Глава 58. Миссия невыполнима.
7 февраля 2026 г., 17:52
8:17. Барселона. Отель. Номер Гроувс-Шоу.
В комнате стояла та редкая тишина, которая бывает только после больших взрывов, когда стены ещё дрожат, но звук уже умер.
Шоу, сжав ладонь на голограмме, ворчит:
— Лайонел, говори уже.
Фаско театрально вздыхает.
— Ну ладно. Короче. Я подключил Финча. Самому было лень копаться в архиве, а этот лысый всё равно не спит… никогда.
Финч появляется в отдельном голографическом окошке — идеально выбритый, идеально хмурый, идеально судящий весь мир.
— Доброе утро, — сухо кивает он.
— Доброе, Гарольд, — отвечает Рут, наконец садясь… но тут же снова встаёт. Лис прыскает.
Фаско щёлкает пальцами, голограмма сменяется мутным чёрно-белым видео шестилетней давности. Камера в углу дорогого ресторана. Стол у окна. Двое. Елена. И мужчина лет сорока пяти, в дорогом пиджаке, с лицом человека, который никогда не платит за свои грехи, но всегда платит за чужие.
Фаско комментирует:
— Знакомьтесь. Новый владелец HelixCore. Оливер Хартманн.
Рут щурится — изучающе, математически.
Лейла тихо:
— Он моложе, чем на фото в прессе.
На экране Елена садится напротив Оливера. Улыбки формальные. Движения осторожные. Разговор сдержанный.
Шоу наклоняется ближе.
— Они… не похожи на пару.
Финч:
— Тогда они ею и не были.
Видео продолжает идти.
В какой-то момент Елена достаёт из-под стола небольшой серебристый чемоданчик. Размер — 20×15 см. Слишком маленький для оружия. Слишком аккуратный для денег. Она незаметно протягивает его Оливеру под скатертью. Потом берёт салфетку. На ней быстро что-то пишет. Складывает. Передаёт. Ни один официант даже не моргает.
Херш тихо, но отчётливо:
— Обученная.
Шоу мрачно:
— Или слишком опытная.
Видео заканчивается.
Финч переключает голограмму.
Карта Европы. Красные точки. Линии маршрутов. Шесть лет назад.
— Мы восстановили её перемещения за две недели, — говорит Финч. — И нашли совпадения.
— Какие? — спрашивает Рут.
Феноменальная пауза.
— Она контактировала с несколькими посредниками, связанными с теневыми аукционами технологий. И… — Финч на секунду сомневается, что вообще стоит это говорить — …с поставщиками компонентов, которые обычно используются для нелегальных вычислительных систем.
Рут напрягается:
— Каких именно?
И вот тут голограммы Фаско и Финча синхронно вспыхивают.
Фаско орёт:
— Она передала ему прототип ядра распределённого вычисления платформенного типа, типа «IvyNode»!
Херш одновременно, холодно:
— А прослушка произведена компанией IvyLabs Corporation.
Тишина. Тяжёлая. Длинная. Летальная. Даже Энди перестаёт жевать.
Лейла медленно садится за стол. Руки складывает замком. Взгляд хищно-аналитический.
— Итак… — тихо. — Оливер шесть лет назад получал прототип вычислительного ядра, которое может быть основой аналога RootNet.
Пауза.
— А вчера рядом с номером Рут появилась прослушка той же компании, чьи разработки он получал.
Все смотрят друг на друга.
Фаско подбадривающе:
— Ну… охуеть?
Финч:
— Выражение грубое. Но точное.
Лис робко поднимает руку:
— Окей. Один вопрос. Кто прислал эту... флористическую бомбу?
Энди громко:
— Это Елена!
Все оборачиваются.
Энди сидит на стуле, размахивает вилкой с блинчиком и рассказывает:
— Она прислала цветы. И записку. Там было написано, что она снова хочет увидеть маму Рут. А маме Шоу это не понравилось. И мама Шоу стала злой. Очень. И мы с мамой Рут перетащили эту корзину к соседке, потому что мама Шоу почти убила воздух взглядом. И потом они кричали в ванной так громко, что я подумала, что они ругаются и порвали халат. Я нашла его утром! Он был порван! А ещё мама Рут сказала, что иногда вещи рвутся, когда взрослые...
— Энди! — хором Рут и Шоу.
Лейла закрывает лицо ладонью.
Фаско:
— ЛАДНО. ЭТО ОПРЕДЕЛЁННО ЛУЧШЕЕ УТРО В МОЕЙ ЖИЗНИ.
Рут краснеет. Настоящим, глубоким, редким румянцем.
Но мысль в её голове уже не смешная.
Хартманн — не случайность. Елена — не случайность. Прослушка — не случайность. Встреча сегодня — скорее всего ловушка.
Рут чувствует, как внутри складывается структура — не мозаика, а сеть угроз.
Шоу резко поднимает взгляд на Херша, а тот — на неё. Молчание.
«Мы убьём их?» — спрашивают глаза Шоу.
«С удовольствием» — отвечают глаза Херша.
Первой их прерывает Лейла:
— Даже не думайте.
Оба делают одновременно одинаковое выражение лица: «Мы ничего не делаем».
Лейла гладит дочь по плечу:
— Сначала встреча. Во время встречи мы ничего не показываем. А после встречи обсудим план.
Шоу тихо:
— Рут не пойдёт туда одна.
Лейла:
— Я пойду с ней.
Херш:
— И я.
Шоу смотрит на Лис. Лис — на Шоу. До Лис доходит, что сейчас прозвучит миссия.
Шоу тихо:
— Мы займёмся… другим.
Лис:
— О… О. Ооо. ДА.
Энди подпрыгивает:
— Я ТОЖЕ?!
Шоу кивает.
Рут:
— Нет.
Шоу:
— Да.
Энди хлопает в ладоши:
— Я буду в миссии!
Лейла с тоской:
— Господи милосердный… сделай, пожалуйста, чтобы она выросла хотя бы на троечку нормальной…
Фаско тяжело вздыхает:
— Ладно, семья… Финч и я продолжим копать. Это ещё не всё, что мы нашли, но… думаю, вы и так перевариваете слишком много за утро.
Рут тихо, почти хрипло:
— Похоже… я недооценила Оливера.
Лис:
— Похоже, мы все недооценили твой вкус на проблемы.
Шоу щурится:
— Оливер Хартманн. Елена. Корпорация IvyLabs. Прослушка. И наша дочь, которая в три года взламывает двери.
Фаско:
— И твоя жена, которой ты порвала халат. Не забудь это к списку угроз.
09:31. Барселона. Машина. По пути на встречу с Оливером Хартманном.
Машина скользит по утренней Барселоне мягко, почти бесшумно, как будто город сам расступается. За рулём Херш. Плечи напряжены. Взгляд — на дорогу, но не на неё одну: зеркала, отражения, люди, витрины. Он ведёт так, будто каждая улица может оказаться коридором для засады.
На задних сидениях — Рут и Лейла. Рут сидит спокойно, закинув ногу на ногу, пальцы сцеплены на колене. Лицо нейтральное, но глаза живут своей жизнью: бегают, считают, складывают куски в систему. Лейла держит планшет. Не читает. Просто держит, как юрист держит щит: не для защиты, а чтобы напоминать, что правила существуют, даже если их никто не соблюдает.
Голограмма Фаско висит над центральной панелью. Он уже минуту молчит, что само по себе подозрительно.
— Ладно, — наконец начинает он, скрестив руки, — давайте ещё раз. Мы едем к новому владельцу HelixCore. Человеку, который купил трейдинговый дом размером с небольшое государство, вывел из него деньги так, будто это его личный кошелёк, и каким-то образом умудрился не засветиться ни в одном отчёте SEC.
Пауза.
— И вы обе выглядите так, будто это… не самая странная часть истории.
Рут слегка улыбается. Не весело.
— Потому что это не она.
Лейла переводит взгляд с планшета на Рут. Взгляд прямой, профессиональный.
— Рут, — спокойно, — я не против тайн. Я против сюрпризов в суде.
Она делает микропаузу.
— А у нас будет суд. Даже если он начнётся не в зале.
Херш не оборачивается, но уголок его рта дёргается едва заметно. Он знает, куда это идёт.
Рут выдыхает. Медленно. Как человек, который не любит возвращаться к старым версиям себя, но понимает, что пора.
— Хорошо, — говорит она тихо. — Тогда без поэзии.
Фаско тут же оживляется.
— О, без поэзии? Мне уже нравится.
— HelixCore появился в моей орбите примерно девять лет назад, — продолжает Рут. — Публично — конкурент R.G. Capital. Частная торговая структура. Агрессивная, но не идиотская.
Она наклоняет голову.
— Неофициально — идеальный полигон.
Лейла чуть приподнимает бровь.
— Полигон для…?
— Для RootNet, — спокойно отвечает Рут. — Когда он ещё не имел статуса.
Фаско свистит.
— Ага. Вот оно. Значит, вот где ты его тестировала.
Рут кивает.
— HelixCore давал мне то, чего не давал ни один государственный контракт.
Пальцы сжимаются чуть сильнее.
— Потоки финансовых данных в реальном времени. Не очищенные. Не приукрашенные. Человеческий фактор — паника, жадность, иррациональные решения. Управляющие, которые лгут рынку и себе.
Лейла хмурится.
— И ты использовала их как… испытуемых?
— Как партнёров, — поправляет Рут. — Некоторые из них знали. Некоторые — догадывались.
Пауза.
— Лучшие из них кормили RootNet данными. Получали рекомендации. Входили и выходили из позиций так, будто просто очень талантливы.
Фаско усмехается.
— И мир думал: «Вау, какой трейдинг». А это была ты и твой цифровой бог за шторкой.
— Именно, — спокойно.
Херш кивает, не отрываясь от дороги.
— Их решения совпадали с прогнозами RootNet в пределах статистической погрешности. Слишком часто, чтобы быть случайностью.
Лейла медленно выдыхает.
— Значит, HelixCore был… фронтом.
— И маской, — добавляет Рут. — RootNet тогда не должен был существовать. Анонимность была вопросом выживания.
Она смотрит в окно.
— Я не убивала конкурента. Я владела частью его. Это… эффективнее.
Лейла закрывает планшет.
— Доли.
— Два брата, — кивает Рут. — Основная доля. Я — теневой крупный акционер. Через цепочку юрлиц. Без права голоса. Без света. Они были довольны. Деньги текли. Риски снижались. А я получала данные.
Фаско наклоняется ближе к голограмме.
— А потом появились убийства.
В машине становится тише. Даже город за окном будто приглушается.
— Да, — коротко говорит Рут. — Шесть лет назад.
Она не смотрит ни на кого.
— Моих людей убили. Не всех. Но достаточно, чтобы оборвать прямые каналы.
Лейла медленно кивает.
— И вы не нашли заказчика.
— Только исполнителей, — мрачно добавляет Херш. — Чисто. Слишком чисто.
Рут продолжает:
— После этого я свернула активную работу через HelixCore. Оставила долю. Наблюдение. Фоновый мониторинг.
Она переводит взгляд на Лейлу.
— Два месяца назад братья рассказали, что компанию продали. Под давлением. Шантаж.
Пауза.
— И они не сказали новому владельцу обо мне в этой структуре.
Лейла тихо ругается себе под нос.
— Это нарушение примерно всего.
— Именно поэтому ты здесь, — мягко говорит Рут.
Фаско качает головой.
— Значит, этот Оливер… купил компанию, не зная, что работает на тебя.
— Пока — да, — отвечает Рут. — И сейчас я хочу понять три вещи.
Она загибает пальцы.
— Что он делает с HelixCore.
— Является ли он тем самым призраком из прошлого.
— И… что с ним делать дальше.
Херш хмыкает.
— Ломать, подчинять или использовать.
— Юридически это звучит иначе, — сухо замечает Лейла. — Но да.
На секунду воцаряется тишина. И именно в неё Фаско вбрасывает:
— Кстати… а что за задание себе придумала Шоу? Потому что мне она сказала ровно ничего. А это, как мы знаем, плохой знак.
Херш ухмыляется. Не глядя в зеркало.
— Она сказала, что идёт «по делам».
— О, — вздыхает Фаско. — По делам — это всегда катастрофа.
Лейла напрягается.
— Она с Энди.
— Ага, — подтверждает Фаско. — И, если мне не изменяет память, с ними ещё будет Лис.
Рут закрывает глаза на секунду. Очень коротко.
— Самин… — тихо.
Лейла качает головой.
— Она втягивает в это ребёнка.
— Она защищает ребёнка, — автоматически отвечает Рут. Потом останавливается. — …по-своему.
Фаско ухмыляется.
— Слушайте, я просто напомню. Последняя миссия, где Шоу и Лис были вместе, закончилась тем, что копия Рут пыталась изнасиловать Самин в машине. И у неё это даже почти получилось. Потом Шоу и Лис напились. Потом кто-то украл цветы.
Он делает паузу.
— И, если я правильно помню, это была Шоу.
Херш смеётся коротко, почти беззвучно.
Лейла закрывает лицо ладонью.
— Мы не доживём до пенсии.
9:31. Барселона. Здание напротив HelixCore. Временный офис.
Шоу лежит на полу. Не сидит, не прячется — именно лежит, вытянувшись вдоль стены, как правильно уложенная линия огня.
Комната офиса — маленькая, уютная, арендованная через три прокладки, с окнами на нужную сторону. Шторы плотные. Стол пустой. Кофе остывает. Мир отсюда выглядит в правильном фокусе.
На полу рядом с ней — она.
Новенькая. Тихая. Лёгкая. Сбалансированная, как будто её собирал человек, который тоже не любит лишние слова.
Шоу смотрит на оружие тем самым выражением лица, которым нормальные люди смотрят на любимых. Без улыбки. Но с абсолютным обожанием.
— Ну привет, — шепчет она. — Мы с тобой подружимся. Если мне разрешат.
Разрешат — это, конечно, условно. Последний разговор с Рут, Лейлой и, почему-то, трёхлетним ребёнком, закончился коллективным решением: «Без очень явной причины — нет.»
Шоу до сих пор считала это глубоко несправедливым. Потому что, во-первых, мир полон людей, которых стоило бы устранить заранее. Во-вторых, у неё под рукой оружие, которое буквально создано для решения проблем. А в-третьих — и это главное — она очень старается быть хорошей, а это, чёрт возьми, должно хоть иногда поощряться.
Она вздыхает, аккуратно поправляет винтовку и бормочет:
— Ладно. Потерпим. Пока.
Пауза.
— Но если кто-нибудь даст мне повод… я буду самой законопослушной убийцей в этом городе.
И гладит холодный металл так, будто тот понимает.
За её спиной слышится шуршание ткани.
— Самин, — шипит Лис, — НЕ СЕЙЧАС.
Шоу закрывает глаза. Считает до трёх. Открывает.
Лис стоит посреди офиса. И… если бы Фаско сейчас это видел — он бы реально перекрестился.
Дорогущий костюм цвета «я замужем за деньгами». Сумка, стоящая как половина её прошлых судимостей. Очки огромные, тёмные. Платок шёлковый, аккуратно завязанный. И блондинистый парик.
Лис выглядит как инстаграм-жена пожилого миллиардера, которая только что прилетела «на переговоры», но на самом деле ищет, где тут бар.
Рядом с ней — Андреа. Розовое платье. Белые туфельки. Кудрявый блондинистый парик. Лицо невинное. Глаза абсолютно не детские.
Энди смотрит на Шоу.
Потом — на сумку.
Потом — на место у стены, где лежит винтовка.
И делает шаг в её сторону.
— Нет, — мгновенно говорит Шоу.
Потом, на всякий случай:
— Нет.
— Нет.
— И ещё раз нет.
Энди замирает, как будто её поймали на попытке взлома Пентагона.
— Я просто… — осторожно, почти шёпотом, — посмотреть.
Шоу закрывает глаза. На секунду. Собираясь.
— Смотреть нельзя, — чётко. — Смотреть — значит интересоваться. Интересоваться — значит хотеть. Хотеть — значит остаться.
— Я просто… — очень осторожно, — одним глазом.
— Одним глазом нельзя, — отрезает Шоу. — Это скользкий путь.
— Куда?
— К тому, что ты скажешь: «мам, а можно подержать». Потом: «мам, а можно пострелять». Потом Рут зайдёт, посмотрит на нас… И дальше моя жизнь пойдёт под откос.
Андреа моргает.
— Сильно?
— Медленно, — кивает Шоу. — С лекцией.
Лис фыркает:
— Ой, да перестань. Она же ребёнок.
Шоу медленно поворачивает к ней голову.
— Именно. Ребёнок. Рут. Мой труп. Последовательность очевидна.
Лис давится смехом.
— Господи, Самин, ты же бессмертная.
— Я бессмертная до тех пор, пока Рут не увидит, как наша трёхлетняя дочь с блеском в глазах наблюдает, как я стреляю. После этого статистика резко портится.
Энди хмурится.
— Мама не запрещала.
— Она просто ещё не в курсе, — сквозь зубы отвечает Шоу. — И я очень хочу, чтобы так и осталось.
Лис прыскает.
— Да ладно, она уже всё поняла.
— Она поняла слишком много, — бурчит Шоу. — И это пугает.
Энди нахмурилась.
— Но я уже видела оружие.
— Видела — да. Любоваться — нет. Вдохновляться — категорически нет.
— А если мне интересно с научной точки зрения?
Шоу моргает.
— …Чёрт, это было слишком похоже на твою маму.
Лис прыскает.
— Она реально ваша.
Андреа делает ещё один очень аккуратный, почти незаметный шаг.
Шоу резко поднимает палец.
— Стоп.
Энди замирает.
— Я ничего не делаю.
— Ты планируешь, — спокойно отвечает Шоу. — Я это вижу. У тебя такое же лицо, как у твоей мамы, когда она собирается сломать систему.
Лис прыскает.
— Господи, ей три года.
— Тем хуже, — мрачно говорит Шоу. — В этом возрасте у неё ещё нет совести.
Лис ржёт, прикрывая рот ладонью.
— Самин, ты драматизируешь.
— Я выживаю, — отрезает Шоу. — Это мой основной навык.
Энди очень драматично вздыхает.
— Если ты подойдёшь к винтовке, Рут почувствует это на другом конце города.
Лис, не поднимая глаз от планшета:
— Как акулы кровь.
— Как Рут — хаос, — кивает Шоу.
Энди наклоняет голову.
— А если я закрою глаза и мама не поймёт, что я смотрела как ты стреляешь?
— Ты будешь щуриться, — говорит Шоу. — Ты всегда щуришься, когда врёшь.
Лис поддакивает:
— Подтверждаю. Она щурится, как Рут перед тем, как сказать «я не злюсь».
Энди тут же:
— Я не такая.
— Ты такая, — хором говорят Шоу и Лис.
Энди хмурится.
— Ты боишься маму.
— Да.
— А плохих людей?
— Нет.
— А пистолетов?
— Нет.
— А высоты?
— Нет.
— А почему маму — да?
Шоу смотрит в стену.
— Потому что она умеет молчать так, что тебе хочется признаться во всём, включая то, чего ты не делал.
Лис:
— Подтверждаю. Я однажды извинилась перед ней за Wi-Fi.
Энди впечатлена.
— Тогда я не буду смотреть.
Шоу облегчённо:
— Спасибо.
— Но я буду представлять.
— НЕТ.
— В голове.
— НЕТ.
— Очень тихо.
— ЭНДИ.
Энди замирает окончательно.
— Хорошо… — вздыхает она. — Но я не люблю розовое.
— Я знаю, — мягче говорит Шоу. — Но розовое — это временно. А Рут — навсегда.
Лис всхлипывает от смеха.
— Это самое токсичное признание в любви, которое я слышала.
Энди вздыхает. С надрывом.
— Это нечестно. Я выгляжу как кекс. А ты с пушкой.
— Это называется баланс мира, — философски говорит Лис. — Кто-то — кекс, кто-то — снайпер.
Энди уже с чувством утраченного потенциала:
— Хорошо, — соглашается она. — Но если кто-то плохой придёт…
— …я первая его увижу, — заканчивает Шоу без колебаний. — Обещаю.
— А если он увидит тебя?
— Тогда он совершит последнюю ошибку в жизни.
Лис радостно:
— Видишь? Всё под контролем!
Пауза.
Энди прищуривается.
— А если их будет много?
Шоу медленно ухмыляется.
— Тогда, — говорит она честно, — у меня будет очень хороший день.
Лис закатывает глаза.
— Вы обе пугающие.
Шоу, не отрывая взгляда от Энди:
— Это у нас семейное.
Энди с надеждой в глазах испытывает ещё одну попытку.
— А если я не уйду, а просто сяду вот тут? — она показывает место ровно в зоне потенциального обзора.
Шоу бледнеет.
— Нет. Если ты останешься и увидишь, как я стреляю — Рут убьёт меня. Если ты увидишь, куда я стреляю — Рут воскресит меня и убьёт ещё раз. Если ты задашь вопрос «почему» — Рут просто посмотрит на меня.
Лис прыскает:
— О, да. Взгляд Рут. Самое смертоносное оружие в этой семье.
Энди окончательно сдаётся.
— Хорошо. Я ухожу.
Шоу выдыхает.
— Спасибо.
Энди делает шаг… потом оборачивается:
— Но если я услышу бах…
— …
— …я буду знать, что ты счастлива.
Шоу криво улыбается.
— Это самое точное описание моей психики, что я слышала.
Лис берёт Энди за руку.
— Пошли, агент Кекс. Оставим маму работать и выживать. Пока твоя мама не начала обнимать оружие и шептать ему комплименты.
Шоу хмуро:
— Я не шепчу. Я веду конструктивный диалог.
Энди хмуро, как Шоу:
— А я не агент Кекс!
— Пока — да, — говорит Лис. — Повышение после шести.
Энди уходит, бурча:
— Я всё равно лучше всех.
Шоу смотрит им вслед и бормочет себе под нос:
— И это меня пугает больше, чем Рут.
Пауза.
— А это, блядь, очень пугает.
Они уходят. Дверь закрывается. Щёлк. Тишина.
