Шоу, возвращаясь к сути. Энди, как будто это очевидно: — Потому что она была заперта. — И? — Рут. — Мне надо было к вам. Шоу медленно опускается на корточки. Теперь она на уровне глаз с ребёнком. Голос ниже, твёрже: — Как ты это сделала? Энди гордо взмахивает отвёрткой. — Лис сказала, что каждая уважающая себя девочка должна уметь открывать двери. На случай, если родители вдруг окажутся в ловушке. Рут закрывает лицо ладонью. — Лис… я тебя убью. Шоу проходит несколько стадий эмоций за одну секунду: удивление, восхищение, паника, родительское “ты что, офигела?”. — Энди, — спокойно, но жёстко говорит Шоу, — взламывать двери нельзя. — Почему? — искренне удивляется девочка. Рут подключается: — Потому что если дверь закрыта… — …значит там опасность? — с надеждой уточняет Энди. — Нет! — в унисон дёргаются обе матери. Шоу сжимает переносицу. — Если у родителей закрыта дверь… — Рут в поисках формулировки, — …то надо подождать и постучать... а потом ещё подождать. — Почему? — снова Энди. Рут открывает рот. Закрывает. Открывает снова. Но говорить ей не дают — девочка поднимает вверх порванный халат. Тот самый. Белый. Шёлковый. Мятый. С разорванным узлом и порванной проймой. Энди держит его как улику. — Я нашла это утром в ванной. Шоу резко замирает. Рут тоже. Энди продолжает, ни на секунду не понимая, какую гранату бросила: — Я испугалась. Я подумала, что кто-то причинил тебе боль. И поэтому я открыла дверь. Я должна была проверить. Потому что… ну… вдруг… Она смотрит на Рут. На разорванный халат. На Шоу. — …вдруг что-то плохое случилось. Шоу словно получает удар под рёбра. В секунду у неё меняется дыхание, глаза, спина. Всё напряжение ночи возвращается, но уже совсем в другом виде. Она думает, что я могу причинить вред… Её мозг пошёл именно туда… Она боится за Рут… из-за того, что я могу сделать… Шоу не двигается. Не моргает. У неё просто отключаются слова — полностью. Рут замечает это мгновенно. Она мягко подходит, забирает халат у малышки, кладёт на комод, как будто убирает опасный предмет. — Сладкая, — она присаживается на пол и усаживает Энди к себе на колени, — никто не причинил мне вреда. Энди нахмурилась. — Но он порван. Рут гладит её по волосам. — Иногда вещи рвутся, когда взрослые… очень сильно любят друг друга. Шоу делает короткий кашель, больше похожий на удушье. Энди: — Ты уверена, что никто... что мама... не обидела тебя вчера? Шоу дёргается так резко, будто по ней прошёл ток. Рут сразу — мягко, быстро, уверенно: — Самин никогда, никогда не причинит мне вреда. Она смотрит девочке прямо в глаза: — Наоборот. Твоя мама — это первый человек, который кинется защищать меня, если в комнате хоть что-то будет опасным. Шоу отводит взгляд. Её челюсть дрожит. Наверное впервые в жизни именно так. Рут продолжает теперь уже громче, чтобы слышала и Шоу: — Когда ты рядом с Самин — ты в безопасности. Когда я рядом с Самин — я в безопасности. Когда мы обе рядом с твоей мамой — весь мир может идти лесом, потому что она защитит нас первой. Энди смотрит на Шоу серьёзно, оценивающе. — Тогда почему ты испугалась вчера? — спрашивает она у Рут. Рут улыбается: — Я не испугалась, сладкая. Но ты маленькая. Ты увидела что-то непонятное и решила проверить. Это правильно. Это значит, что ты умная и смелая. Она мягко касается носа ребёнка. — Но взламывать двери всё равно нельзя. Сначала стучать. Энди задумывается. — А если вы не ответите? Шоу наконец находит голос. Хриплый. Низкий. Сломанный. — Я всегда отвечу. Энди поднимает взгляд. — Всегда? Шоу медленно кивает. — Всегда. И впервые в её глазах есть страх. Тот самый, настоящий, уязвимый. Не думай, что я могу причинить вам боль. Не думай, что я чудовище. Не думай обо мне так, как думали другие. Рут видит всё это. Без слов. Она тянется к Шоу, берёт её за руку и тянет ближе. — Иди сюда, — мягко приказывает она. Шоу подходит нерешительно, как будто боится, что сейчас к ней не потянутся, а оттолкнут. Рут берёт её ладонь и кладёт на спинку Энди, обнимая их троих вместе. — Вот, видишь? — шепчет она дочери. — Это руки человека, который никогда нас не отпустит. Энди прижимается к обеим. — Тогда я больше не буду ломать двери. — Отлично. — Рут целует её макушку. — Я просто постучу. — Ещё лучше. — Но если вдруг вы опять порвёте одежду… я всё равно проверю. Шоу закрывает лицо ладонью. — Господи. Рут смеётся тихо, красиво. — Ладно, детектив. Пора объяснить ребёнку, почему у взрослых рвётся одежда и иногда ломается мебель. Шоу краснеет. Настояще, ярко, как будто ей пятнадцать. Энди радостно: — А ещё я могу научить вас, как открыть дверь быстрее! Шоу хрипло: — Нет. Рут: — Никаких уроков от Лис. Никогда. Энди: — А если вы будете в ловушке? Шоу смотрит на неё твёрдо: — Если кто-то закроет нас на замок — дверь сломается раньше, чем ты успеешь подойти. Энди обожает этот ответ. — КРУТО! Шоу впервые улыбается. Маленько. Краем рта. Рут улыбается шире. Обнимает обеих. Троица сидит на полу: Рут в тоге из простыни, Шоу в ботинках и рубашке, Энди с отвёрткой, как победитель. И в комнате уже нет ничего от вчерашней ярости. Только утро. Только семья. Рут, тихо: — Пойдём завтракать. Нам нужен кофе, тебе — какао, а твоей маме — объяснить мне, зачем ей ботинки в постели. Шоу бурчит: — Инстинкт. Энди: — А что такое “ин-стинкт”? Рут целует её в лоб: — Это когда твоя мама такая умная зверюга, что делает всё правильно ещё до того, как подумала. Шоу, глядя на них обеих, вновь ловит себя на мысли: этим двум она никогда не причинит вреда. Но убьёт любого, кто попытается. 7:21. Барселона. Номер Гроувс-Шоу. Рут действует в утреннем режиме «CEO дома и мира одновременно». Одна рука включает кофемашину. Вторая — уже набирает “room service”. Третья — условная, но чувствуется: она держит весь хаос семейной вселенной под контролем. — Да, доброго утра. — её голос мягкий, уверенный. — В номер 4801. Пять порций блинчиков с шоколадом, двойной американо, латте без пенки, детский чай с мёдом… Нет, не зелёный. Нет, не горячий. Теплый. И, пожалуйста, добавьте клубнику. В два раза больше, чем обычно. Пауза. — Да, мы снова в Барселоне. Да, блинчики как всегда, только теперь в двойном объёме. Она улыбается. Не открыто — внутренне, устало-тепло. Кофемашина гудит, заполняя кухню ароматом крепкого зерна. Рут ставит одну кружку, вторую, третью с какао. Делает всё плавно, непрерывно, будто ночью никто никого в стену не впечатывал. Но иногда её взгляд уходит в сторону — в сторону ванной. Она слышит там тишину. И понимает: тишина у Шоу — это не спокойствие. Это буря, потерявшая звук. Шоу чистит зубы. Энди рядом, на маленькой табуретке. Две копии в зеркале: одна большая, хмурая; вторая маленькая, задумчивая. Они обе молчат. Шоу механически водит щёткой. Слишком резко, слишком ритмично. Как будто чистит не зубы, а мысли. Но они всё равно возвращаются. Она подумала, что я могу причинить вред Рут. Она подумала, что я могу