Шоу медленно достаёт винтовку. Любовь — странная вещь. Но у Шоу она всегда выражалась через контроль дистанции и идеальный угол обзора.
Она аккуратно устраивается. Прикладывается. Проверяет дыхание. В оптике — пустой кабинет. Стол. Стулья. Стекло. Скоро туда войдут: её жена, её мама, Херш, Оливер, и, возможно, та самая блондинка, которая всё ещё думает, что может поиметь Шоу, поимев Рут.
Шоу ловит себя на этой мысли и фыркает.
— Удачи тебе, — бормочет она в прицел. — Тебе понадобится.
На связи трещит гарнитура. Голос Энди через наушник Лис — шёпотом, но очень серьёзно:
— Мама, вопрос.
— Слушаю.
— Если мы притворяемся …
Пауза.
— …можно мне капризничать?
Шоу закрывает глаза. Улыбается.
— Обязательно. Это ключевая часть легенды.
Лис добавляет довольным тоном:
— Видишь? Я же говорила — идеальный напарник.
Шоу снова смотрит в оптику. Мир ровный. Руки спокойные. Оружие ждёт. Она очень надеется, что явная причина всё-таки появится. Но если нет, что ж. Это тоже миссия.
9:44. Барселона. Здание HelixCore. Лобби / зона ожидания
Лобби встречает их так, как встречают деньги: стекло, камень, тишина, кондиционированный воздух и люди, которые делают вид, что никуда не спешат, хотя на самом деле считают секунды.
Лис входит первой. Не торопясь. С той самой походкой, когда охрана не знает — открыть дверь или извиниться заранее.
Очки на пол-лица. Платок. Сумка — как заявка на налоговую проверку. Она выглядит так, будто может купить это здание, снести его, а потом пожаловаться на качество бетона.
Рядом — Энди. Розовое платье. Белые туфельки. Идеально выпрямленная спина. Идеальная маска.
Они выбирают диван в углу. Отличный обзор. Две камеры. Один охранник. Стеклянная перегородка, за которой скоро начнётся самое интересное.
Энди залезает на диван, болтает ногами. Осматривается.
— Тут скучно.
— Это потому что ты не видишь того, что вижу я, — лениво отвечает Лис.
— А что ты видишь?
— Деньги. Очень много денег. И очень мало вкуса.
Энди кивает, будто всё поняла.
В ухе Лис тихо шипит связь.
Шоу:
— Вы внутри?
Лис, не двигая губами:
— Да. Диван удобный. Камеры глупые. Люди — статистическая погрешность.
Энди мгновенно замирает. Глаза расширяются. Анализ пошёл.
— Это мама?
Лис бросает на неё быстрый взгляд.
— Да.
— Она меня слышит?
— Нет.
Энди морщит лоб. Очень знакомо. Очень Шоу.
— Почему?
— Потому что наушник сейчас у меня.
Пауза.
Три секунды абсолютной тишины.
Энди:
— Я тоже хочу.
— Нет.
— Я буду тихо.
— Нет.
— Я не буду мешать.
— Нет.
Энди медленно складывает руки на груди. Не дуется. Оценивает ситуацию. Смотрит на Лис, как юрист на свидетеля, который только что сказал лишнее.
— Тогда у нас есть проблема.
Лис вздыхает.
— Какая?
— Ты сказала, что это миссия.
— Да.
— А миссия — это командная работа.
— Да.
— Значит, у всех в команде должна быть информация.
Лис напрягается.
— Не вся.
Энди смотрит на неё медленно. С прищуром.
— Тогда это не команда.
Лис с ухмылкой:
— Это прикрытие.
Энди с прищуром:
— Разве под прикрытием не нужно знать всю информацию, которую знает команда?
Лис моргает.
— …Нет.
Энди наклоняет голову. Секунда анализа.
— Тогда прикрытие слепое.
— Это не так работает, — осторожно.
— Именно так, — спокойно возражает Энди. — Если я не знаю, что знаете вы, я не понимаю, что могу случайно выдать.
Пауза.
— Если я не понимаю риски, — продолжает она, — я их создаю.
Пауза.
Лис медленно закрывает глаза.
— Кто тебя этому научил?
— Мама, — спокойно отвечает Энди. — Когда объясняла, почему я обязана знать, где лежат ножи, даже если мне нельзя ими пользоваться.
Она добавляет после короткого раздумья:
— Потому что незнание — это риск. А риски на миссии — это плохо.
Лис медленно выдыхает.
— Господи… ты буквально её ребёнок.
Энди пожимает плечами.
— Я тренировалась три года. И если я не слышу маму, я не могу помочь миссии.
— Ты и так помогаешь, — сквозь зубы.
— Нет, — мягко, но уверенно. — Я сейчас просто сижу. Это не помощь.
Лис морщит лоб.
— И что ты предлагаешь?
Энди пожимает плечами. Очень невинно. Но уже со взглядом Рут.
— Или я получаю наушник, — Энди делает паузу, — или я начинаю уточнять детали вслух.
Лис медленно наклоняется к ней, почти шёпотом:
— Какие, блядь, детали?
Энди задумывается. Честно. Как человек, который выбирает инструмент.
— Например: «Если я случайно назову тебя не тем именем, это будет ошибка миссии или просто неловко?»
Лис закрывает глаза.
— Или: «Если сюда подойдёт охрана и спросит, кто за меня отвечает, мне назвать тебя или надо подождать мою настоящую маму?»
Лис стискивает челюсть.
— Или ещё: «Если мама Рут позвонит и спросит, где я или мама, мне что ей сказать — про большую винтовку и 14-й этаж или легенду?»
Пауза.
Лис очень медленно выдыхает.
— Это шантаж.
Энди хмурится.
— Я просто хочу понять правила. А правила без полной информации — это плохие правила.
Тишина.
В наушнике у Лис раздражённый, очень знакомый голос Шоу:
— …Лис. Почему моя дочь сейчас звучит как внутренний аудит?
Лис, не отрывая взгляда от Энди, сквозь зубы:
— Потому что она твоя.
Пауза.
Шоу:
— Это не ответ.
Лис:
— Это диагноз.
Шоу:
— …Почему она замолчала?
Лис выдыхает в микрофон, сквозь зубы:
— Потому что она делает выводы, Самин.
— Какие, мать твою, выводы?!
— Те, которые ты обычно делаешь, когда тебе не дали вводные, — шипит Лис. — Только она делает это в три года и без мата. Пока.
Энди тем временем сидит рядом. Очень спокойно. Слишком спокойно. Она не слышит голос Шоу, но видит всё остальное: как Лис отвечает с задержкой, как у неё меняется дыхание, как она хмурится именно после пауз, как иногда кивает в пустоту.
Энди наклоняет голову.
— Мама сейчас злится, — сообщает она.
Лис дёргается.
— Нет.
— Да, — уверенно. — Когда мама злится, взрослые начинают оправдываться заранее.
В ухе у Лис Шоу, уже тише, опаснее:
— Лис.
— Да.
— Скажи мне одну вещь.
— Мне не понравится.
— Она сейчас блефует или реально начнёт задавать вопросы вслух?
Лис смотрит на Энди с прищуром.
— Ты блефуешь, маленький террорист.
Энди, не отводя взгляда, чуть приподнимает подбородок.
— Я не блефую, — сообщает она. — Блеф — это стратегия без гарантии. Я предпочитаю давление.
Лис прикрывает лицо ладонью.
— Вот. Вот это. Это то, о чём я говорю.
Шоу сквозь зубы:
— Блядь.
Лис смотрит на Энди.
Энди смотрит на Лис. Очень спокойно. Очень внимательно.
— Я пока только моделирую сценарии, — говорит она. — Но если никто не объясняет правила, я перехожу к активной фазе.
Лис медленно выдыхает.
— Самин…
— Да?
— Это не ребёнок.
— Я знаю.
— Это Рут без границ. С функцией «почему?» по умолчанию. Просто знай, что вы с Рут юридически оформили апокалипсис.
Пауза.
— Если она сейчас вслух спросит что-то про 14-й этаж, винтовку или почему у неё сегодня новая "мама Нина", которая меняет имена чаще, чем носки — Рут нас закопает, — продолжает Лис. — Причём тебя — с любовью. Меня — без.
Шоу сквозь зубы:
— Блядь.
Энди, не слыша диалога, делает следующий логичный ход:
— Если я молчу, — рассуждает она, — миссия медленно движется. Если я говорю тихо, — продолжает, — ты нервничаешь. Если я говорю вслух, — поднимает взгляд, — миссия движется быстрее.
Лис резко наклоняется к ней.
— Ты не будешь говорить вслух.
— Тогда мне нужен доступ к информации, — спокойно отвечает Энди. — Или ты предпочитаешь неконтролируемые переменные?
В наушнике у Лис тяжёлое дыхание Шоу.
— …Лис.
— М.
— Я сейчас скажу фразу, за которую Рут меня убьёт.
— Давай.
Шоу:
— Отдай. Ей. Наушник.
Лис замирает.
— Ты уверена?
— Нет, — честно. — Но если она останется без канала, она перейдёт в офлайн-режим.
— …
— А офлайн-режим у неё — это ты, она и вопросы вслух.
Энди, видя паузу, аккуратно протягивает руку.
— Я не буду мешать, — обещает она. — Я буду наблюдать.
Лис смотрит на маленькую ладонь. Потом на потолок. Потом на свою жизнь.
— Ты понимаешь, что если Рут узнает…
— …ты скажешь, что я тебя логически убедила, — спокойно заканчивает Энди. — Это смягчающее обстоятельство.
Лис, не моргая, вытаскивает второй наушник.
— Но. Ты молчишь. Ты не комментируешь оружие. И никогда, слышишь, никогда не произносишь фразу «большая винтовка» в общественных местах.
Энди сияет.
— Принято. Я агент. Я умею хранить тайны. И я обещаю не комментировать действия мамы.
Лис тихо:
— Господи. Она хуже вас двоих.
Шоу, почти с гордостью и ужасом одновременно:
— Я знаю.
Энди, надевая наушник, добавляет почти ласково:
— Но если что — у меня есть план Б.
Пауза.
Шоу:
— …Солнышко.
Энди не подпрыгивает. Она взлетает.
— МАМА! — шепчет она в пустоту, сияя.
Шоу с тихим смешком:
— Привет, агент.
Энди расплывается в улыбке.
— Я в здании. Я сижу. Я никого не подозреваю.
Шоу:
— Отличная работа.
Лис закатывает глаза.
— Я чувствую, как теряю контроль над операцией.
Энди вдруг вспоминает, прищуривается — поздно, но стратегически.
— А как меня зовут по легенде?
Лис медленно поворачивает к ней голову. Очень спокойно. Слишком спокойно. Но в голосе слышится сладкая месть для трёхлетки.
— Кара.
Пауза.
Энди сначала слегка краснеет, явно вспоминая девочку из самолёта. Ту самую. Красивую. С идеальными кудрями. Потом краснота резко сменяется выражением лица «это ловушка».
— …Мне не нравится.
Лис невозмутимо пожимает плечами.
— Очень жаль.
— Я не хочу быть Карой.
— А я не хотела отдавать тебе наушник, — ласково парирует Лис. — Но жизнь, как видишь, полна компромиссов.
Энди хмурится сильнее. Почти угрожающе.
— Кара — это не логично.
— Логично, — тут же отвечает Лис. — Ты сказала, что она красивая. Значит, имя вызывает у тебя эмоциональный отклик. Это повышает достоверность легенды.
— Я сказала, что она красивая, — подчёркивает Энди. — А не что я хочу быть Карой.
— Добро пожаловать в прикрытие, — мстительно улыбается Лис. — Здесь никто не спрашивает, кем ты хочешь быть.
Пауза.
— Кроме тебя, — добавляет она. — Но ты свой лимит вопросов на сегодня исчерпала. Наушником.
Энди смотрит на неё долго. Очень внимательно. Потом медленно кивает.
— Хорошо. Я Кара.
Микропауза.
— Но если меня спросят, почему я так хмурюсь, я скажу, что это потому что меня назвали не тем именем.
Лис фыркает.
— Отлично. Значит, легенда работает.
Из наушника сухой голос Шоу, явно довольный:
— …Я даже не вмешиваюсь. Это воспитательный момент.
Лис, не глядя на Энди:
— Запомни, агент Кара. Шантаж — это инструмент. Но за каждый инструмент кто-то потом бьёт по пальцам.
Энди серьёзно кивает.
— Учту.
Пауза.
— А Кара правда была красивая.
Лис закатывает глаза.
— Господи. Всё. Сиди. Молчи. И будь Карой.
Энди сидит молча ровно тридцать секунд. Для неё — вечность. Потом она вздыхает. Глубоко. Как человек, который принял тяжёлое, но неизбежное решение.
— Я передумала.
Лис не поднимает глаз.
— Уже поздно. Ты Кара.
— Нет, — спокойно. — Кара — временно. Мне нужно имя, которое не вызывает внутреннего сопротивления.
Лис прищуривается.
— У тебя что, есть список?
Энди пожимает плечами.
— Я подумала. Мне подходит Саманта.
Пауза. Очень нехорошая пауза.
Лис медленно моргает.
— …Что?
— Саманта, — повторяет Энди уверенно. — Коротко — Сэм. Это практично. Подходит для миссий. И звучит так, будто я могу подписывать документы.
Лис открывает рот. Закрывает. Снова открывает.
— Ты… откуда вообще взяла это имя?
Энди пожимает плечами.
— Оно правильное.
Из наушника звучит резкий, слишком резкий вдох. Шоу не говорит. Целую секунду. Потом ещё одну. Её будто ударили током где-то между грудью и памятью. Потому что Саманта — не имя из воздуха. Не случайная девочка. Это имя, которое знает слишком мало людей. И точно не Андреа.
Шоу глухо:
— …Лис.
Лис всё ещё смотрит на Энди.
— Да?
— Ты ей ничего не говорила?
— Клянусь своей нервной системой — нет.
Энди слегка хмурится.
— Почему вы так напряглись?
— Потому что, — медленно говорит Лис, — иногда дети выбирают имена… не зная, что именно они выбирают.
Энди думает. Кивает.
— Значит, я выбрала правильно.
Шоу сглатывает. Внутри бурлит странное ощущение. Как будто кто-то провёл пальцем по старому шраму и улыбнулся. Шоу ничего не говорит. Просто улыбается в прицел.
Шоу:
— Тогда добро пожаловать в миссию, агент Саманта.
Энди сияет.
— Я не подведу.
Лис про себя:
— Господи, я участвую в операции с двумя Самантами. Это уже перебор.
В лобби появляется движение. Охрана выпрямляется. Кто-то поправляет пиджак. Кто-то проверяет планшет.
Лис кладёт руку на колено Энди.
— Всё. Работаем.
Энди выпрямляется. Лицо невинное. Глаза внимательные.
— Я готова, мама.
Шоу смотрит через оптику на здание. На окна. На кабинет. И думает, что если эта миссия пойдёт не так — это будет очень личная причина.
9:50. Барселона. Здание HelixCore. Лобби / лифты.
Стеклянные двери разъезжаются почти беззвучно. И в лобби заходят они.
Рут — первой. Спокойно. Собранно. В светлом костюме, который выглядит так, будто его сшили специально под слово власть. Волосы убраны, осанка идеальная, взгляд прямой, сканирующий, но не ищущий угрозы. Она не идёт — она движется, как система, которая уже просчитала всё наперёд.
Лейла идёт рядом, на полшага сзади, в светлом юбочном костюме. Чёткая, холодная, юридически безупречная. Папка в руке — не просто документы, а потенциальные приговоры.
Херш замыкает группу. Чёрный костюм. Ничего лишнего. Взгляд — по периметру. Он не смотрит на интерьер, он смотрит на варианты выхода.
И в этот момент…
Энди замирает. Прямо на диване. С планшетом в руках. С наушником в ухе. Глаза распахиваются так, будто перед ней не родитель, а супергерой вживую.
— …охреенеееть, — шепчет она в наушник, совершенно забыв про легенду, прикрытие, дисциплину и всё остальное. — Наша мама такая красивая.
У Лис дёргается плечо. Она фыркает. Резко. Опасно.
— Т-с-с! — шипит она и мгновенно суёт Энди планшет прямо под нос. — СМОТРИ. В. ЭКРАН.
Шоу в наушнике, которая уже явно через оптику проследила за ногами и задницей Рут от машины до входа, тянет с явным, ленивым удовольствием:
— …понимаю.
Пауза.
Доля секунды.
Потом резкий, почти автоматический щелчок режима мать:
— Стоп.
— …
— Ты почему материшься?
Энди краснеет. Прямо по-настоящему. Как будто её поймали на преступлении федерального уровня.
— Я… — она мнётся, — я не материлась, я… я оценивала.
— Это слово запрещено, — сухо говорит Шоу.
— Но Лис так говорит!
Лис, не отрывая взгляда от планшета, очень тихо:
— Я плохой пример, мелкая.
— И вообще, — Энди торопливо защищается, — я сказала это шёпотом. Это же считается?
Шоу вздыхает.
— Мы обсудим это позже. Очень подробно.
Лис зажимает рот ладонью, чтобы не заржать вслух.
В этот момент Рут, Лейла и Херш проходят совсем рядом — на расстоянии вытянутой руки, дыхания, секунды. Слишком близко, чтобы это было просто фоном.
Энди, забывшись, не выдерживает. Голос становится тише, почти торжественным, будто она говорит не о человеке, а о чём-то важном и очень своём:
— …и от неё ещё так вкусно пахнет.
Слова тонут в шуме лобби. Почти исчезают. Но не для Рут. Она не дёргается. Не останавливается. Не оборачивается резко — в этом не было бы её. Она просто замедляется на полшага. И поворачивает голову ровно настолько, насколько это делают люди, которые не знают, что ищут, но точно знают, что что-то есть. В её движении нет тревоги. Нет подозрения. Есть другое, что-то почти неуловимое. Как если бы воздух вдруг сдвинулся на полтона. Как если бы внутри на мгновение вспыхнул знакомый алгоритм без подписи. Сигнал без источника. Тепло без объяснения. Ощущение, которое не требует логики.
Рут смотрит сквозь пространство — не на Лис, не на Энди, не на диван. Она смотрит мимо. Туда, где что-то на долю секунды совпало с ней самой.
Лис реагирует мгновенно. Она наклоняется, будто поправляет сумку, и прикрывает Энди плечом и платком. Планшет — выше. Очки — чуть ниже. Корпус — под правильным углом. Идеально.
Лейла, заметив паузу, тихо спрашивает:
— Что-то не так?
Рут моргает. Медленно. Возвращается в движение, словно ничего не произошло.
— Да, — так же тихо. — Показалось.
Но это не было «показалось». Это было то самое чувство, которое не возникает у аналитика, стратега или архитектора систем. Это чувство возникает только у матери. Когда что-то своё проходит слишком близко — ещё не узнанное, ещё не названное, но уже абсолютно родное.
Рут смотрит в сторону диванов ещё секунду. Потом качает головой.
— … Показалось.
Херш всё это время не моргает. Он смотрит прямо на Лис. Потом — на Энди. Потом — снова на Лис. И всё понимает. Медленно закатывает глаза с выражением: «Ну пиздец. Приехали.» Без слов, без жестов, он делает полшага вперёд, мягко, но настойчиво уводя Рут и Лейлу ближе к лифту.
— Пора, — спокойно. — Мы не хотим опаздывать.
Рут кивает. Лейла разворачивается. Лифт уже ждёт.
Двери закрываются.
Только когда они исчезают за стеклом, Лис выдыхает.
— …Я ненавижу вас всех.
Энди сияет.
— Она посмотрела! Ты видела?! Она посмотрела!
Шоу в наушнике тихо, с опасной теплотой:
— Агент Саманта.
— Да?
— Если ты ещё раз скажешь что-то подобное вживую…
Пауза.
— …я буду очень гордиться. Но мы всё равно обсудим лексику.
Энди хихикает.
Лис закрывает глаза.
А где-то напротив, в тени, Шоу снова ложится в прицел. Потому что теперь всё по-настоящему.
9:55. Барселона. HelixCore. Переговорная, 14 этаж.
Панорамные окна. Стекло — в пол. Город внизу выглядит аккуратным, безопасным и совершенно не готовым к тому, что сейчас здесь будет происходить.
Оливер Хартманн встаёт навстречу первым. Он улыбается ровно настолько, чтобы это считалось вежливым. Не шире. Не теплее. Улыбка человека, который привык контролировать комнату и сейчас очень старается не показать, что контроль скользит.
— Миссис Гроувс, — он слегка наклоняет голову. — Рад, что вы приняли приглашение.
Рут отвечает тем же наклоном. Чуть медленнее. Чуть спокойнее.
— Взаимно, мистер Хартманн.
Лейла кивает, профессионально, без эмоций.
Юрист Оливера — мужчина лет сорока, безупречно выглаженный, с тем выражением лица, которое обычно появляется у людей, уверенных, что они выигрывают на бумаге, даже если проигрывают в реальности.
Херш не садится. Он остаётся у стены. Руки за спиной. Взгляд направлен не на людей, а на отражения, углы, линии обзора. И именно в этот момент он видит это.
Короткий отсвет в окне здания напротив. Не блик солнца. Не стекло. Металлическая точка. Угол. Контраст. Прицел.
Херш не меняется в лице. Просто чуть склоняет голову — едва заметно. Сообщение принято.
Внутри: «Так и знал. Чёрт возьми, Самин.»
Шоу, конечно же, поздоровалась. По-своему.
— Прошу, — Оливер указывает на стол. — Присаживайтесь.
Рут и Лейла садятся. Оливер — напротив. Его юрист — справа от него. Первая минута — вежливость. Вторая — рамки. Третья — начинается настоящая игра.
— Прежде всего, — начинает юрист Оливера, складывая руки на столе, — я хотел бы прояснить один момент. В представленных нам документах HelixCore отсутствует прямое упоминание миссис Гроувс как акционера.
Он говорит спокойно. Чётко. Без обвинения, но с нажимом.
— При этом, — продолжает он, — в ходе due diligence, проведённого уже после сделки, мы обнаружили цепочку юридических лиц, зарегистрированных в Делавэре, Люксембурге и на Кайманах, которые, по нашим данным, находятся под вашим фактическим контролем.