причинить вред ей. Это я дала повод? Я всегда даю повод? Это… боль? Слово не укладывается в её структуру. Но ощущения — да. Где-то под рёбрами — тугое, неприятное, жгучее. Энди украдкой смотрит на неё. Доооолго. Хмуро. Так же, как смотрит Рут, когда что-то анализирует. Шоу чувствует взгляд, но не реагирует. Почему ребёнок должен думать о таких вещах? Потому что рядом я. Потому что я убийца, а не мать. Потому что я социопат и не могу дать ей то, что могут нормальные люди. Потому что я… Энди вдруг кладёт щётку, сползает с табуретки и обнимает маму за ноги. Маленькими руками. Сильнее, чем у трёхлетки должно получаться. Шоу застывает. Просто неподвижна. Как будто её поймали лучом прожектора. Как будто любое движение разрушит этот момент — или её. Энди поднимает лицо. Щенячьи глаза. Полная, чистая, натуральная любовь. Внешне — маленькая копия Шоу. Но внутри тепло Рут. Ещё секунда. И ещё. Шоу медленно опускается на колени. Очень медленно. Как будто колени стали ватными. Она оказывается на одном уровне с дочерью. Смотрят друг на друга в упор. Два зеркала. Две вселенные. Тишина. Длинная. Правильная. Энди первой шевелит губами: — Мам… извини. Шоу моргает. Энди продолжает, сбивчиво, как умеют дети, но с той эмоциональной точностью, от которой у взрослых ломаются сердца: — Я правда люблю тебя. Очень. Я не… не думаю, что ты можешь сделать что-то... плохое. Я просто… просто испугалась. Шоу напрягается всем телом. Энди, крошечным голосом: — Ты вчера была… злая. И ты даже не зашла ко мне сказать спокойной ночи. Шоу закрывает глаза. Это бьёт точнее ножа. — И ночью… — девочка мнётся, взгляд уходит вниз, — …я слышала… как вы… кричали. Шоу резко открывает глаза. Энди продолжает: — Я думала, вы ругаетесь. А потом утром нашла мамин порванный халат. И… и… — она запинается, пальцы жмут край своей пижамы, — …я подумала, что кто-то сделал ей больно. А если кто-то сделал больно маме…значит он может сделать больно и мне. И наконец — тихим шёпотом: — Я просто хочу убедиться, что ты не уйдёшь. Что ты с нами. Все мышцы Шоу дрожат. Но снаружи она неподвижна. Она смотрит на ребёнка так, будто видит её впервые. Как будто только сейчас в полной мере понимает, что у неё есть существо, которое верит ей больше, чем себе. Шоу тянет руки. Берёт лицо девочки ладонями. Пальцы едва касаются кожи. Голос низкий, хриплый, сломанный: — Слушай меня внимательно. Энди смотрит ей в глаза. — Я никогда… никогда… — она делает паузу, чтобы проглотить что-то горячее в горле, — …не причиню вреда твоей маме. Никогда. И тебе — никогда. Тишина, будто комната задержала дыхание. Шоу медленно выдыхает и добавляет — уже совсем тихо, почти как признание, которое можно произносить только так: — Я люблю твою маму. Очень. На моём языке это… не цветы, не слова. Это то, что я делаю. То, что я выбираю защищать, даже когда сама разваливаюсь. Энди моргает, будто пытаясь уложить смысл. Шоу наклоняется ближе, до уровня тайны: — И ты не должна… никому… об этом говорить. Это наше. Поняла? Энди серьёзно кивает. Как будто получила доступ к закрытому протоколу. Шоу удерживает её взгляд ещё секунду — ту, где она решает сказать больше, чем когда-либо говорила вслух. Голос ровный. Спокойный. Почти инструктаж: — Я всегда жила так, будто мне нечего терять. И это делало меня… лучшей. В бою. На работе. На любой миссии. Она коротко выдыхает. — Но теперь у меня есть вы. Ты и твоя мама. Энди слушает, как будто слышит священное. — И