Пауза.
— Это создаёт… — он подбирает слово, — юридическую неопределённость.
Лейла слегка наклоняет голову. Улыбка на лице вежливая. Но холодная.
— Юридическая неопределённость возникает тогда, — спокойно говорит она, — когда нарушены требования раскрытия информации. В данном случае требования были соблюдены в полном объёме в рамках законодательства США и ЕС на момент вхождения структур моей доверительницы в капитал.
Юрист Оливера прищуривается.
— Однако при смене контрольного пакета...
— Обязанность по уведомлению лежит на продавцах, — перебивает Лейла мягко. — Не на миноритарном акционере, не участвующем в управлении. Особенно если доля оформлена через SPV и трасты с соблюдением всех норм SEC и ESMA.
Оливер вмешивается, чуть поспешно:
— Мы ни в коем случае не обвиняем миссис Гроувс, — он улыбается шире, чем нужно. — Наоборот. Для нас это… неожиданное, но интересное совпадение интересов.
Рут молчит. Смотрит. Сканирует. Его дыхание. Темп речи. Микропаузу перед словом интересное.
Он нервничает. И старается это скрыть.
— HelixCore, — продолжает Оливер, — всегда была открыта к стратегическим партнёрствам. А вы, Рут… — он позволяет себе чуть больше личного, — вы человек с репутацией визионера.
Лесть. Аккуратная. Проверочная.
Рут наконец говорит:
— Я предпочитаю слово прагматик.
Тон ровный. Без эмоций.
— Моя доля в HelixCore никогда не была инструментом влияния. Это был… — она делает паузу, — баланс.
Юрист Оливера тут же цепляется:
— Баланс предполагает участие. Но мы не видим вашего участия в совете директоров, инвестиционных комитетах.
— Потому что меня там не было, — спокойно отвечает Рут. — И не должно было быть.
Оливер кивает слишком быстро.
— Разумеется. Разумеется. И именно поэтому я рад, что мы наконец можем обсудить это… лично.
Он откидывается на спинку стула. Делает вид, что расслаблен.
— Я хочу, чтобы вы знали, — говорит он, — я ни в коем случае не разочарован. Напротив. HelixCore получила сильного, пусть и молчаливого, партнёра.
Молчаливого. Слово повисает в воздухе. Лейла делает пометку в папке. Херш замечает, как Оливер на секунду смотрит на окно. Неосознанно. Он чувствует.
Рут улыбается. Едва. Так, как улыбаются люди, которые уже знают, что выиграли, но ещё не решили как именно.
— В таком случае, — говорит она, — давайте считать, что у нас есть общее желание сохранить HelixCore… эффективной.
Оливер кивает.
— Именно.
Пауза.
И тут он делает следующий ход. Рискованный. Но способствующий прямо сейчас избежать прямых вопросов уже в его сторону.
— Кстати, — как бы между прочим, — я слышал, вы прилетели не одна.
Лейла замирает на долю секунды. Херш — нет.
Рут спокойно:
— Да.
— С семьёй, — добавляет Оливер мягко. — Это… приятно. Барселона располагает к неформальному общению.
Он улыбается. Слишком дружелюбно.
— Возможно, — продолжает он, — после официальной части… мы могли бы продолжить разговор в более тёплой обстановке. У нас с женой дом неподалёку. Елена будет рада познакомиться. И наши дочери… — он делает жест, — могли бы провести время вместе.
В комнате повисает тишина. Юрист Оливера напрягается. Лейла уже готова сказать нет. Херш думает: «Идиот». Все ожидают отказ.
Рут смотрит на Оливера долго. Так долго, что он начинает нервно сглатывать.
А потом она говорит:
— С удовольствием.
Тон идеальный. Вежливый. Открытый.
— Думаю, — добавляет она, — нашим семьям будет полезно познакомиться.
Оливер на секунду теряется. Он не ожидал этого. Но тут же улыбается. Шире. Почти искренне.
— Прекрасно. Тогда договорились.
Лейла медленно поворачивает голову к Рут. Взгляд: «Мы это обсуждали?»
Рут не смотрит на неё. Она смотрит на Оливера. И думает: «Отлично. Ты сам пригласил меня в своё логово.»
Херш переводит взгляд к окну. Туда, где всё ещё, где-то в тени, лежит Самин Шоу. И внутри у него только одно: «Держись, Шоу. Вечер будет интересным.»
10:23. Барселона. HelixCore. Лобби
Лобби было из тех, где даже воздух стоит денег. Камень, стекло, растения, которые явно живут лучше большинства людей. Тихий гул кондиционеров. Приглушённые шаги. И ощущение, что любое неловкое движение здесь автоматически стоит пару миллионов репутации.
Лис сидела, закинув ногу на ногу, идеально вписанная в интерьер. Дорогой жакет. Солнцезащитные очки. Платок, повязанный с той самой «я не работаю, у меня активы» небрежностью.
Рядом — Энди. Розовое платье. Белые туфельки. Блондинистый парик. Принцесса. Ни следа дочери двух самых опасных женщин на планете.
В наушниках у них звучит тихое дыхание Шоу.
— Сидите спокойно, — низко, собранно. — Она должна появиться с минуты на минуту.
Энди шепчет, почти не двигая губами:
— Мам, а если она не появится?
— Появится, — так же шепчет Лис. — Такие любят входить красиво.
И будто по заказу. Двери лобби раздвигаются. И входит Елена. Дорогая. Уверенная. Немного уставшая. С тем выражением лица, которое бывает у женщин, привыкших считать, что всё под контролем, даже если это уже не так.
Лис замирает. Улыбка на лице хищная.
— Есть контакт, — тихо сообщает она. — Белокурая цель зашла.
В наушнике прозвучало короткое:
— Вижу. Работаем.
Лис слегка поворачивается к Энди. Не глядя. Но с тем самым тоном, который у них давно означает сейчас.
— Солнышко.
Энди уже всё поняла. Она аккуратно сползает с дивана. Маленькая. Незаметная. Идёт к соседнему дивану, возле которого остановилась, уткнувшись в телефон, Елена. Блондинка не замечает агента сразу. И вот тогда Энди делает то, что умеет лучше всего, когда ей нужно внимание. Она резко начинает плакать. Громко. Надрывно. По-настоящему. Так, что у нескольких людей в лобби дёргается голова.
Елена вздрагивает. Опускает телефон. Видит девочку. Тут же садится рядом.
— Ой… — мягко. — Милая, что случилось?
Энди всхлипывает, трет глаза кулачками.
— Я… я потерялась…
Елена сразу откладывает телефон на столик рядом. Совсем рядом.
— Как тебя зовут? — спокойно, успокаивающе.
— Саманта… я... я... — рыдает Энди, идеально сбиваясь. — Мы с мамой зашли вместе… а потом я посмотрела на фонтан… и она исчезла…
Елена кладёт руку ей на плечо.
— Всё хорошо. Мы сейчас её найдём. Твоя мама тебя уже ищет, я уверена.
В этот момент вбегает Лис. И абсолютно театрально:
— Боже мой! — голос на грани паники. — Вот ты где!
Она падает на колени перед Энди, обнимает её, прижимает. Кладёт свой телефон на столик. Рядом с телефоном Елены.
— Ты меня так напугала! Зачем ты ушла?! Я же сказала тебе не отходить от меня!
Энди рыдает ещё громче. Идеально.
Лис поднимает взгляд на Елену.
— Простите… простите ради бога… я на секунду отвернулась…
Елена улыбается, облегчённо.
— Ничего страшного. Она просто испугалась.
— Спасибо вам огромное… — Лис всхлипывает. — Я чуть с ума не сошла.
В наушнике сухо:
— 47%. Тяните.
Лис кивает, будто просто выдыхает.
— Правда, спасибо… — она берёт руку Елены. — Я так вам благодарна. Сейчас такое время... опасные люди… я на секунду подумала самое страшное…
Елена сочувственно кивает.
Энди слышит всё через наушник. И решает помочь. Она резко отстраняется и снова начинает плакать — уже громче, отчаяннее.
— Я думала, ты ушла навсегдаааа!
Елена тянется к телефону и тут же останавливается, потому что ребёнок буквально цепляется за её рукав.
— Тсс… тсс… всё хорошо…
В наушнике:
— 63%. Рут вышла из кабинета.
Лис начинает рассказывать. Ничего. Всё. И сразу.
— Мы вообще редко в таких местах… у меня муж всё время в разъездах… я одна… вы такая добрая…
Елена слушает. Улыбается. Немного теряется. Телефон лежит.
— 77%, — голос Шоу становится ниже. — Рут в лифте.
Энди внезапно берёт Елену за руку.
— Не уходите… пожалуйста… Вы такая хорошая...
Елена застывает. Потом осторожно гладит её по голове.
— Я никуда не ухожу, солнышко.
Лис делает ход отчаяния.
Она обнимает Елену. Крепко. По-человечески.
— Спасибо вам… правда… вы даже не представляете, как это важно…
— 91%…
И тут...
ДИНЬ.
Лифт.
Двери начинают открываться.
Энди в ужасе.
Лис всё ещё обнимает Елену.
— Мам… — тихо тянет Энди, всё ещё сидя на диване, но уже на низком старте, — Пошли уже…
— 97%…
Лис отпускает Елену. Резко. Почти неловко.
— Спасибо… ещё раз… — быстро. — Нам пора...
Она делает растерянный вид, что не может найти свой телефон, дожидаясь от Шоу заветного «100%».
И именно в этот момент, идеально, как по учебнику катастроф...
— РУТ!
Елена машет рукой, сияя так, будто только что нашла в лобби смысл жизни.
Лис окаменела. Энди молниеносно утыкается в планшет с той концентрацией, с которой страусы верят в песок.
Шоу в наушнике выдыхает не звук, а диагноз:
— Пиздец.
Рут подходит. Спокойно. Красиво. Лейла и Херш останавливаются по бокам, как скобки у очень опасного выражения.
Рут улыбается Елене ровно настолько, чтобы быть вежливой и ни миллиметром больше.
— Доброе утро.
И только потом она переводит взгляд.
Сначала на Лис.
Лис в этот момент выглядит как женщина, которая внезапно вспомнила все свои грехи, включая те, которых не совершала.
Рут просто наклоняет голову. Чуть-чуть. Ровно на тот угол, под которым мир начинает говорить правду.
— Мы знакомы? — спрашивает она у Лис.
Голос ровный. Вежливый. Но в нём уже нет вопроса. Там проверка.
У Лис пересыхает во рту.
— Н… нет, — выходит слишком быстро. — Мы… просто…
Потом Рут бросает взгляд на девочку.
И вот тут всё. Не вспышка. Не озарение. Сдвиг реальности. Она узнаёт ось. Положение плеч. Как девочка сидит — не расслабленно, не «как принцесса», а собранно, центр тяжести смещён чуть вперёд, готовность к движению в любой момент. Как держит планшет — не «с интересом», а как инструмент прикрытия. Как опускает голову ровно настолько, чтобы лицо было скрыто, но обзор сохранён. И главное — тишина. Не детская. Не испуганная. А та самая тишина, которую Рут знала лучше всего. Тишина Самин перед действием.
И ещё...
Запах. Едва уловимый. Знакомый до боли. Тот самый, который бывает только у их ребёнка, сколько ни меняй одежду, парики и легенды.
Нет.
Рут чувствует это раньше, чем позволяет себе подумать.
Нет. Нет. Нет.
Рут не сразу поднимает бровь. Не сразу меняется выражение лица.
А потом девочка поднимает глаза. Медленно. И смотрит.
Взгляд: «Мам, я справляюсь, я всё делаю правильно, посмотри».
Взгляд Рут. Глаза Самин. В маленьком человеке, которого она держала на руках и который теперь смотрит на неё, как на центр мира, даже под париком, в розовом платье и с легендой.
Сердце Рут делает очень редкую вещь. Оно пропускает удар. То ли из-за нежности. То ли из-за ярости. Горячей. Точной. Выверенной.
Ты втянула её.
Ты всё-таки втянула её, Самин.
Внутри вспыхивает образ: Шоу с винтовкой. Энди рядом. Лис в этом нелепом образе «жены миллиардера».
Это настолько абсурдно, что Рут почти хочется рассмеяться. Почти. Но смех застревает где-то между зубами и злостью.
Она чувствует, как напрягается челюсть. Как мышцы спины автоматически становятся жёстче. Как в голове уже строится список разговоров, которые состоятся позже.
Очень позже.
Очень подробно.
Херш медленно выдыхает, как человек, который понял, что ничего сейчас не будет «по инструкции».
Лейла закрывает глаза на секунду. Всего на секунду. Потому что она тоже поняла. И потому что лучше бы не поняла.
Шоу на крыше смотрит в прицел, но видит только белое пятно.
— …пиздец, — шепчет она. И это не про миссию.
Лис больше не ждёт. Она делает единственно верное в этой реальности: разворачивается и почти бегом уводит Энди в здание напротив, одной рукой поправляя очки, другой — удерживая ребёнка, третьей — своё достоинство.
Елена, всё ещё ничего не понимая, оборачивается к Рут:
— Вы их знаете?
Рут улыбается. Так, что если бы Елена знала её лучше, она бы уже начала бежать.
— Нет, — говорит Рут мягко. — Не знакомы.
Она смотрит на часы.
— Прости, я действительно спешу.
Елена легко берёт её за руку.
— Тебе понравились цветы?
Рут смотрит ей прямо в глаза. И в этом взгляде слишком много смыслов для одного слова.
— Очень.
Она отпускает руку. Разворачивается. И уходит. С Лейлой. С Хершем. На улицу.
А внутри неё уже выстроен план. Не деловой. Не стратегический. Семейный. И Самин Шоу ещё даже не подозревает, насколько она сегодня вечером будет удивлена.
А напротив, уже забегая в другое здание, трёхлетний агент с планшетом и слишком умными глазами только что чуть не спалила весь мир и даже не поняла, насколько близко была к успеху.
Улица встретила Рут солнцем и тихим морским ветром, который в Барселоне всегда звучит как «у вас здесь всё временно». Стеклянные фасады, ровные линии, дорогие машины, люди в костюмах и ощущение, что любой неверный шаг здесь превращается в заголовок.
Её улыбка ещё держится на лице — та самая, безупречная, «нет, я никого не знаю». Но стоит двери за спиной закрыться, как она резко останавливается. Плечи не меняют осанку, но в глазах появляется абсолютно другая температура.
Она поворачивает голову к Хершу так быстро, будто он — продолжение её собственной нервной системы.
— Какой этаж.
Это не вопрос. Это приговор, вынесенный в форме точки.
Херш даже не моргает. Смотрит на здание напротив, словно читает его как карту.
— Четырнадцатый, — спокойно. — Офис... ближе к северо-восточному углу. Если ориентироваться по линии окон — примерно 14-Н… или 14-12. Там, где плотные шторы.
Лейла делает вдох, который в нормальном мире назывался бы «вы сейчас серьёзно», но в их мире — это просто юридическое удивление.
— Вы… — она смотрит на Херша, потом на Рут. — Вы реально… видите это?
Рут уже делает шаг вперёд.
— Он видит всё.
И перебегает дорогу. Не как человек, который спешит. А как человек, который идёт за своим.
Лейла и Херш остаются на секунду у бордюра, переглядываются.
Лейла приподнимает бровь.
— Только не говорите мне, что…
Херш тихо хмыкает.
— Я ничего не говорю. Я просто подтверждаю.
Они поднимают взгляд вверх — на стеклянную коробку здания напротив, где в отражениях неба и города прячется их семейный цирк.
Шоу видит их приближение как вспышку судьбы. В оптике — Херш. Лейла. И…
— …чёрт.
Её рука автоматически уходит к винтовке. Она успела забыть, насколько быстро Рут умеет переключаться из «вежливо» в «я тебя найду, сука».
Шоу шипит сквозь зубы:
— Это плохо.
И тут же — в наушник, сухо, но с тем особым оттенком, когда даже у Шоу появляется паника, но это выглядит как идеальный контроль.
— Лис. Энди. Внимание.
В дверь офиса как раз заходят Лис и Энди. Они ещё на адреналине, ещё смеющиеся, ещё живые.
Лис закрывает дверь ногой, не отпуская руки ребёнка, и резко выдыхает.
— Мы…
Шоу перебивает.
— Переодевайтесь. Быстро. Сейчас. Мы все облажались, и Рут уже идёт сюда.
Энди подпрыгивает на месте, как маленький генератор восторга.
— Мама! Наша мама такая красивая! Она прям… прям…
— Энди, — Лис пытается говорить спокойно, но у неё дрожит уголок губ. — Сейчас не время описывать красоту нашей мамы.
— Она пахнет таааак вкусно! — на полном серьёзе добавляет Энди, снимая парик и тут же надевая его обратно, потому что ей просто нравится процесс.
Лис шепчет:
— Рут не знает, на каком мы этаже и в каком офисе.
Шоу замолкает на секунду. И в этом молчании слышно, как у неё в голове складываются два факта в один выстрел.
— …Она не знает.
Пауза.
— Но знает Херш.
Лис медленно закрывает глаза.
— О, господи.
— Рут не бог, — бурчит Шоу. — Но сегодня я, похоже, буду молиться.
Она почти бросает винтовку на стол, начинает судорожно разбирать крепления, прячет глушитель в кейс, который выглядит как «обычная переноска для дрона», и при этом её движения точны, как у хирурга, который спасает пациента от собственной семьи.
— Лис, — Энди тянет её за рукав. — А если мама нас увидит, она будет…
— Она будет очень… — Лис ищет слово.
Шоу находит за неё.
— …разная.
Шаги в коридоре звучат отчётливо. Ритм — уверенный, быстрый, без сомнений.
Шоу поднимает глаза. И понимает: всё, нам пиздец.
— Это она.
Лис хватает Энди, как будто можно спрятать ребёнка за дизайнерский планшет. Энди тут же послушно утыкается в экран.
И дверь влетает. Не «открывается». А именно влетает — как решение, которому больше не нужна дипломатия.
Рут стоит на пороге. И картинка складывается так идеально, что даже у системы могла бы случиться паника: Лис в костюме «инстаграм-жена». Энди в розовом платье, с планшетом, с париком на половину головы. Шоу в майке, с серьёзным лицом, и винтовка, спрятанная так плохо, что спрятана она только от людей без глаз.
Рут молча смотрит на всё это.
Секунда.
Две.
И потом её взгляд останавливается на Шоу.
Шоу вдруг ловит себя на том, что не дышит.
Она сейчас выбросит меня из окна. Тихо. Без лишних слов. Как пакет с мусором.
Рут делает шаг.
Потом ещё один.
Шоу не двигается. Она просто ждёт приговора.
Рут подходит вплотную.
Лис и Энди замирают.
Самин даже не успевает напрячься, только вскидывает взгляд, готовая к удару, к чему угодно, кроме того, что происходит дальше.
Рут хватает её за майку у ключиц. Рывок короткий, резкий, без предупреждения. И целует. Не нежно. Не медленно. Не так, как целуют любимых, когда всё хорошо. А так, как целуют, когда внутри: бешенство от того, что ты перешла черту; идиотский, почти истеричный смех от того, как абсурдно ты это сделала; и любовь, настолько глубокая и злая, что она больше похожа на силу притяжения, чем на чувство.
Губы Рут жёсткие, требовательные, почти обвиняющие. В этом поцелуе есть всё, что она не сказала вслух:
Я чертовски злюсь. Мне пиздец как смешно. Ты сводишь меня с ума. Я люблю тебя так сильно, несмотря на то, что ты только что втянула нашего ребёнка в миссию. И я, сука, всё равно сейчас целую тебя, а не выталкиваю из окна.
Лис теряет дар речи.
Энди медленно опускает планшет и смотрит, как маленький зритель на премьеру, которую ей не должны были показывать.
Шоу тоже в ступоре. Она отвечает автоматически, потому что Шоу всегда отвечает, когда Рут так делает, даже если мозг в этот момент пишет завещание.
Рут отрывается так же резко, как начала. Дыхание сбито. Глаза тёмные. В уголке губ заметна тень улыбки, которая говорит: «Ты труп, Самин, но я сделаю это красиво».
Она наклоняется к её уху. Тихо. Опасно спокойно.
— Ты… — пауза, — очень долго будешь за это отвечать.
Рут отстраняется, выравнивается, как будто ничего не произошло. Как будто она только что не целовала женщину, из-за которой её мир снова вышел из равновесия.
А Шоу остаётся стоять, с колотящимся сердцем и одной-единственной мыслью: «Чёрт. Она меня убьёт. И я, кажется, никогда не любила оружие сильнее, чем её».
Рут резко поворачивается к Лис и Энди. Смотрит на них долго. Молча. Так, как смотрят люди, которые не кричат. Потому что когда они кричат — умирают другие.
Пауза.
Рут выдыхает, и голос становится почти ласковым. Почти.
— Ну что, детишки.
Она делает к ним шаг.
— Чем порадуете свою маму?
Энди взрывается. Она бросает планшет на диван и несётся к Рут, как ракета на наведение.
— МАМА! Я всё сделала! Я плакала! Я была другая девочка! Я была… Нина! Нет, Нина — это Лис! Я была…
Она заминается, вспоминает.
Лейла бы сейчас умерла от внутреннего смеха.
Херш бы молча поднял ставку в своей голове: «сколько секунд до катастрофы».
Рут приседает, чтобы быть на уровне Энди. Улыбается.
— И что же, агент… — пауза, потому что Рут тоже не уверена, как правильно обращаться к ребёнку, который только что устроил социальную операцию в лобби элитного здания.
Энди гордо вскидывает подбородок:
— Агент Саманта, мама.
Сердце Рут пропускает удар.
Саманта. Её имя. Тот слой жизни, который почти никто не трогает.
И её трёхлетка сейчас произнесла его как позывной.
Рут поднимает взгляд на Шоу. У Шоу по лицу пробегает микросекунда: «я не виновата, честно».
Правый глаз Лис дёргается. Правый глаз Шоу дёргается тоже.