это значит, — Шоу продолжает медленно, тщательно подбирая каждое слово, — что вы — моя миссия. Не на ночь, не на операцию. На всю жизнь. Пальцы на лице девочки слегка дрожат. — Я выполняю миссии идеально, потому что могу потерять всё. Пауза. Жёсткая. Личная. — Но вас я потерять не могу. Она наклоняется ближе, почти лбом к лбу: — Поэтому я буду защищать вас любой ценой. Любой. Шёпотом, чтобы знала только она: — И если кто-то узнает, что у меня есть слабое место… это может сделать вам больно. Поэтому это наш секрет. Наш код. Энди кивает. А в голове у Шоу звучит короткий, точный щелчок. Как будто внутри неё наконец сложилась схема, от которой она всё время отворачивалась. Она боится. Мысль падает тяжело, как металлическая пластина. Она. Боится. До этого — никогда. Страх был отсутствующим параметром. Не нужным. Неэффективным. Неизвестным. Она жила, сражалась, принимала решения, двигалась вперёд без тени сомнения именно потому, что терять было нечего. А сейчас… Сейчас под её руками — тёплое лицо ребёнка. За спиной — женщина, которую она любит настолько, что это ломает структуру её логики. И Шоу понимает. Страх появился. Страх потерять. Страх не успеть. Страх быть причиной боли тех, ради кого она вдруг стала жить. Это новое чувство острое, чужеродное, почти физическое. И именно потому оно опаснее любого врага, с которым она сталкивалась. Но в этом и сила. Потому что теперь у неё есть миссия, которую она не может провалить. И страх — всего лишь показатель, насколько она должна стать лучше, точнее, жёстче. Энди кладёт ладошки на её щеки. Крошечные, тёплые, уверенные. Затем прижимается к ней, маленькое тепло в её руках — живой маркер того, что ставку уже нельзя отменить. Шоу не двигается. Она — стальная броня, которую пробили в одном месте — и она бережёт этот пробой как жизнь. И только после этого прижимается к ней ещё сильнее, опускает голову к её плечу, прижимает девочку к себе обеими руками. Очень осторожно. Как будто боится раздавить. Как будто держит не ребёнка, а сердце. — Я всегда вернусь, — шепчет она ей в волосы. Всегда. — Даже если я злая? — спрашивает Энди тихо. — Особенно если злая. — Даже если я взламываю дверь? Шоу выдыхает, почти смеясь. — Даже если ты взламываешь весь отель. Энди обнимает её за шею. Маленькие руки. Большая вселенная. Шоу закрывает глаза. Это и есть боль. Но это и есть любовь — та, которую она не просила, но получила. Рут ставит на стол три чашки, раскладывает еду, которую уже доставили. И именно в этот момент за её спиной появляются две фигуры: маленькая Энди с блестящими глазами, Шоу — тихая, с красными веками, но впервые за утро лёгкая. Рут поворачивается и уже понимает, что произошло. Но не спрашивает. Она просто ставит кружку перед Шоу, смотрит на неё долго, мягко. Шоу едва заметно кивает. Рут отвечает таким же микродвижением: я рядом. Энди забирается на свой стул, болтает ножками: — Мам, можно два блинчика? Рут улыбается. — Ещё спрашиваешь. Конечно. Шоу садится рядом. Рука сама тянется к голове Энди — поправить выбившуюся прядь. Девочка прижимается к ней плечом. Рут останавливается на секунду. Не потому что удивлена, а потому что фиксирует всё: движение, взгляд, то, как Энди повернулась к Шоу всем телом, и особенно то, как Шоу позволяет себе это прикосновение без привычного напряжения в плечах. Это новое. И Рут видит это. Она тихо ставит свою чашку, не нарушая момент. В её взгляде — мягкая, почти прозрачная улыбка, которую она хранит только для них двоих. 