Энди продолжает, вдохновлённо, быстро, сбивчиво:
— Я специально громко плакала, чтобы Елена не взяла телефон! Лис положила телефон рядом, и мама сказала «47%» и потом «63%» и потом…
Она делает драматическую паузу, будто сейчас скажет что-то реально секретное.
— И потом мама сказала «пиздееец».
Лис закрывает лицо ладонью. Рут медленно переводит взгляд на Лис. Потом на Шоу. И из-за этого взгляда у обеих снова дёргается глаз.
Энди не останавливается.
— А мама сидела тут с большим красивым оружием! Очень красивым! И мама сказала, что очень хочет…
Шоу резко:
— Энди.
Тон — предупреждение.
Энди моргает, но всё равно заканчивает, теряясь в глазах Рут:
— …протестировать.
Шоу становится плохо физически. А когда Рут снова смотрит на неё, внизу живота Шоу действительно тянет так, что это почти неприлично.
Рут крепко обнимает Энди.
— Ты… — она выдыхает, гладит её по спине. — Ты была… прекрасна.
Энди сияет.
— Я знаю.
Рут чуть отстраняется.
— И ты…
Она снова делает паузу, потому что сейчас нужно решить: какое слово применять к ребёнку, который одновременно «принцесса» и «оперативник».
Энди решает за неё:
— Я агент.
Рут кивает.
— Конечно.
Она целует её в лоб.
— Прекрасный агент.
Потом встаёт. Идёт к двери.
Шоу смотрит ей вслед с тем выражением, которое бывает у людей, которые понимают, что их не убили сейчас, но это совсем не значит, что их не убьют после.
Рут останавливается у двери. Не оборачиваясь, бросает через плечо — ровно, спокойно, как вежливый приговор:
— Вечером, Самин, ты будешь удивлена.
Шоу сглатывает.
Лис делает вид, что её не существует.
Рут уже открывает дверь. И, наконец, поворачивает голову. На лице сияет опасная улыбка.
— И ещё.
Пауза.
— Если вы не успеете переодеться за пять минут — я уеду в отель без вас.
Она чуть приподнимает бровь.
— А вы, детишки, будете добираться самостоятельно. По городу. В розовом платье. В парике. И с вашим… большим и красивым оружием.
Энди, округлив глаза.
— Мама! Нет! Я быстро!
Лис уже срывает с себя платок и очки.
— Пять минут. Пять. Мы уложимся.
Шоу смотрит на закрывающуюся дверь и тихо, почти с уважением, шепчет:
— …Она меня убьёт.
Но где-то внутри она ухмыляется. Потому что... Просто потому что.
14:53. Барселона. Отель. Номер Гроувс-Шоу.
Люкс Гроувс–Шоу выглядел так, будто его проектировали люди, которые: терпеть не могут хаос; прекрасно знают, что он всё равно придёт; решили заранее выделить под него отдельную зону.
Зоной хаоса, впрочем, сегодня была вся комната.
Все расселись так, как подсознательно чувствовали себя в данный момент.
Рут — на диване. Расслабленно. Нога на ногу. Спина откинута. Та самая поза, которая у неё означала одно: паника отменяется, всё уже просчитано. Взгляд спокойный, ленивый, почти тёплый — опасный признак.
Шоу — в кресле рядом. Локти упираются в колени, спина идеально прямая, челюсть сжата так, будто бетонная стена перед ней лично прислала цветы её жене. Взгляд сверлит пространство. Пространство, если честно, чувствует себя неуютно.
Лейла — сбоку, планшет на коленях, идеальная юристская посадка: я здесь, чтобы фиксировать, а не участвовать, но если что — я вас всех похороню юридически. Лицо спокойное. Слишком спокойное.
Херш — у окна. Стоя. Скрестив руки. Контролирует всё: улицу, отражения, стекло, тени, вероятные траектории пули и судьбу человечества заодно.
Лис — на другом конце дивана. Поджав под себя ноги. Лицо человека, которого сначала шантажировала маленькая террористка, потом её публично спалили, потом вежливо похвалили, а теперь делают вид, что ничего не произошло. Она запомнит. Всё.
И Энди.
Энди сидела на полу среди подушек, с планшетом и выражением абсолютного триумфа человека, который не просто выжил на миссии, а стал её смыслом.
Над всем этим парили две голограммы.
Фаско — развалившийся в своём виртуальном пространстве, ухмыляющийся так, будто ради таких дней он в принципе существует.
Финч — спокойный, внимательный, с тем особым выражением лица, когда он одновременно умиляется и мысленно пишет доклад под названием: «Дети, спецоперации и где мы свернули не туда».
Лейла заканчивает отчёт о встрече.
— …в целом, — говорит она ровно, — юридически он ведёт себя как человек, который очень боится задать неправильный вопрос. Его юрист аккуратный, но постоянно прикрывает фланги. Много комплиментов. Много «мы рады». Мало конкретики.
Фаско присвистывает.
— Классика. Когда человек улыбается чаще, чем моргает, значит, где-то лежит труп. Или счёт в офшоре.
Рут кивает.
— Он не знает, что знаю я, — спокойно.
Пауза.
— Но знает, что я знаю больше, чем ему бы хотелось.
Шоу фыркает сквозь зубы и смотрит в стену так, будто та — Оливер. Или Елена. Или сразу оба.
— И вечером, — продолжает Рут, словно не замечая этого, — мы едем к ним домой. Всем составом.
Тишина. Такая, при которой даже кондиционер замолкает из уважения.
Шоу медленно переводит взгляд со стены на Рут.
Молча.
Очень молча.
Так молча, что даже Финч слегка наклоняет голову, будто пытается зафиксировать сейсмическую активность.
— …Всем? — наконец произносит Шоу.
— Мгм, — улыбается Рут. — Семейный ужин. Оливер. Елена. Их дочь. Мы. Всё очень… цивилизованно.
Шоу сжимает челюсть.
— Прекрасно. Я обожаю цивилизованных людей, которые дарят моей жене цветы с намёком на встречу интимного характера и подкидывают жучки.
Фаско тут же оживляется.
— О-о-о, снова ревность!
— Это не ревность, — мгновенно отрезает Шоу. — Это профессиональная неприязнь.
Рут поворачивает к ней голову. Медленно. Лениво. С той улыбкой, которая появляется у неё либо перед победой, либо когда она собирается дразнить Самин до смерти.
— Сладкая, — мурлычет она, — если бы я реагировала на каждый букет…
— …у нас был бы склад, — мрачно продолжает Шоу.
— …и ты бы его сожгла, — заканчивает Рут, касаясь пальцем её колена.
— Без сожалений.
Рут тихо смеётся. Взгляд — чистый, бесстыдный, полный любви и дикого желания.
И именно в этот момент Энди решает, что время настало. Она вскакивает, выпрямляется и громко объявляет:
— А ТЕПЕРЬ Я РАССКАЖУ, КАК ПРОШЛА МИССИЯ!
Фаско хлопает в ладоши.
— Агент Саманта в эфире!
Шоу дёргается.
— Лайонел.
— Что? — ухмыляется он. — Это легенда.
Энди втягивает воздух, как перед выступлением на совете директоров, и продолжает ещё быстрее, ещё азартнее, руками уже не размахивает, а буквально продавливает реальность:
— Я была другой девочкой! Я плакала! Очень громко! Чтобы Елена не взяла телефон! Лис положила телефон рядом, а мама говорила проценты, и я всё слышала!
Она делает паузу. Короткую. Театральную.
— А ещё я хотела посмотреть на ружьё.
Комната замирает.
Шоу мгновенно, рефлекторно:
— Нет.
Энди моргает.
— Я ещё не закончила.
— Всё равно нет, — отрезает Шоу, не глядя ни на кого.
Энди невозмутимо продолжает:
— Но мама сказала, что нельзя.
— Правильно сказала, — сухо.
— Потому что, — Энди понижает голос до заговорщического шёпота и наклоняется вперёд, — она боится маму Рут.
Тишина падает, как граната без взрыва. Фаско зажимает рот рукой, но плечи начинают трястись. Финч резко кашляет и делает вид, что проверяет соединение. Лейла медленно поднимает бровь. Одну. Этого достаточно.
Рут не двигается. Потом очень лениво поворачивает голову к Шоу. Улыбка мягкая. Опасная.
— Сладкая… — тянет она. — Ты меня боишься?
— Нет, — мгновенно. — Это ложь. Манипуляция свидетеля.
Лис тут же поддакивает:
— Абсолютно боится.
— Я не боюсь, — сквозь зубы. — Я учитываю последствия.
Фаско радостно:
— О-о-о, так это страх, но с дипломом!
Рут наклоняется ближе, почти невесомо касается колена Шоу.
— Мм. Последствия, — мурлычет она. — Например, что я узнаю, как ты втянула нашу дочь в операцию?
Шоу смотрит прямо перед собой.
— Это была… ограниченная вовлечённость.
Лейла, не отрывая взгляда от планшета:
— Самин, она провела социальную инженерную атаку, аудиоконтроль и психологическое давление.
— Ей три года! — огрызается Шоу.
— Вот именно, — спокойно добавляет Лейла. — Это пугает.
Энди уже несётся дальше:
— А потом Лис не хотела давать мне наушник.
Лис вздрагивает.
— Подожди…
— И тогда, — с абсолютным спокойствием продолжает Энди, — я сделала, как меня учила мама Рут.
Рут тут же вскидывает брови. Очень невинно.
— Я?
Шоу медленно поворачивает к ней голову.
— Рут.
— Да?
— Что ты ей говорила?
Рут пожимает плечами.
— Что на миссии главное — это информация. И что если кто-то старший принимает нелогичное решение, его нужно… — она делает паузу, — аккуратно дожать.
Фаско уже не сдерживается:
— АККУРАТНО ДОЖАЛ ТРЁХЛЕТНИЙ АУДИТОР!
— Я задала правильные вопросы, — гордо говорит Энди. — Про риски. Про легенду. Про ответственность.
Фаско вскидывает брови.
— О нет.
— И сказала, — Энди пожимает плечами, — что если я не буду слышать маму, я могу случайно создать угрозу миссии.
Лис закрывает лицо ладонями.
— Это был шантаж, — глухо говорит она.
— Нет, — мягко поправляет Энди. — Это было управление рисками.
Финч тихо, почти с восхищением:
— Господи…
Фаско уже ржёт в голос:
— Я хочу отметить, что ребёнок трёх лет продавил взрослого агента через комплаенс-логику.
Рут смотрит на Шоу. Долго. С той самой улыбкой.
— Видишь, сладкая? — мягко. — Ты боишься не меня. Ты боишься, что я узнаю, какая ты на самом деле заботливая.
— Я не заботливая, — рычит Шоу. — Я рациональная.
Лис фыркает:
— Ага. Рационально спрятала винтовку, потому что Рут могла прийти.
Фаско подхватывает:
— Запишите: Самин Шоу боится только двух вещей. Потери контроля. И жены.
— Я НЕ БОЮСЬ, — взрывается Шоу.
Рут наклоняется ещё ближе, почти касаясь губами её уха:
— Боишься, — шепчет она. — И это безумно сексуально.
Шоу закрывает глаза.
— Я ненавижу вас всех.
Энди радостно:
— Но я всё сделала правильно?
Рут тут же меняется. Обнимает её, целует в макушку.
— Идеально, агент, — мягко. — Просто идеально.
Пауза.
Она поднимает взгляд на Шоу. Всё ещё улыбаясь.
— А с тобой, Самин, — очень спокойно, — мы поговорим позже.
Шоу сглатывает. Потому что Шоу может не бояться врагов. Но Рут — это отдельная категория угроз.
Фаско ликует:
— О-о-о, вечер обещает быть НАСЫЩЕННЫМ.
Финч улыбается. Осторожно.
— Это всё… впечатляюще.
Лейла смотрит на Рут.
— Я в ужасе, — честно. — Но… это сработало.
Пауза.
— Мне это не нравится. Но это было эффективно.
Фаско хохочет.
— Запишите. Лейла сказала «мне не нравится, но эффективно».
Лис бурчит с дивана:
— Можно напомнить, что меня чуть не разоблачили?
Рут поворачивается к ней.
— Ты была великолепна.
— Ты спросила, знакомы ли мы.
— Рефлекс, — пожимает плечами Рут. — Ты выглядела подозрительно богатой.
— Я ненавижу богатые прикрытия.
Шоу, не глядя:
— Зато они тебя любят.
Рут переводит взгляд на Энди. И что-то в ней мягко ломается. Маленькая. Упрямая. Смелая. Слишком внимательная. С каждым днём она становится всё больше похожа на Самин. И Рут ловит себя на опасно тёплой мысли: «Чёрт, какая же она наша».
В этот момент Лис резко дёргается.
— Подождите.
Смотрит в планшет.
Моргает.
Ещё раз.
— …О.
— Что? — одновременно Шоу и Лейла.
Лис подпрыгивает.
— У меня получилось.
Жест — и на стене вспыхивает голограмма. Экран телефона Елены. Имя: Root. Сообщение пишется. Стирается. Снова пишется. Пауза. Стирается.
Фаско наклоняется вперёд.
— О, я обожаю этот момент. Сомнение.
Финч тихо:
— Это важно.
Шоу сжимает подлокотник.
— Пусть сомневается. Долго.
Энди шепчет:
— Мам… она тоже тебя боится?
Рут не отводит взгляд.
— Нет, — мягко. — Она просто начала понимать, что игра больше, чем она думала.
Флешбек. Нью-Йорк. Около 5 лет назад.
19:06. Участок. Отдел убийств.
Участок шумел, как всегда. Телефоны звенели, принтеры кашляли бумагой, кто-то спорил о деле так, будто от этого зависела судьба мира, а не очередной труп в Бруклине.
Самин Шоу сидела за своим столом, неподвижная, как бетонный блок. Ровная спина. Плечи из брони. Ледяной взгляд. Она делала вид, что работает. И делала это профессионально. Потому что если бы кто-то умел притворяться, что ему всё равно — это была бы Шоу.
На мониторе мигал отчёт. Показания свидетелей. Сводка по подозреваемым. Фотографии с места преступления. Она перечитала одну строку. Потом вторую. Потом снова первую. Пальцы зависли над клавиатурой. Потому что она не читала. Она считала. Не минуты. Не часы. Дни.
Два дня.
Ровно двое суток с того момента, как она нашла Рут Гроувс в спортивном центре, где та стояла перед зеркалом, спокойная, как будто месяц исчезновения — это просто пауза на рекламу.
Два дня с того момента, как Рут улыбалась ей в лицо, как будто ничего не произошло.
Два дня с того момента, как Шоу в ярости решила, что лучший способ “поговорить” — это не слова.
И вот теперь… снова тишина.
Та самая, которая всегда означала: я делаю что-то большое, опасное и абсолютно не собираюсь тебе объяснять.
Шоу сжала ручку сильнее, чем надо. Пластик тихо скрипнул. Она посмотрела на телефон. Пусто. Ни одного сообщения. Ни одной угрозы. Ни одной глупой шутки. Ни одного “я тут просто подумала, что вы опять облажались и мне стало скучно”.
Рут обычно появлялась в участке без приглашения. Как вирус. Как обновление системы, которое ты не просил, но оно уже установилось и теперь требует перезагрузки. Она влезала в её дела. Ломала её методику. Подкидывала решения, которые Шоу не просила.
И каждый раз это было одинаково. Шоу бесилась. Шоу рычала. Шоу говорила “убирайся”. Рут улыбалась. Рут оставалась. Рут была права.
И теперь её нет.
И это почему-то раздражало больше.
Шоу уставилась в монитор.
— Ты социопат, — сказала она себе тихо. — Тебе всё равно.
Слова звучали правильно. Логично. Удобно. Но тело не соглашалось. Тело помнило, как Рут стояла слишком близко. Стонала слишком громко. Как дышала ей в шею. Как говорила “сладкая”, будто это не издёвка, а крючок.
Шоу сжала челюсть. Она не скучает. Она просто…не любит, когда что-то выходит из-под контроля. И особенно, когда это “что-то” зовут Рут Гроувс.
Телефон завибрировал.
Шоу взяла его мгновенно. Не потому что ждала. Потому что рефлексы у неё работали лучше, чем любая нервная система.
Шоу ответила сразу. Сухо.
— Если ты сейчас скажешь, что опять потерял ключи от машины, я тебя убью.
Из динамика послышался шум улицы. Машины. Голоса. Ветер. И Фаско, который шепчет так, будто рядом с ним стоит снайпер.
— Шоу… я занят.
Шоу нахмурилась.
— Это ты мне позвонил.
— Я… — он замялся, — я на операции.
— На какой ещё операции, Лайонел?
Пауза.
Фаско выдохнул так, будто подписывает себе приговор.
— На той, о которой ты не знаешь, но почему-то в ней участвуешь.
Шоу закрыла глаза на секунду.
— Фаско.
— Да?
— Ты сейчас следишь за Рут?
Тишина.
Фаско:
— …Технически я наблюдаю за объектом.
— Ты следишь за Рут, чёрт, — повторила Шоу, медленно, как приговор. — Зачем?
Фаско быстро:
— Я бы сказал “по твоему молчаливому приказу”.
Шоу открыла глаза.
— Я ничего не просила.
Фаско:
— Шоу, ты вчера в 22:41 написала мне: “Где она”.
Шоу моргнула.
Она действительно это писала. Она просто… не собиралась признавать.
— Это было по работе, — холодно сказала она.
Фаско хмыкнул.
— По работе у тебя обычно другие формулировки. Там больше… угроз.
Шоу:
— Лайонел.
Фаско:
— Всё-всё, молчу. Короче. Я на месте. Я вижу её.
Шоу не спросила “где”. Не спросила “с кем”. Она просто сказала:
— Докладывай.
Фаско шепчет:
— Ресторан. Дорогой. Такой, где официанты выглядят богаче, чем я за всю жизнь.
Шоу молчит.
Фаско продолжает, уже осторожнее:
— И она не одна.
Шоу не моргнула. Но в её груди что-то щёлкнуло.
— Кто? — голос ровный. Слишком ровный.
Фаско:
— Женщина. Молодая. Слишком ухоженная для Нью-Йорка. И… — он сделал паузу, — Рут с ней флиртует.
Шоу посмотрела в пустоту. В отделе кто-то смеялся. Кто-то ругался. Кто-то пил кофе. А у неё внутри вдруг стало тихо. Совсем.
— Скинь фото, — сказала она спокойно.
Фаско:
— Шоу…
— Фото.
Фаско сдался.
— Ладно.
Секунда. Телефон завибрировал. Шоу открыла сообщение. Фото. Рут сидела за столиком у окна. Свет падал на неё мягко, почти красиво, как будто мир решил, что эта женщина заслуживает эстетики даже тогда, когда разрушает чужую психику.
Она улыбалась. Не своей “рабочей” улыбкой. Не “я сейчас взломаю вашу систему и украду ваш банк”. А другой. Тёплой. Чуть ленивой. Слишком интимной. И напротив сидела девушка.
Шоу прищурилась. Лицо казалось знакомым. Из новостей. Из… политических лент.
Второе сообщение от Фаско прилетело сразу же. КАПСОМ.
ДА, ЭТО ДОЧЬ ПРЕЗИДЕНТА МЕКСИКИ. ДА, Я ТОЖЕ ОХУЕЛ.
Шоу перестала дышать. Не драматично. Просто… перестала. Она медленно подняла взгляд на свой монитор, как будто там был ответ на вопрос “почему моя жизнь выглядит как дешёвый боевик с послевкусием драмы”.
И в этот момент телефон завибрировал снова.
Неизвестный номер.
Шоу посмотрела на экран. Пальцы сжали телефон. Она уже знала. Она ответила.
— Детектив Самин Шоу.
Из динамика прозвучал голос, от которого ей каждый раз хотелось либо застрелиться, либо улыбнуться. Обычно одновременно.
— Добрый вечер, детектив, — мягко сказала Рут.
Шоу молчала.
Рут, как будто ей это нравилось:
— Я скучала.
Шоу выдохнула.
— Ложь.
— Конечно, — спокойно согласилась Рут. — Но красивая же?
Шоу смотрела на фото.
Рут улыбалась дочери президента Мексики. Как будто это нормально. Как будто это… безопасно.
Шоу сказала ровно:
— Ты пропала на месяц.
Рут сделала паузу. Микросекунда, но Шоу её услышала.
— Я вернулась.
Голос Шоу стал ниже:
— А потом снова исчезла.
Рут вздохнула. Тихо. Как будто это даже приятно — быть причиной такой ярости.
— Ты следишь за мной, Самин?
Шоу усмехнулась.
— Нет.
— Тогда почему Лайонел сейчас прячется за мусорным контейнером напротив ресторана и делает вид, что он часть городской инфраструктуры?
Шоу закрыла глаза. Господи. Фаско, конечно же, прятался плохо.
— Он работает над делом, — сухо сказала она.
Рут улыбнулась в голосе:
— Я — это дело? Как приятно.
Шоу открыла глаза.
— Зачем ты звонишь?
Рут:
— Потому что если тебе интересно, чем я занимаюсь, ты могла бы просто спросить.
Шоу:
— Мне не интересно.
Рут:
— Ты сейчас врёшь хуже, чем Фаско прячется.
Шоу сжала челюсть.
— У меня работа.
— У меня тоже, — мягко сказала Рут. — И у меня вопрос. Ты злишься?
Шоу:
— Нет.
Рут:
— Ты ревнуешь?
Шоу:
— Нет.
Рут рассмеялась тихо.
— Тогда почему ты молчишь?
Шоу посмотрела на фото. На девушку. На улыбку Рут. И в эту секунду у неё в голове сложился план. Не “поговорить”. Не “выяснить отношения”. План уровня Шоу. Простой. Жёсткий. Эффективный.
Она выдохнула. И сказала ровно:
— Рут.
— Да, сладкая?
— Ты свободна сегодня вечером?
Пауза.
— …Что? — тихо спросила она.
Шоу не моргнула.
— Я приглашаю тебя на свидание.
Рут выдохнула. Почти смешок.
— Самин… ты сейчас сказала слово, которое ты обычно не произносишь. Никогда.
Шоу:
— Не делай из этого событие.
Рут:
— Я уже, сладкая.
Шоу:
— Да или нет?
Рут снова помолчала. Потом мягко, чуть насмешливо:
— Я приду.
Шоу:
— Хорошо.
Рут:
— Куда?
Шоу посмотрела на монитор. На отчёт. На то, что она должна делать. И на то, что она всё равно сделает.
— Сюрприз.
Рут тихо рассмеялась.
— Это похищение?
Шоу:
— Это свидание.
Рут:
— Ты так и не сказала адрес.
Шоу:
— Я заеду за тобой после смены.
Рут:
— Самин, — голос стал ниже, ближе, — ты правда следишь за мной?
Шоу сделала паузу. Одну. И ответила спокойно:
— Нет.
Сбросила.
Телефон остался в руке. На экране всё ещё было фото. Фаско прислал ещё одно сообщение. Уже без капса. Почти уважительно.
…Ты уверена, что хочешь в это лезть?
Шоу посмотрела на него. И написала коротко:
Да.
Потом добавила вторым:
Не пались.
И третьим:
Если она улыбнётся ей ещё раз — я тебя убью.
Фаско ответил мгновенно:
Я ПОНЯЛ. Я СТАЛ СТЕНОЙ. Я НЕ ДЫШУ.
Шоу убрала телефон в карман. Встала. Пошла к выходу из отдела. И только на полпути остановилась, будто вспомнила, что она вообще-то детектив, а не человек, который устраивает свидания, потому что ему сорвало крышу от ревности.
Она повернулась. Села обратно. Открыла отчёт. И продолжила работать. Потому что до вечера ещё несколько часов.
А вечером…
Вечером Рут Гроувс узнает, что пропадать на месяц можно. А вот исчезать после — нельзя. И это будет не разговор. Это будет свидание.
22:48. Манхэттен. Улица, где даже воздух пахнет деньгами.
Шоу приехала ровно после смены. Не “примерно”. Не “как получится”. Не “я задержусь”. Ровно. Потому что, если Самин Шоу сказала “после работы”, значит она приедет сразу после работы. И единственное, что сейчас мешало ей быть спокойной, это то, что она подъехала не к дому Рут. Она подъехала к ресторану. К тому самому.
Тёплый свет. Стекло. Люди, которые улыбаются слишком дорого. Официанты, похожие на дипломатов. Музыка, которая звучит так, будто её подписали в контракте вместе с вином.
Шоу остановила машину у обочины. Двигатель продолжал работать. Фары резали асфальт. Снаружи она выглядела как всегда: спокойная, собранная, без эмоций, “я просто водитель катастрофы”. Но внутри… Внутри она уже успела мысленно сжечь ресторан, сломать пару рёбер неизвестному шеф-повару и начать войну с Мексикой. Причём не дипломатическую. А ту, где у неё два аргумента — Рут и пистолет.
Шоу смотрела на вход. И думала одну простую вещь: "Она даже не поехала домой".
Гроувс не просто ужинала с какой-то левой женщиной. Она потом собиралась сесть в машину к Шоу, как будто это нормально. Как будто она не умеет разрушать чужую нервную систему одним взглядом.
Шоу сжала руль. Сильно. Костяшки побелели. Она не ревнует. Она просто… не любит, когда кто-то ведёт себя так, будто у него есть выбор.
Дверь ресторана открылась. Рут вышла одна. Никакой охраны. Никакого Херша. Никакой “сопровождающей” девушки. Одна. И, конечно, выглядела так, будто весь Манхэттен — это её личная сцена. Дорогой костюм. Идеальная посадка. Волосы уложены так, будто их трогал не парикмахер, а бог эстетики. Уверенная походка, будто она не торопится, потому что мир подождёт.
Рут остановилась на секунду у входа, огляделась, будто чувствовала взгляд.
И Шоу в этот момент поймала себя на мысли: "Она красивая. Это бесит."
Рут заметила машину. Её глаза вспыхнули лёгким интересом, почти довольством. И она пошла к ней. Не как человек, который опаздывает на свидание, а как человек, который пришёл проверить, насколько крепкая у Самин выдержка.
Рут открыла дверь пассажирского сиденья и села. Запах дорогого парфюма, холодного воздуха и чужой уверенности мгновенно заполнил салон. Она пристегнулась, как будто это самая обычная поездка. И повернулась к Шоу с мягкой, наглой улыбкой.
— Ты пунктуальная, — сказала она. — Это так… возбуждает.
Шоу не ответила. Она просто посмотрела на неё. Долго. Проверяюще. Как будто пыталась понять: это та же Рут, что исчезла на месяц, или новая версия, которая решила окончательно довести её до убийства.
Рут чуть приподняла бровь.
— Ты выглядишь так, будто хочешь меня... пристрелить.
Шоу медленно выдохнула.
— Я всегда так выгляжу.
— Нет, — Рут наклонилась чуть ближе, чтобы её голос стал интимнее. — Сейчас это... личное.
Шоу сжала руль. И резко дала по газам. Машина рванула с места так, что Рут слегка откинулась назад.
Она только улыбнулась шире.
— О, — протянула она, — мы играем в “молчаливую ярость”.
Шоу молчала.
Рут смотрела на её профиль. На руки, сжимающие руль. На челюсть, сжатую до боли. На взгляд, который был направлен на дорогу так, будто дорога виновата в существовании других женщин. И у Рут в голове пронеслась мысль. Неприлично тёплая. Неприлично честная.
Она красивая, когда злится.
Потом вторая мысль. Ещё хуже.
Она злится… из-за меня.
Рут чуть повернулась в кресле, лениво, как кошка.
— Куда мы едем?
Шоу не ответила.
— Самин.
Тишина.
— Ты хочешь, чтобы я угадывала? — Рут улыбнулась. — Это похоже на похищение.
Шоу сухо:
— Это свидание.
Рут моргнула. Снова улыбнулась, но уже осторожнее.
— Ты так говоришь “свидание”, будто это кодовое слово для “ты не выйдешь оттуда живой”.
Шоу не повернула голову.
— Не драматизируй.
Рут рассмеялась тихо.
— Ты отвратительно умеешь быть романтичной.
Шоу:
— Я не романтичная.
Рут:
— Я заметила.
Она снова посмотрела в окно. Нью-Йорк проносился мимо — огни, стекло, ночная жизнь. И всё было бы идеально… Если бы Рут не чувствовала, как в салоне висит напряжение, плотное, как дым.
Она знала Шоу. Не “знала” в смысле “мы друзья”. А знала телом. Ритмом. Тем, как она молчит. Как дышит. Как нажимает на газ. И сейчас Шоу была… не просто раздражена. Она была опасна.
Рут слегка повернула голову.
— Ты молчишь уже семь минут. Это либо забота о безопасности движения… либо ты планируешь убийство.
Шоу резко тормознула у светофора. Красный свет залил салон, как тревожный сигнал. Она достала из бардачка тканевую повязку. Протянула Рут.
— Надень.
Рут замерла. На секунду. Слишком короткую, чтобы Шоу заметила. Но достаточную, чтобы внутри Рут что-то щёлкнуло: что-то не так.
Рут медленно взяла повязку двумя пальцами, как улику.
— Самин…
— Надень, — повторила Шоу. Голос ровный. Тон — не обсуждается.
Рут прищурилась.
— Это действительно сюрприз?
— Да.
Рут усмехнулась, но в её улыбке было уже меньше игры.
— Ты никогда не делаешь сюрпризы.
Шоу:
— Значит, привыкай.
Рут чуть наклонила голову.
— Это звучит как угроза.
Шоу:
— Это звучит как просьба.
Рут посмотрела на неё. И, как ни странно, доверилась. Потому что это была Шоу. Она могла причинить боль. Могла убить. Могла сломать. Но если она сказала “надень”, значит, она не даст ей упасть.
Рут медленно завязала повязку. Темнота накрыла её мгновенно.
— Отлично, — тихо сказала Рут. — Теперь я полностью в твоей власти.
Шоу не ответила. Она просто тронулась с места. И дальше ехала молча. Рут сидела с закрытыми глазами, чувствуя только вибрацию дороги, тепло салона, движение машины и присутствие Шоу рядом — как угрозу и безопасность одновременно.
Она пыталась угадать маршрут. Но Шоу вела так, будто специально путала.
Рут улыбнулась в темноте.
— Ты правда злишься на меня?
Шоу:
— Нет.
— Тогда почему ты пытаешься сломать руль?
Шоу:
— Дороги плохие.
Рут тихо рассмеялась. Шоу резко свернула. Рут чуть наклонилась, но не упала. Шоу тормознула. Двигатель заглох. Тишина. Рут почувствовала, как Шоу выходит из машины. Обходит. Открывает пассажирскую дверь. И вдруг тёплая ладонь касается её руки. Не грубо. Не резко. Осторожно.
Шоу протянула руку.
— Давай.
Рут моргнула под повязкой.
— Ты подаёшь мне руку?
Шоу сухо:
— Ты ничего не видишь.
Рут улыбнулась.
— Это… почти нежно.
Шоу:
— Заткнись.
Рут взяла её руку. Шоу помогла ей выйти из машины. Воздух снаружи был холоднее. Пах медикаментами и асфальтом.
Рут замерла на секунду.
— Мы… где?
Шоу не ответила. Она сделала шаг ближе. И в следующую секунду Рут почувствовала короткое, точное касание — как укол. Не больно. Не страшно. Просто… выключатель.
Её тело обмякло, и Шоу подхватила её мгновенно, будто готовилась к этому заранее.
— Самин… — успела выдохнуть Рут, почти удивлённо.
И всё. Темнота стала настоящей.
Когда Рут пришла в себя, она уже ничего не слышала, кроме глухих шагов и голосов где-то рядом. Шоу несла её на руках. Спокойно. Уверенно. Как будто это не похищение, а доставка особо опасного груза.
Двери открылись. Запах стал стерильным. Холодный свет.
Шоу вошла в здание.
И только тогда Рут, уже на грани сознания, услышала слова:
— Я же сказала… сюрприз…
00:07. Психиатрическая клиника. Приёмный блок.
Главврач был мужчиной лет пятидесяти, с лицом человека, который видел слишком много чужих проблем и научился не удивляться.
Он посмотрел на Шоу. Потом на Рут. Потом снова на Шоу.
— Самин, — сказал он спокойно. — Ты… привезла мне... кого?
Шоу положила Рут на каталку так аккуратно, будто это не заноза в заднице, а человек, которого нельзя уронить.
— Проблему, — ответила она.
Главврач прищурился.
— Это та самая?
Шоу:
— Да.
Он кивнул, будто это всё объясняло.
— Что случилось?
Шоу посмотрела на Рут. На костюм. На волосы. На чужую идеальную жизнь. И сказала ровно:
— Ей нужен отдых.
Главврач помолчал.
— От чего?
Шоу:
— От себя.
Главврач медленно вдохнул.
— Самин…
— Два дня, — перебила Шоу. — Максимум.
— Ты понимаешь, что это незаконно?
Шоу посмотрела на него так, будто он только что спросил, умеет ли она стрелять.
— Я понимаю, что это необходимо.
Главврач устало провёл рукой по лицу.
— Ладно. Какие условия?
Шоу загнула палец.
— Никаких таблеток. Никаких уколов. Она не психически больна.
Второй палец.
— Никаких гаджетов. Вообще. Ни телефона. Ни ноутбука. Ни “я просто посмотрю новости”. Ничего.
Третий.
— Ей можно книги.
Главврач:
— Какие?
Шоу подумала секунду.
— Про моногамию.
Главврач моргнул.
— …Самин.
— Я серьёзно.
Главврач посмотрел на неё, потом на Рут, потом снова на неё.
— Ты ревнуешь?
Шоу:
— Я… контролирую ситуацию.
Главврач усмехнулся, но быстро спрятал улыбку, потому что Шоу не любила, когда люди улыбаются без разрешения.
Шоу продолжила:
— Звонить ей можно только мне. И только при тебе. Я хочу знать, что она не устраивает тут переворот.
Главврач кивнул.
— Хорошо.
Шоу сделала паузу. И добавила холодно:
— И я заберу её одежду. На ней может быть жучок.
Главврач нахмурился.
— Ты думаешь, за ней следят?
Шоу посмотрела на Рут. И впервые за весь вечер её голос стал чуть тише.
— Я знаю, что за ней следят.
Главврач кивнул санитарам.
— Переодеть. Всё личное сложить в пакет. Ничего металлического, ничего электронного.
Шоу сняла с Рут пиджак сама. Быстро. Уверенно. Забрала всё: телефон, ключи, часы, любые мелочи, которые могли быть “случайно” опасными.
Потом посмотрела на Рут ещё раз. На её лицо. На губы. На то, как она выглядит даже без сознания так, будто она выигрывает. И наконец… На лице Шоу появилась улыбка. Очень маленькая. Очень довольная. Та самая, которую она почти никогда не показывала. Потому что это была улыбка человека, который только что выиграл войну, не объявляя её официально.
— Отдыхай, Гроувс, — тихо сказала она. — Ты слишком много думаешь.
Она развернулась. И вышла. Оставив за собой стерильный свет, закрывающиеся двери и женщину, которая через пару часов проснётся и поймёт, что Самин Шоу не устраивает свидания. Самин Шоу устраивает приговоры.
05:11. Психиатрическая клиника. Палата.
Сознание вернулось не так, будто она “проснулась”, а как ошибка в системе. Сначала был белый шум. Потом ударил холодный свет сквозь закрытые веки. Потом — запах. Не кровь. Не порох. Не бетон. Хлорка.
Рут открыла глаза. Белый потолок. Белые стены. Белая простыня. Тишина, в которой слышно, как где-то в коридоре дышит кондиционер.
На секунду её мозг честно попытался собрать картинку.
Куда мы ехали?
Почему темно?
Почему в голове… щелчок?
Рут медленно моргнула. И тогда реальность ударила не кулаком, а деталями.
На ней была тонкая белая больничная рубашка. На запястье висел мягкий браслет с именем и штрих-кодом. Дверь не выглядела обычной. Замок был снаружи. Окно было слишком маленьким. Решётка аккуратная, почти эстетичная. В углу находилась камера. Мелкая. Почти незаметная.
Рут лежала неподвижно ровно одну секунду. Ровно. Потом села. Проверила дыхание. Пульс. Реакцию. Никаких следов препаратов. Значит, её не “лечат”. Её держат.
Она посмотрела на свои руки. Пальцы гибкие. Сила на месте. Голова ясная. Память вернулась рывком.
Машина.
Повязка.
Рука Самин.
И… короткое касание.
Аккуратное. Слишком точное, чтобы быть импульсом.
Рут выдохнула.
— Ох… Самин.
Это было сказано почти нежно. Почти с уважением. Потому что это был высший уровень “я злюсь на тебя”.
Рут спустила ноги на пол, на холодный линолеум. Встала. Подошла к двери и дёрнула ручку. Закрыто. Она постучала. Трижды. Ровно. Тишина.
Она постучала снова — уже сильнее.
— Я знаю, что вы слышите.
Пауза.
— И я знаю, что ваша система наблюдения — старьё.
Ещё пауза.
— Если это Finch-style, то я разочарована. Если Shaw-style — я возбуждена.
За дверью кто-то кашлянул.
Рут улыбнулась.
— Отлично. Значит, вы живые.
Она посмотрела на камеру в углу и подняла бровь.
— Привет, Самин. Мне идёт белое?
Тишина.
Рут подошла к тумбочке. Взяла стакан воды. Проверила на вкус. Просто вода. Никаких сюрпризов. Никаких таблеток. Шоу действительно договорилась. Это не месть. Это дисциплина.
Рут поставила стакан обратно и медленно повернулась. Окинула взглядом палату. Кровать. Стол. Стул. Пара книг на полке.
Она подошла к книгам. Первая: “Основы здоровой привязанности”. Вторая: “Моногамия: выбор взрослого человека”. Третья: “Этика отношений. Практическое пособие”.
Рут замерла. Моргнула. И впервые за всё время на её лице появилась не улыбка, а искренний, почти детский шок.
— …Охренеть.
Потом — тихо, с восхищением:
— Она правда сделала это.
Рут взяла книгу про моногамию, полистала, как эксперт, который проверяет качество пытки.
И в этот момент дверь щёлкнула. Открылась на цепочку. В проёме появился мужчина. Главврач. Тот самый, кто выглядит как человек, который когда-то был на войне, а теперь воюет с чужими мозгами. Он посмотрел на Рут спокойно. Без страха. Без интереса. Скучно. Это было опасно.
— Мисс… Гроувс, — сказал он ровно.
Рут повернула голову. Улыбнулась. Очень вежливо.
— Доктор.
— Вы проснулись.
— Я догадалась.
Доктор не моргнул.
— У вас есть вопросы?
Рут подняла книгу.
— Да. Это… ваша библиотека? Или Самин принесла это как оружие?
Доктор сделал вид, что не понял шутку.
— Вам рекомендовано соблюдать режим.
Рут наклонила голову.
— Кем рекомендовано?
Доктор:
— Детективом Шоу.
Рут мягко вздохнула. С таким выражением лица обычно говорят “я люблю тебя”, но Рут была Рут.
— Она умеет удивить.
Доктор посмотрел на неё внимательно.
— Вы не выглядите… расстроенной.
Рут улыбнулась шире.
— Доктор, я выгляжу расстроенной только в двух случаях: когда мне скучно и когда у меня нет доступа к данным.
Пауза.
— А сейчас мне не скучно.
Доктор слегка напрягся.
— Вам запрещены гаджеты.
— Я заметила.
— Любые попытки получить доступ…
— Доктор, — перебила Рут ласково, — если бы я хотела получить доступ, вы бы уже разговаривали со стеной, а ваша камера была бы моей.
Тишина.
Доктор медленно вздохнул, как человек, который понял, что влип.
— Вам разрешён звонок.
Рут приподняла бровь.
— Звонок?
Доктор:
— Только один. Только в присутствии персонала.
Рут:
— Как мило. Это тюрьма с бонусами.
Доктор:
— Детектив Шоу просила передать: если вы будете вести себя… разумно… она позвонит сама.
Рут посмотрела на него. Потом на книги. Потом снова на него.
— Она просила передать, что мне нужно быть “разумной”?
Доктор:
— Да.
Рут тихо рассмеялась. Саркастично. Красиво. С опасной нежностью.
— Скажите ей… что это самое оскорбительное предложение, которое мне делали за последние два года.
Доктор задержал взгляд на ней.
— Вы понимаете, почему вы здесь?
Рут подняла подбородок.
— Потому что я допустила ошибку.
Доктор:
— Какую?
Рут улыбнулась. Очень медленно.
— Я показала Самин, что она может меня контролировать.
Доктор молчал. Ему это не нравилось.
Рут подошла к двери ближе.
— Давайте я угадаю условия. Два дня. Никаких препаратов. Никаких устройств. Звонки только ей. И вы — мой наблюдатель.
Доктор:
— Верно.
Рут наклонила голову.
— Она угрожала вам?
Доктор впервые чуть дрогнул.
— Нет. Она просто… попросила.
Рут усмехнулась.
— Вот это и есть угроза, доктор. Если Самин Шоу “просто просит” — значит, выбора нет.
Доктор посмотрел на неё ещё секунду. Потом снял цепочку, открыл дверь шире.
— У вас прогулка через час. По коридору. Под наблюдением.
Рут шагнула к порогу, но остановилась.
— Доктор?
— Да.
Рут улыбнулась сладко.
— Если вы очень дорожите своей карьерой... не пытайтесь “лечить” меня.
Доктор холодно:
— Мы не лечим. Мы… обеспечиваем безопасность.
Рут кивнула.
— Отлично. Тогда мы друг друга понимаем.
Он уже собирался уйти, когда Рут добавила, почти невинно:
— А Самин… сказала, когда позвонит?
Доктор замер.
Секунда.
— Нет.
Рут опустила взгляд. И вот тут впервые на долю мгновения в ней мелькнуло что-то человеческое. Очень коротко. Очень тихо.
Она правда меня оставила?
Потом Рут подняла глаза. И снова стала Рут. Улыбнулась.
— Хорошо. Можете идти.
Доктор ушёл. Дверь закрылась. Рут осталась одна.
Она подошла к кровати. Села. Взяла книгу “Моногамия: выбор взрослого человека” и положила её себе на колени, как бомбу. Смотрела на обложку долго. Потом тихо сказала в пустоту:
— Самин… ты просто гений в насилии.
И в этот момент, как по сценарию, который пишет только её жизнь, на стене загорелся маленький динамик.
Щёлк.
Голос ровный, низкий, слишком знакомый:
— Не начинай, Гроувс.
Рут замерла. Улыбка медленно разлилась по лицу.
— О, — выдохнула она. — Вот ты где.
Шоу говорила спокойно, как будто не заперла человека в психушке, а просто заказала еду.
— Я предупредила.
Рут наклонила голову, голос мягкий, почти ласковый:
— Нет, Самин. Ты устроила свидание.
Шоу:
— Это отдых.
Рут:
— Это похищение.
Шоу:
— Это профилактика.
Рут усмехнулась.
— Ты ревнуешь.
Шоу молчала секунду.
— Нет.
Рут:
— Самин… у меня тут книги про моногамию.
Шоу сухо:
— Читай.
Рут улыбнулась так, что это было слышно:
— Ты хочешь, чтобы я стала хорошей девочкой?
Шоу:
— Я хочу, чтобы ты перестала исчезать. И перестала… — короткая пауза, — …играть.
Рут замерла на секунду. Потом — очень тихо:
— Это уже не про игры, сладкая.
Шоу не ответила.
Рут подняла глаза к динамику.
— Ты знаешь, что самое смешное?
Шоу:
— Что?
Рут улыбнулась.
— Я всё равно тебе доверяю.
Пауза.
Где-то там, за стеной, Шоу явно сжала челюсть.
— Не надо, — сказала она низко.
Рут:
— Что “не надо”?
Шоу:
— Делать вид, что это романтика.
Рут мягко:
— А если это не “вид”?
Тишина. Длинная. Тяжёлая. И в этой тишине Рут вдруг почувствовала то, чего не ожидала даже от себя. Не страх. Не злость. А почти… тепло. Потому что если Самин Шоу ревнует, значит где-то в её броне есть трещина. И если Самин Шоу переживает, значит Рут уже не просто “ночные срывы Самин”.