7:53. Барселона. Номер Гроувс-Шоу. Завтрак. Рут режет блинчик на аккуратные квадраты для Энди. Шоу пьёт кофе так, будто в чашке растворён не кофеин, а инструкция «как жить дальше». Энди измазывается шоколадом, счастлива, как программа без багов. Именно в этот момент — стук в дверь. Громкий. Наглый. Как будто кто-то пытается вынести люкс дорогого пятизвёздочного отеля на спецоперации. Шоу поднимает голову. Стук повторяется. Ещё громче. Ещё дольше. Равномерно — как артиллерия. Шоу сухо: — Лис. Рут, не поднимая глаз от кофе: — Или пожарная служба. Энди широко улыбается: — Это Лис! Она всегда стучит так, будто мы в бункере! Стук снова. Шоу выдыхает, поднимается. Идёт к двери тяжёлой походкой. Открывает. И да. На пороге — комбо хаоса: Лис, сияющая как рассвет над незаконным баром; Лейла — идеальная линия подбородка и идеальная оценка обстановки; Херш — как будто пришёл не в гости, а на скрытую спецоперацию. Лис сразу с порога: — ПРИВЕЕЕТ! Мы соскучились! Мы пришли есть ваши блинчики! Шоу закрывает глаза. На секунду. Очень медленно. — Заходите… — голос мёртвый, как батарея на морозе. Троица проходит внутрь. Лис, едва переступив порог, превращается в торнадо, направленное на кухню. Увидев Энди, она визжит тонко, радостно, совершенно неподобающе взрослому человеку: — МОЯ МАЛЫЫШКА! ИДИ СЮДА, МОЙ СЛАДКИЙ ПИРОЖОЧЕК! Энди едва успевает поднять вилку, как Лис взвизгивает, хватает её, кружит, жмякает, будто тестирует на прочность. — О, ты вкусно пахнешь! Шоколадом! Это блинчик? Можно? Не дожидаясь ответа, она ворует блинчик с тарелки. Энди ошарашенно: — Лис… — Да, малыш? — с набитым ртом. — Это был… мой лучший кусочек… Лис театрально ахает: — Так ты хочешь сказать… что я съела… ТВОЮ ДУШУ? Энди долго думает. Потом решает: — …Наверное. Все — в смех. Кроме Шоу, которая смотрит так, будто Лис только что украла не блинчик, а её любимый пистолет. Рут невозмутима: — Не переживай, сладкая. У Лис изжога начнётся. Шоу тихо бурчит: — Я убью её, если она украдёт мою еду. Энди кивает: — Мама не любит, когда у неё воруют еду. Я знаю. Лис тоже знает. И Беар. И теперь блинчик. Лис рыдает от смеха. Херш аккуратно присаживается на край стула, как человек, который сейчас загрузил в мозг тридцать параметров безопасности. Он одновременно: 1. наблюдает за всеми, 2. проверяет планшет, 3. анализирует план здания, 4. слушает шум коридора, 5. смотрит, чтобы никто не подавился шоколадом. Херш — многозадачность уровня «переиграю смерть». Он тихо: — Встреча в 10:00. Здание охраняется плохо. Я бы на их месте поставил людей на крышу. Рут спокойно: — Мы как раз не на их месте. Лис: — Какой ужас! Вы обсуждаете взлом на завтрак. Я так скучала. Лейла подходит к дочери. Молча. Становится рядом. Достаточно близко, чтобы почувствовать напряжение, которое стояло вокруг Шоу как поле. — Что-то случилось? — спокойно, тихо. Лейла никогда не давит. Шоу смотрит на кофе. Потом на Энди. Потом на Лейлу. — Энди сегодня испугалась, — коротко. — Подумала… что я могла навредить Рут. Лейла замирает. Почти незаметно, но всё же. Её пальцы на плечо дочери ложатся уверенно, твёрдо. — Самин, — говорит она тихо. — Дети делают выводы не потому, что видят опасность. А потому, что пытаются объяснить несостыковку. Шоу молчит. Лейла продолжает: — Ты же тоже когда-то подумала, что твой отец может навредить мне. Потому что видела — злость, шум, закрытые двери. А дети не знают