Рут тихо, сладко спросила:
— Ты приедешь?
Шоу ответила ровно:
— Через два дня.
Рут моргнула.
— Самин…
— Два, — повторила Шоу. — И не пытайся устроить побег.
Рут улыбнулась.
— Почему? Боишься, что я снова поужинаю с президентской дочкой?
Шоу:
— Я боюсь, что ты снова исчезнешь.
Рут замерла. Улыбка на секунду стала меньше. Потом вернулась. Сильнее.
— Тогда держи меня, — сказала она тихо.
Шоу молчала.
Рут добавила, почти шепотом, но так, чтобы это дошло:
— Ты уже держишь.
Щёлк.
Динамик выключился. И Рут осталась одна. С книгой про моногамию на коленях. С белыми стенами вокруг. И с мыслью, которая била в виски, как пульс: "Она ревнует."
Рут выдохнула. Улыбнулась. И открыла книгу. На первой странице фраза была подчёркнута маркером: “Моногамия — это осознанный выбор.”
Рут тихо рассмеялась.
— Ну, Самин… — шепнула она. — Тогда ты только что сделала выбор за нас обеих.
19:47. Психиатрическая клиника. Приёмный холл.
Шоу приехала ровно в то время, когда люди обычно делают вид, что у них есть жизнь.
Она вышла из машины без спешки. Чёрные джинсы. Чёрная майка. Чёрные ботинки. Чёрная кожанка. Низкий хвост.
Снаружи она выглядела так, будто приехала забирать из клиники не женщину, а вещественное доказательство.
Внутри… внутри у неё всё было хуже. Потому что она не любила ошибки. И ещё меньше — когда ошибка была её.
Двери клиники открылись с тем самым звуком, который обычно сопровождает фразу: “Добро пожаловать в место, где людям запрещено быть собой”.
Шоу прошла через ресепшен, не притормаживая. Сотрудники смотрели на неё так, как смотрят на плохую новость.
У стойки её уже ждал главврач. Высокий. Седина на висках. Лицо человека, который видел слишком много крови, чтобы верить в “терапию разговором”.
Он кивнул ей без лишней вежливости.
— Детектив.
— Доктор, — ответила Шоу.
Они не улыбались. Они были из одной породы: мы не разговариваем, если можно молчать.
Доктор сделал шаг в сторону, уводя её в коридор.
— Ты пришла за мисс Гроувс.
Шоу сухо:
— Да.
— Она в порядке, — продолжил он. — Никаких попыток побега. Никакой агрессии к персоналу. Никаких… — он чуть замялся, — …взломов системы безопасности.
Шоу хмыкнула, едва заметно.
— Значит, ей было не скучно.
Доктор посмотрел на неё с лёгким раздражением.
— Она читала.
Шоу подняла бровь.
— Она читала?
— Да. — Доктор кашлянул. — В основном… про моногамию.
Шоу молча кивнула, как будто это был нормальный отчёт полиции.
— Хорошо.
Они дошли до двери с электронным замком. Доктор приложил карту, но не открыл сразу. Он остановился. Слишком ровно. Слишком задумчиво. И это Шоу не понравилось.
— Что? — коротко спросила она.
Доктор не сразу ответил. Как будто выбирал формулировку, чтобы не сказать лишнего.
— Меня беспокоит… как она спала эти две ночи.
Шоу замерла. Только на секунду. Но замерла.
— В смысле?
Доктор нахмурился.
— Кошмары. Сильные. Настолько, что она падала с кровати. Кричала во сне. Один раз мы услышали удар — она… — он чуть сжал челюсть, — …оказалась на полу и била по нему кулаками. Вторая ночь была ещё хуже.
Шоу не моргнула. Но внутри у неё что-то провалилось.
— Она… просыпалась? — спросила Шоу. Голос всё такой же ровный.
Доктор:
— Просыпалась. Сразу приходила в себя. И делала вид, что ничего не было.
Шоу коротко выдохнула. Конечно. Это был стиль Рут. Если ты кричишь во сне — ты просто “тестируешь систему оповещения”.
Доктор посмотрел на неё прямо.
— У неё было такое раньше?
Шоу не ответила сразу. Потому что её мозг честно начал листать воспоминания. Когда она в последний раз оставалась на ночь? Когда она в последний раз не уходила сразу после… всего?
Она вспомнила Рут в её квартире. Рут в её постели. Рут, которая никогда не спала “нормально”, но и не… вот так. Никаких криков. Никаких падений.
Шоу сухо сказала:
— Нет.
Доктор слегка нахмурился ещё сильнее.
— Тогда это либо реакция на стресс, либо… — он сделал паузу, — травматическая память. Глубокая. Такая, которую человек обычно не обсуждает.
Шоу кивнула. Снаружи — спокойно. Внутри — мерзко. Потому что у неё мелькнула мысль. Рут когда-то говорила о лаборатории. О клетках. О людях, которые считали её “объектом”. Шоу не знала деталей. Не знала всего. Но знала достаточно, чтобы понять: она могла сделать хуже. И это было невыносимо.
Шоу резко выдохнула.
— Я забираю её.
Доктор:
— Я хочу, чтобы ты… — он осторожно, — …обратила внимание.
Шоу холодно:
— Я всегда обращаю.
Доктор посмотрел на неё внимательно. И в этом взгляде было что-то почти человеческое.
— Она не выглядит опасной, — сказал он тихо. — Но… она выглядит… одинокой.
Шоу не ответила. Потому что если бы она ответила честно, это звучало бы как слабость. А слабость она себе не позволяла.
— Веди, — коротко сказала она.
Доктор открыл дверь.
Коридор был слишком чистый. Слишком тихий. Слишком белый. Шоу шла рядом с доктором, и каждый её шаг звучал как “я не должна была”. Она не любила такие места. Не потому что они страшные. Потому что они бессильные. Тут нельзя решить проблему выстрелом. А у Шоу всегда в плане был “выстрел”.
Они остановились у двери палаты. Доктор приложил карту.
Щёлк.
— Я отключил камеры в этой секции, — сказал он тихо. — На двадцать минут. Потом включатся снова.
Шоу посмотрела на него.
— Спасибо.
Доктор кивнул.
— Постарайся не… — он задержал взгляд, — …делать то, из-за чего ты вообще привезла её сюда.
Шоу фыркнула.
— Я не делаю глупостей.
Доктор усмехнулся краем рта.
— Ты Шоу.
И ушёл.
Дверь открылась.
Рут лежала на кровати так, будто это не палата психиатрии, а её личный люкс. Белая больничная рубашка. Волосы собраны небрежно, но красиво. На лице читалось спокойствие. Слишком спокойное. В руках лежала книга. Рут читала. И, не поднимая головы, произнесла вслух, лениво, как будто она ждала этого момента:
— “Моногамия — это осознанный выбор взрослого человека…”
Шоу застыла в дверях. Рут продолжала читать, не глядя на неё.
— “…это форма привязанности, которая строится на доверии, уважении и ответственности…”
Она перевернула страницу.
— “…и исключает параллельные связи, если обе стороны договорились о… честности.”
Рут сделала паузу. Потом медленно подняла взгляд. И улыбнулась. Той самой улыбкой, которая была одновременно флиртом, угрозой и кодом доступа к нервной системе Шоу.
— Привет, Самин.
Шоу вошла внутрь и закрыла за собой дверь. Она молча смотрела на Рут. Долго. Слишком долго. Её взгляд скользнул по лицу Рут. По рукам. По плечам. По тому, как спокойно она дышит.
— Ты в порядке?
Рут моргнула. Как будто этот вопрос был… неожиданным. Потом улыбнулась шире.
— Мило, что тебя это интересует.
Шоу не улыбнулась. Рут посмотрела на неё внимательнее. И заметила то, что замечала всегда. Напряжение в плечах. Слишком ровное дыхание. Слишком спокойное лицо. Это было не “Шоу спокойна”. Это было “Шоу сейчас убьёт кого-то в голове”.
Рут закрыла книгу, положила её на грудь.
— Ты не позвонила.
Шоу не ответила.
Рут продолжила, мягко, но уже с той интонацией, где ласка превращается в давление:
— Два дня. Два. Я тут читаю литературу о том, как не быть шлюхой, а ты даже не проверила, жива ли я.
Шоу выдохнула.
— Я знала, что ты жива.
Рут улыбнулась.
— Нет. Ты знала, что я не дам им себя убить.
Шоу молчала.
Рут медленно села на кровати.
— Ты понимаешь, что ты сделала?
Шоу холодно:
— Да.
Рут наклонила голову.
— Тогда почему ты не позвонила?
Шоу посмотрела на неё прямо.
— Потому что если бы я позвонила, ты бы начала играть.
Рут рассмеялась тихо.
— Самин… ты меня в психушку засунула. Это уже не “игра”. Это… — она сделала паузу, — …уровень “я слишком охуела"... и мне это нравится.
Шоу резко подошла ближе. Встала у кровати. Нависла.
— А тебе не должно нравиться.
Рут посмотрела на неё снизу вверх. И в её взгляде было слишком много.
— А если нравится?
Шоу сжала челюсть.
Рут продолжила тихо:
— Ты думала, я испугаюсь? Ты думала, я сломаюсь? Ты думала, я буду умолять?
Шоу:
— Я думала, ты поймёшь.
Рут прищурилась.
— Пойму что?
Шоу молчала секунду. И это была ошибка. Потому что Рут увидела эту паузу. И воспользовалась.
Она резко подскочила с кровати — слишком быстро для “пациента”. Шоу даже не успела отреагировать, потому что на долю секунды была в ступоре. Рут схватила её за кожанку и одним движением толкнула к стене.
Глухой удар.
Шоу впечаталась спиной в холодную поверхность. И охуела. Рут прижала её крепко. Дыхание горячее. Глаза злые и сияющие.
— Ты слишком охуела, Самин, — прошептала Рут. — Ты решила, что можешь делать со мной что угодно. И что я буду… благодарна?
Шоу смотрела ей в глаза. Молчала. Рут продолжила, медленно, как приговор:
— Мне нравится, когда ты жёсткая. Мне нравится, когда ты злая. Мне нравится, когда ты берёшь контроль так, будто это твой единственный способ сказать “я рядом”.
Она приблизилась ещё на миллиметр.
— Но это был последний раз, когда ты подставляешь меня перед людьми.
Шоу фыркнула.
— Перед какими людьми?
Рут замерла.
Шоу продолжила, голос низкий, ровный, но внутри уже пахло порохом:
— Перед той девушкой, с которой ты ужинала два дня назад?
Улыбка Рут стала меньше. Едва заметно. Но Шоу увидела.
— О, — тихо сказала Рут. — Вот оно что.
Шоу холодно:
— Что?
Рут улыбнулась снова. Слишком красиво. Слишком опасно.
— Ты всё-таки ревнуешь, сладкая.
Шоу:
— Нет.
Рут:
— Ты следила за мной.
Шоу:
— Нет.
Рут:
— Ты пригласила меня на свидание.
Шоу:
— Это была ошибка.
Рут:
— Нет. Это была вспышка человечности.
Шоу прищурилась.
— Не делай из этого романтику.
Рут тихо рассмеялась.
— Самин… ты меня вырубила, увезла в психушку и два дня не звонила. Если это не романтика в твоём стиле — я не знаю, что тогда.
Шоу резко выдохнула. И ударила словами точнее, чем кулаком:
— Она звонила тебе.
Рут моргнула.
— Кто?
Шоу смотрела прямо.
— Твоя президентская дочь. Пятьдесят раз. За два дня.
Рут замерла на секунду. Потом улыбнулась — мягко, почти невинно.
— И ты считала?
Шоу:
— Я видела журнал вызовов.
Рут:
— Конечно видела.
Шоу:
— Я не намеренно.
Рут наклонила голову.
— Тогда почему ты выглядишь так, будто уже объявила войну Мексике?
Шоу молчала.
Рут улыбнулась шире.
— Ох, боже… ты правда ревнуешь.
Шоу резко схватила Рут за запястья и прижала к стене в ответ. Теперь они поменялись местами — не полностью, но достаточно, чтобы стало ясно: игры закончились.
Шоу грубо:
— Я не ревную.
Рут шёпотом:
— Лжёшь.
Шоу:
— Я злюсь.
Рут:
— На что?
Шоу:
— На то, что ты исчезаешь. На то, что ты приходишь, когда тебе удобно. На то, что ты… — она сделала паузу, потому что дальше было опасно, — …делаешь вид, что это ничего не значит.
Рут смотрела на неё очень внимательно. И в её взгляде вдруг промелькнуло что-то другое. Не сарказм. Не флирт. Почти… боль. Но она спрятала это мгновенно. Улыбнулась.
— Самин… — тихо сказала Рут. — ты только что почти призналась.
Шоу резко отпустила её. Отступила на шаг. Как будто испугалась не Рут, а себя.
Рут выпрямилась. Поправила больничную рубашку, как костюм на переговорах. И снова стала идеальной.
— Я ужинала по делу, — спокойно сказала она.
Шоу:
— Конечно.
Рут:
— Я была одна этот месяц.
Шоу хмыкнула.
— Удивительно. Потому что Фаско видел другое.
Рут прищурилась.
— Фаско?
Шоу посмотрела ей в глаза.
— Да, сука, Фаско. Не пытайся сделать вид, что ты не поняла.
Рут молчала секунду. Потом тихо, сладко:
— Ты послала за мной Фаско. Ты вырубила меня. Ты засунула меня сюда. Ты не звонила. А теперь ты ещё и допрос устраиваешь.
Шоу:
— Я забираю тебя.
Рут улыбнулась.
— Куда?
Шоу:
— Домой.
Рут медленно подошла ближе. Встала почти вплотную.
— К тебе?
Шоу:
— К тебе.
Рут:
— Мило.
Шоу:
— И без сюрпризов.
Рут тихо рассмеялась.
— Самин, это ты любитель их устраивать.
Шоу посмотрела на неё тяжело. И вдруг сказала то, что звучало как капитуляция:
— Поехали.
Рут не двинулась. Она наклонилась ближе и прошептала так, чтобы это было только для Шоу:
— Я всё равно рада, что ты приехала.
Шоу не ответила. Но её пальцы, едва заметно, сжались.
Рут улыбнулась. И пошла к двери. Шоу шла следом, молча. Но внутри у неё уже было одно решение: больше никогда не оставлять её одну надолго. Даже если она будет делать вид, что ей всё равно.
Рут остановилась у серого, идеально неуютного, металлического стола. Аккуратно положила книгу на поверхность, как будто ставит подпись под приговором. Потом медленно повернулась. И посмотрела на Шоу. Долго. Так, как смотрят не на человека. А на причину.
— Ты… — начала Рут тихо, почти ровно.
Шоу подняла взгляд.
— Что.
Рут улыбнулась. Слишком красиво. Слишком опасно.
— Ты думаешь, что можешь делать со мной всё, что хочешь.
Шоу не двинулась.
— Я думаю, что ты нуждаешься в тормозах.
Рут сделала шаг ближе.
— Я нуждаюсь в тебе, сладкая.
Шоу сжала челюсть.
Рут подошла вплотную. Настолько, что воздух между ними исчез.
— И знаешь, что самое мерзкое? — шепнула Рут. — Я всё равно тебе доверяла. Даже когда просыпалась ночью и…
Она запнулась. Не из слабости. Из ярости.
Шоу уловила это мгновенно. Её взгляд стал внимательнее. Жёстче.
— Что? — спросила она низко.
Рут выдохнула. Сухо.
— Ничего.
Шоу шагнула ближе. Слишком близко.
— Гроувс.
Рут резко подняла подбородок.
— Ты… — голос стал ниже, опаснее, — …всё ещё думаешь, что я не имею права злиться?
Шоу смотрела на неё, как на цель.
— Имеешь.
Рут наклонилась ближе, почти в губы.
— Тогда я воспользуюсь.
Шоу не успела сказать ни слова. Потому что Рут сорвалась. Не красиво. Не нежно. Не “Рут Гроувс, богиня контроля”. А так, как срываются те, кто слишком долго держал в себе боль, и теперь хочет выжечь её чужим дыханием.
Она толкнула Шоу в стену — резко, с тем же ледяным расчетом, с каким ломают системы безопасности. Шоу глухо ударилась спиной. И на секунду… реально охуела. Не потому что больно. Потому что это было слишком по-настоящему.
Рут прижимала её крепко, ладонями, всем телом, и в её глазах было то, что обычно никто не видел: ярость. память. и голод.
— Ты хотела, чтобы я “остыла”? — прошептала она в губы Шоу. — Поздравляю. У тебя не вышло.
Шоу резко вдохнула. Рут не дала ей ни секунды. Она поцеловала её так, будто за эти два дня внутри неё выросла пустота, которую можно заполнить только одним способом — разрушением.
Шоу сначала не отвечала. Потому что Шоу всегда делает вид, что не чувствует. Но у неё дрогнула рука. Потом дыхание. Потом её взгляд стал темнее. И в следующую секунду Шоу схватила Рут за бёдра и развернула их так, как будто возвращает себе контроль обратно. Рут отступила ровно на шаг. И тут же была поднята.
Шоу усадила её на стол — резко, уверенно, как ставят оружие на предохранитель. Металл стола звякнул под весом тела. Белая рубашка Рут задралась, обнажая бледные бёдра.
Рут рвано выдохнула:
— Вот так, — шепнула она. — Не притворяйся, что ты не скучала.
Шоу посмотрела ей в глаза. И в этом взгляде было ровно то, что она никогда не говорила вслух. Она скучала.
Она наклонилась и поцеловала Рут снова — глубже, жёстче, как будто эти два дня тоже выжгли внутри неё дыру, но она не имела права признаться.
Рут, не переставая целовать, потянулась к ремню Шоу. Пальцы быстрые, умные, злые.
Шоу перехватила её запястье.
— Нет.
Рут усмехнулась.
— Боишься?
Шоу наклонилась к её уху.
— Я боюсь, что если начну — не остановлюсь.
Рут улыбнулась, и эта улыбка была не игрой.
— Отлично.
Шоу резко стянула свои джинсы вместе с бельём, одним движением, будто это не одежда, а лишняя мораль. Рут вдохнула, как от удара, почувствовав насколько мокрая Самин. Зарычав, Шоу притянула её ближе за бёдра. Настолько, что Рут едва не соскользнула со стола. И вцепилась в плечи Шоу, как будто держится за единственную реальность.
— Скажи, что ты поняла, — прошептала Шоу низко.
Рут смотрела на неё снизу вверх. Глаза блестели. Злые. Живые.
— Я поняла, что ты не умеешь любить нормально, — сказала она тихо. — Но ты умеешь любить так, что после этого невозможно дышать.
Шоу сжала челюсть.
Рут наклонилась ближе и шепнула:
— И я хочу именно это.
Шоу сорвалась окончательно. Она держала Рут так, будто пыталась физически удержать её в мире. Как будто если прижать сильнее, она не исчезнет. Рут отвечала ей тем же. Не уступая. Не поддаваясь.
Они брали друг друга одновременно — в одном ритме, в одном бешенстве, как две войны, которые наконец столкнулись лоб в лоб. Рут впивалась ногтями в плечо Шоу. Шоу рычала ей в шею. Рут кусала её губы. Шоу глубже и грубее вводила в нее пальцы.
И всё это было не "просто секс”.
Это было: “ты меня больше не оставишь”, “ты не имеешь права исчезать”, “ты моя ошибка, и я не отпущу её”, “ты мой дом, даже если я ненавижу это”.
Рут выдохнула имя Шоу почти беззвучно, как молитву или проклятие.
Шоу сжала её сильнее, и в голосе сорвалось:
— Тише.
Рут усмехнулась сквозь дыхание:
— Боишься, что услышат?
Шоу:
— Боишься, что я остановлюсь?
Рут равно выдохнула:
— Да.
Шоу прижала лоб к её лбу. Голос низкий, опасный:
— Ты больше не ужинаешь с президентскими дочками.
Рут выдохнула дрожащим смешком.
— Ты серьёзно ревнуешь.
Шоу:
— Нет.
Рут:
— Лжёшь.
Шоу резко двинулась внутри Рут, слегка повернув пальцы, заставляя её задохнуться.
— Скажи ещё раз.
Рут смотрела на неё, вся в напряжении, вся в огне. И прошептала:
— Ты ревнуешь.
Шоу хрипло:
— Заткнись.
Рут замерла на секунду. Потом наклонилась и поцеловала Шоу мягче. На долю секунды. И это было хуже, чем грубо. Потому что это было… честно.
Шоу закрыла глаза.
Рут шепнула ей в губы:
— Я не исчезала, чтобы наказать тебя.
Шоу напряглась.
Рут продолжила, и голос стал ниже, тише:
— Я исчезала, потому что испугалась.
Шоу резко открыла глаза.
— Чего?
Рут улыбнулась, но уже без игры.
— Того, что это не просто секс.
Шоу молчала.
Рут смотрела на неё так, будто сейчас скажет что-то слишком настоящее… и передумает. Но вместо этого она укусила Шоу за нижнюю губу и прошептала:
— А теперь забери меня отсюда.
Шоу выдохнула. Глухо.
— Заберу.
Рут наклонилась ближе:
— И больше не оставляй меня в белых стенах.
Шоу на секунду застыла. Потом — очень тихо:
— Не оставлю.
20:53. Машина Шоу.
Дверь машины закрылась с глухим ударом. И вместе с этим звуком исчезло всё больничное: белый свет, хлорка, стерильная тишина, ощущение, что тебя держат в коробке. Остался только салон, пахнущий кожей и холодом; город за стеклом, размазанный огнями; и Шоу за рулём, как всегда, напряжённая, молчаливая и смертельно красивая в своей злости.
Рут пристегнулась. Спокойно. Плавно. Как будто только что не вырывала себя из двух суток кошмаров через секс на столе.
Шоу не сказала ни слова. Просто тронулась с места. Резко. Слишком резко для “обычной поездки домой”.
Рут посмотрела на профиль Самин, на линию челюсти, на руки на руле, на то, как она держит себя так, будто мир — это враг, а дорога — её операция. И это было… опасно привлекательным.
Шоу молчала секунд десять. Потом, не глядя, бросила Рут телефон.
— Держи.
Рут поймала его одной рукой. Слишком уверенно для человека, который должен был “отдохнуть”. Она включила экран. И на секунду её лицо стало серьёзным. Не флирт. Не улыбка. Не игра. Просто голая концентрация. Потому что два дня без телефона для Рут — это как два дня без воздуха.
Экран ожил: уведомления, пропущенные звонки, сообщения, заголовки новостей, какие-то внутренние отчёты.
Рут пролистала быстро. Слишком быстро. Пальцы двигались так, будто она не читала, а сканировала реальность.
Шоу краем глаза заметила, как у Рут меняется лицо. И сжала руль сильнее. Потому что Шоу уже заранее знала, что увидит Рут. И заранее ненавидела себя за то, что увидела это первой.
Рут открыла журнал звонков. И замерла. 50 пропущенных. Один и тот же номер. Один и тот же контакт. Камилла Салас.
Рут приподняла бровь.
— Камилла… — произнесла она тихо, будто пробует имя на вкус.
Шоу не отреагировала. Только выдохнула носом.
Рут открыла сообщения. Там было несколько коротких, нервных, слишком человеческих для дипломатии:
Рут, ты где?
У нас есть незавершённый разговор.
Позвони мне. Сейчас.
Ты избегаешь меня?
Рут пролистала дальше. И там было уже другое. Не про работу. Не про сделку.
Меня не волнует политика.
Я переживаю, Рут.
Я забочусь о тебе.
Пожалуйста, ответь.
Пауза.
И последнее сообщение — то самое, которое даже не нужно было открывать, чтобы прочитать. Оно висело сверху. Короткое. Вылезшее в уведомлении так, что его невозможно было “не увидеть”.
Я скучаю по нам.
Рут уставилась на экран. Ровно на секунду. Потом её губы медленно дрогнули. И на лице появилась та самая фирменная ухмылка — мягкая, хищная, абсолютно невозможная. Не потому что “ей приятно”. А потому что она наконец убедилась. Почему Шоу молчала. Почему Шоу не звонила. Почему Шоу стала зверем. Потому что Шоу это видела. И это привело её в ярость.
Рут подняла взгляд на Самин. Снаружи Шоу была камнем. Внутри — минным полем. Но Рут видела в ней всё.
Шоу заметила эту улыбку боковым зрением. И внутри неё что-то рвануло.
Она улыбается. Она улыбается, потому что ей написали “я скучаю по нам”. Она улыбается, потому что ей нужен кто-то другой.
Шоу смотрела на дорогу, но видела только то, как Рут сидит рядом и светится чужим словам. И это было настолько мерзко, что Шоу захотелось развернуть машину и въехать в ближайшую стену — чисто чтобы перестать думать. Она сглотнула.
Какого чёрта ты вообще так себя ведёшь? Ты социопат. У тебя нет чувств. Ты не ревнуешь. Ты не скучаешь. Ты не ждёшь.
А она ждала.
И теперь… теперь она выглядела как идиот, который устроил сцену ревности женщине, которая даже не её.
Рут нужна другая жизнь. Та, где пишут “я скучаю”; покупают ей рестораны; обсуждают сделки в миллиарды; целуют руки на публике; и никогда не исчезают в тени, потому что у них нет привычки жить в войне.
Шоу сжала руль так, что побелели костяшки.
Ты не её уровень.
Она резко ускорилась. Не заметив. Просто потому что злость в ней всегда превращалась в скорость.
Рут подняла голову от телефона и спокойно посмотрела на спидометр, потом на профиль Шоу. И произнесла ровно, с той самой язвительной лаской, от которой у Самин обычно ломалась внутренняя броня:
— Ты собираешься отвезти меня домой… или устроить мне похороны на дороге?
Шоу буркнула, не глядя:
— Сиди тихо.
Рут улыбнулась шире.
— О. Значит, ты всё ещё злишься.
Шоу:
— Нет.
Рут:
— Лжёшь.
Шоу резко повернула голову на долю секунды и этого хватило, чтобы взгляд был как выстрел.
— Гроувс.
Рут невинно:
— Да, сладкая?
Шоу:
— Не называй меня так.
Рут:
— А что? Ты снова меня вырубишь?
Шоу:
— Не нарывайся.
Рут наклонила голову.
— Ты уже хочешь?
Шоу промолчала. И это было громче любых слов.
Рут снова посмотрела в телефон, прокручивая сообщения Камиллы дальше, уже внимательнее. Теперь она читала не “почему звонят”. Она читала “зачем”. И там всё было логично. Камилла Салас. Дочь президента Мексики. Однажды — случайный секс, который Рут назвала бы “мне было скучно”. А Камилла… явно назвала это “началом чего-то”.
Рут листала и вспоминала. Она действительно собиралась предложить Мексике то, что никто не мог предложить официально: пакет автономной защиты инфраструктуры. Не “оружие”. Не “шпионаж”. А то, что в мире будущего было ценнее армии: RootNet-lite. Урезанная версия. С ограничениями. С контролем. С политическим предохранителем. Через Камиллу лишь потому, что она имела доступ к кабинету, к бюджету, к людям, которые подписывают решения без лишних вопросов. Это была схема. Логика. И всё бы работало. Если бы Рут не была Рут. Если бы в её голове не существовало одного лишнего параметра: Шоу.
Рут уже хотела закрыть переписку, как вдруг экран мигнул. Новое пропущенное сообщение. Неизвестный номер. Текст был короткий. Неровный. Как будто написан человеком, который впервые за много лет признал, что ему страшно.
Я очень сильно накосячила, Рут. Мне нужна твоя помощь. Позвони мне.
— Елена.
Рут застыла. На секунду. Её пальцы замерли над экраном, как над кнопкой запуска.
— …Елена? — произнесла она тихо.
Шоу напряглась моментально.
— Что?
Рут не ответила сразу. Смотрела на сообщение так, будто это не текст, а нож, который кто-то оставил на подушке.
— Это… из прошлого, — сказала она наконец.
Шоу хмыкнула.
— У тебя всё “из прошлого”.
Рут снова посмотрела в телефон, будто пытаясь убедиться, что это реально.
И в этот момент Шоу, как будто случайно, бросила:
— Тебе за эти два дня ни разу не звонил Херш.
Рут даже не удивилась. Она спокойно, почти лениво ответила:
— Потому что он знает, где я.
Шоу прищурилась.
— Откуда?
Рут повернула голову к ней. И улыбнулась той самой опасной улыбкой человека, который знает слишком много.
— Самин… ты забрала мою одежду и обувь, когда заперла меня в клинике.
Шоу молчала.
Рут продолжила, мягко, с лёгкой ноткой издевательства:
— А в моём каблуке маячок. И всё это время он был у тебя дома.
Шоу на секунду моргнула.
— Ты… носишь маячок в обуви?
Рут пожала плечом.
— Я ношу маячки везде.
Шоу:
— Зачем?
Рут:
— Потому что меня ищут люди, у которых нет чувства юмора.
Шоу снова сжала руль.
Рут добавила спокойно, добивая:
— И потому что Херш не беспокоится, когда я с тобой.
Шоу сделала вид, что просто “приняла информацию”. Кивнула, как будто это рабочий факт. Но внутри её ударило совсем другое.
Она доверяет мне. Она реально доверяет мне.
Шоу не умела чувствовать “тепло”. Но умела чувствовать ответственность. И это было хуже. Потому что ответственность — это навсегда.
Она выдохнула:
— Больше не исчезай.
Рут повернулась к ней, чуть приподняв бровь.
— Это приказ, детектив?
Шоу:
— Это предупреждение.
Рут улыбнулась — уже мягче.
— Ммм… звучит как забота.
Шоу:
— Не начинай.
Рут наклонилась ближе, голос тихий, интимный:
— Ты читала “я скучаю по нам”, Самин?
Шоу резко:
— Нет.
Рут:
— Лжёшь.
Шоу:
— Мне плевать.
Рут тихо рассмеялась.
— Конечно.
Она снова посмотрела на экран. На Камиллу. На Елену. На хаос, который уже собирался в сеть. И на секунду Рут стала совсем серьёзной.
— Похоже, у меня проблемы, — сказала она тихо.
Шоу ответила мгновенно, без пафоса, как факт:
— У тебя всегда проблемы.
Рут повернулась к ней. Улыбнулась. И прошептала так, будто это не шутка, а истина:
— Да. Но ты — моя любимая.
Шоу молчала.
Машина летела по ночному Нью-Йорку, как по линии фронта. И обе понимали одно: эта история уже не про “дружбу с привилегиями”. Она про то, что привилегии стали слишком большими. И теперь их придётся либо признать… либо уничтожить.
Усадьба Гроувс. Подъездная дорожка. Машина Шоу.
Машина мягко притормозила у ворот, будто сама не хотела, чтобы этот вечер заканчивался. Фары выхватили из темноты идеальную геометрию усадьбы: стекло, камень, аккуратные линии, слишком много пространства — ровно столько, сколько нужно человеку, который не любит, когда к нему подходят слишком близко.
Шоу заглушила двигатель. И всё сразу стало слышно. Как щёлкает охлаждение мотора. Как где-то далеко шуршит ночной ветер. Как рядом с ней дышит Рут — ровно, спокойно, слишком довольная собой.
Шоу не повернула голову. Просто сказала:
— Всё. Приехали.
Рут повернулась к ней, будто ожидала продолжения.
— Ты не зайдёшь?
Шоу коротко:
— Нет.
Рут моргнула. Секунда. Потом её губы медленно сложились в почти обиженную линию. Слишком театрально. Слишком красиво.
— Сладкая… — протянула она мягко. — Ты два дня держишь меня в психушке, потом возвращаешь домой… и даже не проводишь до двери?
Шоу наконец повернула голову. Взгляд был ровный, как сталь.
— Я не “провожаю”. Я доставляю.
Рут наклонила голову.
— Ты звучишь так, будто мы не трахались в психушке два часа назад.
Шоу сжала челюсть.
— Выйди из машины, Гроувс.
Рут демонстративно вздохнула, как будто её только что смертельно ранили отсутствием внимания.
— Хорошо. Ты занята. Ты сильная. Ты холодная. Ты ничего не чувствуешь.
Шоу:
— Именно.
Рут посмотрела на неё ещё секунду. И тихо, почти ласково сказала:
— У тебя очень плохая актёрская игра, Самин.
Шоу не ответила.
Рут открыла дверь и вышла. И специально хлопнула ею чуть громче, чем нужно. Как маленькая месть интеллекта за отсутствие “провожания”.
Она пошла к дому быстрым шагом, не оглядываясь. Но внутри, конечно же, улыбалась. Потому что Шоу осталась в машине и не уехала сразу. Рут это чувствовала спиной. И это было приятно. Мерзко приятно.
Она дошла до двери, приложила ладонь к панели. Замок щёлкнул.
Внутри было тихо и темно, как в дорогом сейфе. Тёплый свет включился автоматически, полосой по полу, подсвечивая мебель, книги, стекло и те детали, которые говорили о Рут больше, чем любая биография: всё слишком дорогое, слишком точное, слишком под контролем.
И посреди этой идеальной тишины стоял Херш. Как всегда.
Он поднял взгляд. И в его лице было то редкое выражение, которое у Херша считалось нежностью: внимание.
— Ты вернулась, — сказал он.
Рут уже снимала пальто на ходу, даже не останавливаясь. Её мозг снова включился на полную, как будто клиника была просто... паузой, которую она использовала для перезагрузки.
— Да, — бросила она легко.
Херш шагнул ближе.
— Где ты была?
Рут, проходя мимо:
— Отдыхала.
Херш:
— Два дня?
Рут остановилась у лифта. Нажала кнопку. Спокойно.
— Ммм. Да.
Херш посмотрел на неё пристально.
— Ты не отвечала партнёрам.
Рут пожала плечом.
— У меня не было телефона.
Херш замер.
— У тебя всегда есть телефон.
Лифт тихо “дзынькнул”, открываясь. Рут сделала шаг внутрь, но всё-таки повернулась к нему, как будто из вежливости. И сказала таким тоном, будто сообщает о погоде:
— Я отдыхала в психушке.
Пауза.
Тишина в гостиной стала физической.
Херш моргнул. Один раз. Два.
— …Что?
Рут улыбнулась краем губ.
— Психиатрическая клиника. Белые стены. Книжки. Моногамия. Очень познавательно.
Херш не двинулся.
— Я отслеживал твой маячок.
Рут:
— Конечно.
Херш:
— Он был… — он запнулся, как человек, который сейчас пытается совместить две реальности, — …в одном месте.
Рут кивнула.
— У Самин.
Херш сузил глаза.
— Я также отслеживал маячок на её машине.
Рут приподняла бровь — почти гордо.
— Хороший мальчик.
Херш проигнорировал.
— Вы были вместе. Все эти два дня.
Рут:
— Да.
Херш:
— Тогда почему…
Рут улыбнулась шире. И это было самое страшное, что могло случиться: Рут выглядела довольной.
— Потому что Самин решила устроить мне сюрприз.
Херш медленно выдохнул.
— Это не сюрприз. Это… похищение.
Рут наклонила голову, как будто он сказал что-то милое.
— Да.
Херш:
— Ты в порядке?
Рут чуть задумалась. На секунду. И эта секунда была настоящей. Потому что в голове у неё вспыхнули крики во сне, падение, боль в боку, белый потолок, ощущение “я снова там”. Но она не дала этому выйти наружу. Она просто улыбнулась.
— Я в порядке, — сказала она легко. — Просто… немного раздражена. И немного... впечатлена.
Херш посмотрел на неё так, будто впервые увидел в ней человека, а не систему, спустя много лет.
— Ты позволила ей это сделать?
Рут:
— Она меня вырубила.
Херш:
— Ты позволила ей себя вырубить?
Рут, спокойно:
— Да.
Херш:
— Ты позволила ей держать тебя там?
Рут:
— Да.
Херш сделал шаг ближе. Голос стал ниже. Опаснее.
— Мне убить её?
Рут замерла. И потом рассмеялась. Тихо. С искренним весельем, которое у неё появлялось только в том случае, когда кто-то сказал то, что она хотела услышать.
— Нет, Херш.
Он нахмурился.
— Почему?
Рут наклонилась чуть ближе, как будто делится секретом.
— Потому что это была… любовь.
Херш застыл.
Рут добавила медленно, смакуя:
— На языке Шоу.
Херш в ступоре смотрел на неё несколько секунд.
— Ты… — начал он.
Рут уже шагнула глубже в лифт. Пальцы нажали кнопку этажа.
— Да?
Херш выдохнул.
— Тебе… это понравилось?
Рут улыбнулась так, как улыбаются люди, которые не должны улыбаться в таких ситуациях.
— Очень.
Херш выглядел так, будто сейчас либо перекрестится, либо достанет пистолет, либо уйдёт в монастырь.
Рут подмигнула.
— Расслабься. Я жива. Я дома. И Самин... тоже жива.
Херш:
— Пока что.
Рут улыбнулась.
— Ты к ней привыкнешь.
Двери лифта уже начали закрываться, а Херш всё ещё смотрел на неё, как человек, который будто только что понял, что охраняет не женщину. Он охраняет катастрофу.
Нью-Йорк. Ночь. Бар в адской дыре, где наливают честно и не задают вопросов.
Бар был из тех, где стены впитывают чужие тайны лучше, чем губка — воду. Тусклый свет. Слипшиеся салфетки на стойке. Музыка где-то на фоне, как шум в голове после плохого дня. И запах дешёвого виски, сигарет и хреновых решений.
Шоу сидела на своём месте так, будто это не бар, а наблюдательный пункт. Спина ровная. Плечи напряжены. Взгляд направлен на бутылку, как на подозреваемого. Перед ней стояла текила. И она уже была не первая.
Фаско сидел рядом, чуть развалившись на стуле, но глаза у него были не “пьяные”. Глаза у него были допросные. Он отпил из своего стакана и посмотрел на неё так, будто собирался вытянуть правду клещами из зубов.
— Ладно, Шоу, — сказал он наконец. — Я не знаю, что у тебя случилось, но я знаю, что у тебя случилось.
Шоу не повернулась.
— Ты не знаешь.
— Я знаю больше, чем ты думаешь, — буркнул Фаско. — Во-первых, вчера ты пришла на работу… — он щёлкнул пальцами, подбирая слово, — …довольная.
Шоу медленно моргнула.
— Я была нормальная.
Фаско прыснул.
— Шоу, “нормальная” — это когда ты молчишь и убиваешь людей глазами. А вчера ты была… — он наклонился ближе, — …почти счастливая.
Шоу сделала глоток. Длинный. Холодный.
— Ты пьян.
— Я профессионал, — возразил он и ткнул пальцем в её стакан.
Шоу не ответила.
Фаско продолжил, будто зачитывал протокол:
— Во-вторых. Тебе кто-то часто звонил. Нооо. Не на твой телефон.
Шоу чуть напряглась.
— Это не твоё дело.
Фаско поднял брови.
— О-о, значит, это очень моё дело.
Шоу смотрела на бутылку. Ей хотелось, чтобы бутылка заговорила и сказала ей, что всё это — не её проблема. Но бутылка молчала. Как и Рут.
Фаско тихо добавил:
— И в-третьих… после этих звонков ты стала не просто “в норме”. Ты стала злее. Как будто кто-то выстрелил в твоё больное место из твоего же пистолета.
Шоу резко выдохнула через нос.
— У меня нет больных мест.
Фаско поднял ладони.
— Окей. Тогда думаем логически. Если у тебя нет чувств… то почему ты сейчас выглядишь так, будто готова устроить войну с маленькой страной?
Шоу наконец повернула голову. Её взгляд был спокойный. Но спокойствие у Шоу — это когда человек уже труп, просто ещё не понял.
— Не лезь.
Фаско медленно кивнул.
— Хорошо. Тогда я просто назову факт и ты сама решишь, хочешь ли ты объяснить мне, почему ты ведёшь себя как ревнивый псих.
Шоу не моргнула.
— Я не ревную.
Фаско улыбнулся, как адвокат, который услышал “я невиновен”.
— Угу.
Шоу сжала стакан.
Фаско сделал глоток. И продолжил уже мягче:
— Самин. Я видел, как ты работаешь. Ты — танк. Ты проходишь сквозь всё. Но сейчас ты… — он ткнул пальцем в её грудь, не касаясь, — …как будто внутри себя дерёшься.
Шоу резко отвернулась. В голове у неё было слишком много. Два дня тишины. Месяц тишины. Слишком много “не было” от человека, который обычно был везде. И самое мерзкое — она даже не могла честно сформулировать, почему это её бесит. Потому что Рут ей никто. Потому что это просто секс. Потому что это просто… привычка. Потому что это просто… чёрт.
Шоу выдохнула и сказала сухо:
— Я закрыла Гроувс в психушке.
Фаско подавился.
— …ЧТО?!
Шоу сделала ещё глоток.
— На два дня.
Фаско уставился на неё так, будто она только что сказала, что сожгла мэрию.
— Ты… ты её…
— Да.
— Ты реально…
— Да.
Фаско медленно поставил стакан.
— Шоу, ты понимаешь, что ты сейчас сказала?
Шоу спокойно:
— Да.
Фаско наклонился ближе.
— И почему, мать твою?
Шоу замолчала. Долго. Слишком долго для человека, который “не чувствует”.
— Потому что… — она начала и сама услышала, как тупо это звучит, — …потому что она исчезла.
Фаско уставился на неё.
— Ты… сейчас серьёзно?
Шоу:
— Да.
Фаско медленно откинулся назад.
— То есть ты взбесилась… потому что человек, который тебя раздражает, перестал тебя раздражать?
Шоу:
— Это не так.
Фаско:
— А как?
Шоу стиснула стакан так, что стекло могло треснуть.
— Она должна была… — она замолчала, — …быть.
Фаско прищурился.
— Должна была быть где?
Шоу:
— Везде.
Фаско расплылся в улыбке, как человек, который только что поймал рыбу размером с лодку.
— Оооо.
Шоу резко:
— Заткнись.
Фаско поднял руки.
— Я молчу. Я просто наслаждаюсь тем, что ты сама сейчас сказала. “Она должна была быть”. Очень по-социопатски, Шоу. Очень.
Шоу сделала глоток. Потом ещё. И всё равно было мало.
— Потом… — продолжила она, будто выплёвывала признание через зубы, — ты позвонил. Сказал, что видел её.
Фаско кивнул.
— В спортзале.
Шоу:
— Я приехала.
Фаско:
— Ну... И ты с ней поговорила?
Шоу выдержала паузу.
— Нет.
Фаско улыбнулся.
— Тогда что ты сделала?
Шоу посмотрела в стакан.
— Трахнула.
Фаско закрыл глаза ладонью.
— Господи…
Шоу продолжила, будто это всё не имеет значения:
— И уехала.
Фаско выдохнул:
— Это было несколько дней назад, Шоу. После этого она снова исчезла?
Шоу:
— Два дня.
Фаско:
— Два дня — это не исчезновение, Шоу. Это “у человека дела”.
Шоу резко:
— Она не человек. Она Гроувс.
Фаско фыркнул.
— Справедливо.
Шоу продолжила, и в её голосе уже слышалась не злость, а что-то более неприятное — напряжение, которое она не могла назвать:
— Ты следил. И выяснилось, что она ужинает с какой-то девицей.
Фаско:
— С очень дорогой девицей.
Шоу:
— И тогда я закрыла её.
Фаско:
— …И вот тут мы возвращаемся к главному вопросу. Зачем?
Шоу замолчала. Потом сказала ровно:
— Потому что она не должна… — пауза, — ... быть с кем-то.
Фаско поднял брови.
— А с тобой можно?
Шоу даже не посмотрела на него.
— Со мной — это другое.
Фаско медленно улыбнулся, как будто увидел конец света и ему понравилось.
— Ага. Значит, всё-таки ревнуешь.
Шоу резко:
— Я не ревную.
Фаско:
— Тогда почему ты ведёшь себя так, будто готова откусить голову любому, кто рядом с ней?
Шоу холодно:
— Потому что рядом с ней всегда кто-то.