контекст — только звук и чувства. Шоу поднимает взгляд. Лейла говорит очень мягко, но прямо: — Твоя дочь — твоя копия. Если что-то не сходится — она действует. Быстро. Прямо. Иногда… слишком честно. Как одна маленькая Самин 30 лет назад. Шоу медленно выдыхает. Лейла гладит её по плечу. — Она не испугалась тебя. Она испугалась неизвестности. А ты — её единственная абсолютная опора. Не забывай. Шоу кивает. Глухо: — Поняла. Лис тем временем переключается на новую цель. Она вглядывается в Рут, как снайпер в цель на горизонте. — Подожди-ка… — щурится. — Это что… синяк? Рут делает невинное лицо: — Где? — ВЕЗДЕ, РУТ! — Это особенности освещения, — спокойно отвечает Рут, отпивая кофе. — Особенности освещения не выглядят как отпечатки пальцев и зубов! — Это испанский свет. Очень… экспрессивный. — О-о-о, я знаю одного экспрессивного испанца в этом номере! — орёт Лис. Шоу давится кофе. Лейла смотрит на дочь медленно, очень медленно. Шоу: — Это… не… Рут широко, открыто, довольнейшим образом улыбается. Шоу закрывает лицо руками. — Боже. Энди спокойно жуёт блинчик и, не отрывая взгляда от тарелки, сообщает: — Ну, вообще-то… вчера мамы сначала кричали друг на друга. А утром я нашла мамин порванный халат в ванной. Все замолкают. Даже кофемашина, кажется, застывает. Энди продолжает: — Я испугалась, но мама потом сказала, что иногда одежда рвётся, когда взрослые… — она морщит лоб, вспоминая термин, — …очень сильно любят друг друга. Херш закатывает глаза и тихо выдыхает: — Хорошо хоть мебель уже не ломается. Одежда — это прогресс. Лис падает на стол лицом, рыдая от смеха. Лейла смотрит на Рут и Шоу взглядом «вы двое — моё наказание за все грехи». Шоу становится цвета помидора. Рут сияет как преступник, которым гордятся. Энди счастлива. И вдруг телефон Шоу взрывается вибрацией. Громко. Долго. Навязчиво. На экране — Фаско. Шоу стонет: — Господи… только не он утром. Телефон Шоу вибрирует так, будто собирается выпрыгнуть в окно. — Фаско, — шипит она, глядя на экран, — клянусь, если ты решил позвонить, чтобы спросить, как прошла ночь — я тебя… Она не успевает договорить. Слишком много свидетелей. Включает голограмму. Перед столом возникает Лайонел — лохматый, недоспавший, с видом человека, который живёт на кофе и плохих решениях. — УТРО ДОБРОЕ, СЕМЬЯ ПСИХОВ! Шоу зажмуривается: — Заткнись, Лайонел. — О, вижу, настроение прекрасное! — радостно скрипит он. — А почему Рут стоит как человек, у которого всё тело вчера... Лис прыскает слишком громко. Лейла посылает взгляд «ещё хоть один звук — я выгоню Шоу жить на балкон». Херш делает вид, что он вообще в другой вселенной и изучает карту будущей переговорной. А Рут… Рут стоит возле столешницы, будто она поломанная статуэтка из музея пыток: спина прямая, плечи выровнены, руки аккуратно держат чашку кофе, но садиться она не рискует. Шоу видит её периферическим зрением. Но молчит. Потому что если сказать хоть слово — все всё поймут. Лис, напротив, понимает всё уже сейчас. Она подходит к Рут тихо. Слишком тихо. Рут чувствует её приближение и напрягается ещё сильнее. — Солнышко, — шепчет Лис, обводя взглядом стойку Рут, — а чего ты стоишь? Стульчик же есть. Присаживайся. Рут не моргает: — Мне так… удобно. Лис делает медленный вдох, как человек, который хочет рассмеяться, но знает, что умрёт. — Да ладно, ты не стесняйся, — давит она нарочито невинно. — Стул не укусит. Рут тонко: — Я постою. — Сидеть не можешь? — тихо, ядовито, радостно протягивает Лис. Рут глотает кофе слишком быстро. Шоу на секунду дрожит от попытки не рассмеяться — и сразу же делает вид, что просто чешет бровь. Лейла смотрит на обеих дочерей взглядом «Господи, верни меня в семидесятые, туда, где было проще». Энди жуёт блинчик и важно сообщает: — Мамина попа болит. Так всегда, когда они кричат друг на друга. Рут давится. Лис падает на стол. Херш впервые за утро улыбается в голос. Фаско орёт: — Я ТАК И ЗНАЛ!! Шоу кладёт телефон на стол лицом вниз, чтобы не смотреть на это безумие. СТУК В ДВЕРЬ Сильный. Долгий. Быстрый — как будто кто-то не хочет, но обязан. Шоу поднимается. — Ещё один, — ворчит она, и берёт голограмму Фаско вместе с собой. Подходит к двери, резко открывает, чтобы напугать хоть кого-то этим утром. И на пороге стоит… мальчик. Молодой. Лет двадцать. Худой. Испуганный, но почему-то в форме работника отеля. Он смотрит на Шоу так, будто перед ним открылась дверь в чистилище. Они молчат. Через десять секунд молчания Фаско в голограмме орёт: — А ЧЕГО ВСЕ ЗАМОЛКЛИ? ЭЙ! Я ЧТО, ЗАГЛЮЧИЛ?! Парень сглатывает. Нервно. — Э-э… доброе утро… Шоу медленно поднимает бровь: — …? Парень оцепеневает. Но вытягивает руку — осторожно, медленно, будто рядом с ним тигр. В руке — маленькая чёрная коробочка размером с ноготь. Шоу замирает. Она узнаёт предмет мгновенно. Фаско тоже: — Это что, мать его… ПРОСЛУШКА?! Шоу шипит: — Кто? Парень пискливо: — Вы. Из кухни слышно, как Лис орёт: — Вы подкинули кому-то прослушку???!!! К двери подходит Херш — тихий, спокойный, как хирург, который пришёл объяснить, что нужно резать первым. — Что случилось? — ровно. Парень переводит на него взгляд, будто нашёл единственного нормального человека в комнате. И начинает объяснять — сбивчиво, испуганно: — Дело… в том… что вчера… женщине в соседнем номере… доставили цветы… Шоу холодно: — И?.. Парень сглатывает: — Мы просмотрели записи камер… и... увидели, что сначала… они были у вашей двери… Вся семья замирает. Парень продолжает: — …но потом вы их… перенесли. Лис шепчет: — Ну всё. Мы теперь международные террористы. Букетные. Рут закрывает лицо рукой. Энди жмёт блинчик, как антистресс. Херш остаётся каменной стеной. Шоу давит взглядом: — И?.. Парень дергается: — Она… ну… та женщина… обнаружила прослушку… на одной из роз. И решила… что за ней следят… Фаско: — ОЧЕВИДНО! Шоу: — Т-с-с. Парень торопливо: — Она подала жалобу. И… и… мы обязаны были подняться... Это процедура... такая. Молчание. Тягучее. Опасное. Саркастическое. Рут плавно выходит вперёд. Отодвигает Шоу чуть назад ладонью — мягкое смещение эпицентра разрушения. — Благодарю, — говорит Рут мягко, убедительно, дипломатично. — Мы, конечно же, не знали о прослушке. Разумеется, это недоразумение. Я сегодня переговорю с владельцем отеля о нарушениях безопасности. Извините за... ШЛЁП. Шоу захлопывает дверь перед носом бедного парня. Разворачивается. Прослушку отдаёт Хершу. — Разбери. Узнай происхождение. Маркировки нет. Херш берёт устройство двумя пальцами, как яд. — Угу. — Сколько времени? — спрашивает Шоу коротко. — Минут тридцать, — отвечает Херш. — Если она не взорвётся. Лис: — НЕ ВЗОРВЁТСЯ?! Херш спокойно: — Вероятность сорок процентов. — БЛИН, ПРЕКРАСНО! — орёт Фаско. — САМЫЙ ЛУЧШИЙ ДЕНЬ! И ЭТО НЕ ЕДИНСТВЕННАЯ НОВОСТЬ ЭТИМ УТРОМ. Рут: — …Что ещё? Фаско тяжело вздыхает: — Сначала сядь. Шоу тихо, сквозь зубы: — Не надо ей садиться. Лис вздыхает: — Господи. Дайте мне попкорн.