Фаско:
— И?
Шоу:
— И они хотят её использовать.
Фаско наклонился ближе.
— А ты?
Шоу посмотрела на него.
— Я нет.
Фаско выдержал паузу.
— Шоу… ты понимаешь, как это звучит?
Шоу:
— Мне плевать.
Фаско кивнул.
— Окей. Тогда слушай сюда.
Он достал телефон. Пьяными пальцами, но уверенно, как будто в этот момент он был самым трезвым человеком в городе.
— Я навёл справки про эту “девицу”.
Шоу напряглась.
Фаско:
— Её зовут Камилла Салас. И да… она дочь президента Мексики. И у них ещё есть охрана, дипломатия и международные скандалы, если ты вдруг решишь её пристрелить.
Шоу не моргнула.
— Я не решу.
Фаско усмехнулся.
— Конечно.
Он продолжил:
— И самое интересное. Камилла помолвлена.
Шоу чуть приподняла бровь.
Фаско:
— С каким-то золотым мальчиком из их элиты. То есть, вероятность того, что это был “романтический ужин”… — он пожал плечами, — …не нулевая, но странная.
Шоу молчала.
Фаско осторожно добавил:
— Возможно… это была деловая встреча.
Шоу резко выдохнула. И в этот момент её действительно будто пробило током. Потому что… да. Потому что Рут — это не “ужины”. Рут — это сделки. Сети. Рычаги. Власть. И Шоу могла просто… надумать.
Фаско увидел это выражение и добил мягко:
— Тебе надо было просто спросить её, Шоу.
Шоу сжала челюсть.
— Я не спрашиваю.
Фаско:
— Ты… похищаешь и сдаёшь в психушку.
Шоу:
— Это эффективнее.
Фаско закатил глаза.
— Ты больная.
Шоу:
— Я детектив.
Фаско:
— Ты катастрофа.
Шоу промолчала. И именно это было ответом.
Фаско уже хотел сказать что-то ещё, но вдруг махнул рукой, как будто вспомнил какую-то “мелочь”.
— Кстати… — сказал он между глотками, почти лениво, — помнишь, наши два дня назад взяли одну даму на границе?
Шоу не повернула голову.
Фаско продолжил:
— Перевозила хуеву тучу кибероружия. И какие-то компоненты… ну, знаешь… для ИИ. Такая… дорогая игрушка.
Шоу чуть напряглась.
Фаско:
— А на следующий день пришёл какой-то тип, распинался, что это “законно”, “ошибка”, “не те документы”… И её отпустили.
Шоу уже не слушала. В голове у неё была только одна мысль:
Я могла спросить. Я не спросила. Я сделала хуже.
Она резко допила остатки текилы — быстрыми, короткими глотками, как будто пыталась залить в себя “выключатель”. Поставила бутылку. Встала.
Фаско моргнул.
— О-о. Вот это лицо мне не нравится.
Шоу взяла куртку.
Фаско поднял руку:
— Шоу, ты пьяная.
— Я в порядке.
— Ты не в порядке, ты в состоянии “я сейчас кого-то убью и потом скажу, что это было самообороной”.
Шоу посмотрела на него.
— Я еду поговорить.
Фаско вскочил:
— Куда?!
Шоу уже шла к двери.
— К ней.
Фаско догнал её.
— Шоу, если ты сейчас поедешь к Рут, ты либо признаешься в чувствах… либо начнёшь Третью мировую.
Шоу не остановилась. Только бросила через плечо:
— Я социопат. У меня нет чувств.
Фаско, уже почти крича ей вслед:
— ТОГДА ПОЧЕМУ ТЫ СЕЙЧАС ВЫГЛЯДИШЬ ТАК, БУДТО ЕДЕШЬ СПАСАТЬ СВОЮ ЖИЗНЬ?!
Шоу остановилась у двери на полсекунды. Очень коротко. И сказала тихо, почти честно:
— Потому что, похоже… так и есть.
И вышла.
Бар снова стал просто баром. А Фаско остался стоять посреди дыма и музыки, с пустым стаканом в руке, и единственной мыслью в голове: “Они обе сведут меня с ума.”
Усадьба Гроувс. Ночь.
Комната была слишком тихой для человека, который держит половину мира в таблицах и вторую половину — в заложниках у логики. Высокие потолки. Тёмное дерево. Лёгкий свет настольной лампы, который не согревает, а просто подчёркивает: здесь живёт тот, кто не нуждается в тепле, чтобы выжить.
Рут лежала поперёк кровати в нижнем белье, с ноутбуком на коленях. Волосы распущены. Лицо спокойное. Но спокойствие у неё всегда было декоративным — как броня, которую она носит даже в одиночестве. На экране висели неизвестный номер и сообщение.
Я очень сильно накосячила, Рут. Мне нужна твоя помощь. Позвони мне.
— Елена.
Рут нажала “вызов” ещё раз. Абонент недоступен. Её пальцы замерли на клавиатуре.
— Конечно, — пробормотала она себе под нос. — Было бы слишком просто, если бы ты просто взяла трубку.
Она быстро подняла внутренние инструменты: трассировка, маршрутизация, перекрёстные проверки, старые логины, косвенные точки входа. Вся её жизнь — это не “поиск”, а охота.
Сеть развернулась перед ней, как карта шахматной партии. Сначала — тупик. Потом — тонкий след. Очень тонкий. Пакет ушёл через промежуточный узел. Трафик прятался. Почти красиво.
Рут чуть прищурилась. Пальцы побежали быстрее. Через минуту она уже знала, где эта “недоступность” находится физически.
Испания.
Рут замерла. Потом медленно выдохнула.
— Ладно, — тихо сказала она. — Значит, ты справилась.
Она закрыла трассировку и переключилась на другое, потому что, в отличие от обычных людей, она умела делать вид, что не волнуется, идеально.
Новости. Отчёты. Перехваты. Финансовые движения. Мир продолжал гореть, и Рут продолжала быть тем, кто считает, сколько топлива уйдёт на следующий пожар. На столе рядом лежал телефон. Она почти не смотрела на него, потому что последние двое суток телефон был не средством связи, а источником раздражения.
Пятьдесят пропущенных. Камилла Салас. Дочь президента Мексики. И единственная женщина на планете, которая могла позволить себе писать Рут в таком тоне, будто у неё есть право на ответ.
Телефон снова завибрировал.
Камилла.
Рут подняла трубку сразу.
— Камилла.
На другом конце послышался вдох облегчения.
— Рут… наконец-то. Где ты была?
Рут даже не моргнула.
— Я была занята.
Камилла выдержала паузу, как человек, который не привык, что ей говорят “занята”, имея ввиду “не твое дело”.
— Ты… не отвечала два дня.
— Я знаю.
— Я думала, с тобой что-то случилось.
Рут коротко выдохнула.
— Случилось. Но это не влияет на наш разговор.
Камилла чуть растерялась.
— На… наш разговор?
Рут перевела взгляд на экран ноутбука. И заговорила так, как говорила всегда, когда ей было плевать на эмоции собеседника, потому что она пришла за результатом.
— Ты действительно собиралась предложить Мексике то, что никто не может предложить официально, — сказала она спокойно. — Пакет автономной защиты инфраструктуры.
Она произнесла это так, будто говорит “чай без сахара”.
— Урезанная версия. Ограничения. Контроль. Политический предохранитель.
Камилла тихо спросила:
— Ты… не спросишь, как я?
Рут моргнула. Один раз.
— Как ты?
Это прозвучало так, будто она ставит галочку.
Камилла нервно рассмеялась.
— Ты ужасная.
— Это не новость.
Камилла выдохнула.
— Мне было важно услышать тебя. Я скучала.
Рут посмотрела в пустоту, будто слушала не человека, а радио.
— Камилла. Нам нужен доступ к вашим сетям связи и энергетике. И встреча с твоим отцом.
— Ты думаешь, он согласится?
— Я думаю, что он умный.
Пауза.
Камилла чуть оживилась:
— Я могу попробовать организовать встречу. Но… Рут… ты правда в порядке?
Рут уже собиралась ответить автоматически “да”, но вдруг решила, что иногда ложь должна быть мягкой, чтобы человек не истерил и не ломал договорённости.
— Мне нужно было пройти обследование, — сказала она ровно. — В больнице. Всё в порядке.
Камилла замолчала.
— Ты… одна?
Рут уже открыла камеру наблюдения у ворот, потом внутреннюю, потом подъездную дорожку. Привычка. Паранойя. Профессионализм.
И в следующую секунду её лицо изменилось. Потому что на экране стояла машина Шоу. Прямо у подъезда к усадьбе.
Рут выпрямилась.
— Камилла, — сказала она, уже глядя не в телефон, а в монитор, — мы договорим позже.
— Подожди, Рут, я...
Рут переключила камеру. Входная дверь. И там стояла Шоу. Лицо такое, будто она приехала не поговорить, а начать войну. Рядом стоял Херш. Спокойный. Собранный. Невозмутимый. Рут слышала их даже без звука. По позе Шоу. По тому, как она держала спину. По тому, как она стояла слишком близко.
Камилла на линии тихо уточнила:
— Рут… ты там?
Рут, не моргая:
— Да.
Камилла мягко:
— Я правда… скучаю по нам.
Рут даже не изменилась в лице. Но внутри… что-то щёлкнуло. Она резко переключилась обратно на Камиллу.
— Как твои отношения с женихом?
— Что?..
— Камилла. Ты помолвлена. Это должно влиять на то, как ты формулируешь сообщения.
Пауза.
Рут добавила сухо:
— Я перезвоню.
И сбросила.
Телефон лёг на кровать как отработанный инструмент. Рут вскочила. Она накинула тонкий халат. И не потому что ей было холодно, а потому что даже Рут понимала: встречать Шоу в нижнем белье — это не переговоры. Это провокация. Хотя… мысль была соблазнительной.
Она быстрым шагом пошла к двери, волосы рассыпались по плечам, халат чуть распахивался при движении. Внутри неё уже работала система: Шоу здесь. Пьяная? Злая? Опасная? Почему Херш спорит с ней?
Рут спускалась по лестнице, и чем ближе была к холлу, тем отчётливее слышала голоса.
Шоу — низко. Жёстко. Херш — ровно. Упрямо. Они не кричали. Они делали хуже: разговаривали так, будто любое слово — патрон.
— …ты следил за мной, — голос Шоу был ледяной. — Ты прицепил жучок на мою машину.
Херш спокойно:
— Это было необходимо.
— Необходимо для чего? — Шоу сделала шаг ближе. — Для того, чтобы ты знал, где я? Или для того, чтобы ты знал, где она?
Херш не дрогнул.
— Для безопасности Рут.
Шоу усмехнулась.
— Безопасности? Ты два дня молчал.
— Потому что маячок был с вами.
— Потому что маячок был на мне, — поправила Шоу, и это прозвучало как угроза. — И ты решил, что это одно и то же.
Херш выдержал паузу.
— Ты — эффективная защита.
— Я не её охрана.
— Нет, — спокойно сказал Херш. — Ты хуже.
Шоу чуть приподняла бровь.
— Хуже?
— Ты убьёшь любого, кто приблизится. Без предупреждения. Без протокола. Без вопросов.
Шоу смотрела на него несколько секунд. Потом процедила:
— Умный.
— Я учился у лучших.
— У кого?
Херш не ответил.
Потому что ответ стоял сейчас на лестнице в одном халате и с выражением лица “я сейчас либо рассмеюсь, либо начну управлять вами обоими”.
Рут сделала шаг в холл. И в тот же момент Шоу замолчала. Абсолютно. Как будто кто-то нажал кнопку “заглушить” на её ярости.
Херш заметил это молчание, обернулся… и увидел Рут.
Рут улыбнулась. Не мило. Опасно.
— Самин, — сказала она тихо, сладко. — Ты пришла ко мне домой. Какая… неожиданная форма самоконтроля.
Шоу стояла, как статуя. Секунду. Две. Потом её взгляд медленно скользнул по Рут — от босых ног, неприлично задержавшись на них, до распахнутого халата, до ключиц, до лица. И у неё действительно… упала челюсть. Не буквально. Но очень близко. Потому что Шоу приехала сюда с яростью, под алкоголем и с планом “поговорить”. А вместо этого увидела Рут так, как нельзя видеть человека, который “тебе никто”.
Рут, не торопясь, подошла ближе.
— Ты выглядишь… — она сделала паузу, — ... как человек, который собирался сказать мне что-то очень умное.
Шоу моргнула. Один раз. С трудом.
— Оденься.
Рут приподняла бровь.
— Я одета.
Шоу хрипло:
— Это не одежда.
Рут улыбнулась шире.
— Для тебя это повод?
Шоу стиснула челюсть.
И именно в этот момент Херш, как всегда невозмутимый, спокойно перевёл взгляд с Рут на Шоу и сказал так, будто они втроем тут просто обсуждают погоду:
— Я могу выйти.
Шоу молчала в ахуе или в ступоре, или два в одном.
Рут мягко:
— О, нет, Херш, останься. Мне нравится, когда у нас есть свидетели того, как Самин теряет контроль.
Шоу шагнула ближе.
— Я не теряю контроль.
Рут наклонила голову.
— Тогда зачем ты приехала, Самин?
Тишина.
Шоу не ответила. Потому что ответ был слишком опасный. Потому что ответ был слишком честный. И потому что даже если Шоу была социопатом — её тело уже не верило в эту легенду.
Рут улыбнулась ещё раз. И тихо, как будто между ними не стоял Херш, не было камер, не было мира:
— Ты скучала?
Шоу медленно выдохнула. Сжала кулак. И глухо произнесла:
— Заткнись, Гроувс.
Рут рассмеялась. Негромко. Тепло. И в этом смехе было всё: раздражение, удовольствие и предчувствие катастрофы.
Херш понял всё раньше всех. Не потому что он умнее. А потому что он был тем редким человеком, кто видел Рут без маски.
Он посмотрел на Рут. Рут улыбалась. Спокойно. Слишком спокойно.
Потом посмотрел на Шоу. И вот там было хуже. Шоу стояла в дверях как приговор. Она пристально смотрела на Херша. Так, как смотрят на человека, который сейчас должен принять решение: остаться — и удержать мир от катастрофы или уйти — и дать катастрофе случиться.
Херш не знал, что именно она просит этим взглядом. И это было даже… красиво. Потому что Самин Шоу не просила ничего. Никогда. Даже когда хотела.
Он чуть выпрямился. Медленно. Аккуратно. Как будто от резкого движения мог сработать детонатор.
— Я могу… — начал он ровно.
Шоу не моргнула. Но в её голове уже собиралась картинка. Она не была логической. Она была физиологической. Халат. Кожа. Эти ноги. Эти руки. Эти глаза. Эта ухмылка. И где-то в центре этой картины, как гвоздь в мозг, вдруг всплыл звук. Протяжный. Низкий. Пиздец какой сексуальный стон Рут. Не настоящий. Пока нет. Но настолько отчётливый, что у Шоу на секунду напряглась шея, будто она реально услышала его в комнате.
Херш перевёл взгляд с Шоу на Рут. Рут стояла чуть в стороне, босая, в тонком халате, и смотрела на Самин так, будто наблюдала за экспериментом: “Сколько ещё ты выдержишь, прежде чем сломаешься?”
Шоу не понимала, что её бесит больше. То, что Рут улыбается. Или то, что она знает, почему Рут улыбается.
Херш снова посмотрел на Шоу.
— Детектив… — осторожно.
Шоу медленно вдохнула. Очень медленно. И не ответила. Потому что если она сейчас откроет рот — оттуда выйдет не речь. Оттуда выйдет признание, которого она не собиралась говорить даже под пытками.
Рут наконец мягко сказала:
— Херш. Оставь нас.
Херш задержался на секунду — ровно на ту, где Шоу ещё могла решить: она сейчас будет человеком или оружием.
Шоу всё так же смотрела на него. И Херш, впервые за долгое время, ощутил странное сочувствие к человеку, который привык быть машиной.
Он кивнул.
— Если что-то понадобится…
Шоу резко:
— Ничего не понадобится.
Рут усмехнулась:
— О, я бы не была так уверена.
Херш вышел. И дверь закрылась с мягким щелчком, который в этой тишине прозвучал как стартовый выстрел.
Рут развернулась и пошла на кухню. Спокойно. Не торопясь. Как хозяйка дома. Как хозяйка ситуации.
Шоу пошла за ней. Не за голосом. Не за вопросами. Не за логикой. За ногами. За тем, как халат едва держится на её плечах. За тем, как ткань при каждом шаге чуть приоткрывает кожу и тут же снова прячет, будто дразнит.
Рут дошла до кухни, взяла стакан, налила воду. Слишком буднично. Слишком “мы просто люди”. И сунула стакан в руку Шоу.
— Пей.
Шоу посмотрела на воду так, будто там растворён яд.
— Я не…
— Пей, Самин. Ты пахнешь текилой и саморазрушением.
Шоу молчала.
Рут облокотилась на столешницу. И это было её главной ошибкой. Потому что халат идеально съехал — ровно настолько, чтобы открыть грудь. Не полностью. Достаточно. Как будто Рут сделала это специально. Конечно, сделала.
Шоу уставилась на неё. Взгляд — прямой. Тяжёлый. Неприличный.
Рут улыбнулась ещё шире.
— Ну что, сладкая? — мягко спросила она. — Ты приехала ко мне домой, стоишь в моей кухне, смотришь на меня так, будто хочешь устроить международный конфликт. Зачем?
Шоу подняла стакан и залпом выпила воду. Слишком быстро. Как человек, который тушит пожар бензином.
Рут наклонила голову.
— Где ты напилась?
Шоу не ответила.
— С кем?
Шоу всё ещё молчала.
— И что ты хочешь? — голос Рут стал тише. Опаснее. — Потому что если ты приехала “поговорить”…
Она сделала паузу.
— …то ты очень плохо подготовилась.
Шоу медленно поставила стакан на стол. Пальцы белые.
Рут продолжала, будто давила нарочно:
— Ты отказалась зайти ко мне, когда привезла меня домой. Ты уехала. И теперь ты стоишь тут.
Она чуть улыбнулась, но в улыбке было лезвие:
— Это похоже на желание выяснить отношения, сладкая.
Шоу резко подняла взгляд.
— Нет.
Рут тихо рассмеялась.
— “Нет”. Люблю твой словарный запас. Он всегда такой… эмоциональный.
Шоу сжала челюсть.
Рут сделала шаг ближе, почти вплотную.
— Тогда объясни, что это.
Шоу смотрела на неё долго. Очень долго. И правда была в том, что объяснять было нечего. Потому что внутри у Шоу не было речи. Внутри неё был только импульс. И этот импульс был простым: убрать лишнее, убрать свидетелей, убрать камеры и трахнуть Рут.
Она резко схватила Рут за запястье. Рут моргнула удивлённо, но не испуганно. Скорее… заинтересованно.
— О.
Шоу потащила её к лифту.
Рут не сопротивлялась. Конечно, нет. Она только позволила себе ехидно спросить:
— Самин… ты похищаешь меня второй раз за неделю? Это уже привычка или романтика?
— Заткнись.
— Не могу. Ты слишком красивое зрелище, когда злишься.
Шоу нажала кнопку лифта так, будто хотела проломить её пальцем.
Рут продолжила, лениво:
— Ты хотя бы скажешь, куда мы идём? Или это тоже будет сюрприз?
Шоу рыкнула:
— Я не хочу, чтобы Херш следил за мной по камерам.
Рут улыбнулась.
— О. Значит, ты всё-таки хочешь приватности.
Шоу посмотрела на неё так, будто сейчас выкинет её в окно лифта.
Рут невинно подняла бровь:
— Что? Я просто уточняю протокол.
Двери лифта закрылись. И вот тут Шоу стала другой. Не пьяной. Не шаткой. Не “я еле стою”. Она стояла прямо. Слишком прямо. Как человек, который держит себя на одной силе воли, потому что если расслабится хоть на миллиметр, она разнесёт всё вокруг.
Рут смотрела на неё с интересом. С вызовом. И... чёрт... с удовольствием. Потому что Самин Шоу в ярости была самым сексуальным явлением на планете.
— Ты знаешь, — тихо сказала Рут, — я не думала, что ты умеешь ревновать.
— Я не ревную.
— Конечно.
Рут посмотрела на её руки. На кулаки. На то, как дрожит сухожилие на запястье. И поняла: она попала. Не в смысле “в беду”. В смысле — в цель.
Лифт остановился. Двери открылись. Шоу потащила её по коридору так, будто та ничего не весит.
Рут успевала только бросать комментарии:
— Вау. Ты ведёшь меня в спальню. Это что, свидание?
Шоу открыла дверь, затолкнула Рут внутрь и заперла.
Рут спокойно села на кровать. Халат снова разъехался, дразня и показывая слишком много.
Шоу остановилась перед ней. Смотрела. Молчала. И в этом молчании было всё: злость, алкоголь, желание, ненависть к себе, и желание всё равно.
Рут улыбнулась.
— Ну?
Шоу резко наклонилась и… поправила халат на Рут. Собрала ткань так, чтобы она закрывала больше.
Рут моргнула.
— Ты меня… прикрываешь?
Шоу выпрямилась. Снова посмотрела на неё. Секунда. Две. Потом её взгляд упал на стул. На плед. И Шоу сделала единственное разумное действие, которое могло спасти остатки её самоконтроля. Она схватила плед и накинула его на Рут сверху. Полностью. Как изоляцию. Как карантин. Как “не подходи ко мне с этим лицом и этим телом, иначе я сделаю то, о чём потом буду жалеть”.
Рут сидела под пледом и выглядела... оскорблённой. Смешно оскорблённой.
— Ты… — начала она медленно, — только что накрыла меня пледом.
Шоу стояла перед ней, каменная.
— Да.
— Это твой новый фетиш?
— Это мой способ не сделать глупость.
Рут наклонила голову.
— Глупость — это что? Поцеловать меня? Трахнуть? Или признаться, что ты скучала?
Шоу медленно моргнула.
— Ты слишком много говоришь.
Рут улыбнулась под пледом, как хищник в клетке.
— А ты слишком мало.
Шоу молчала.
И Рут поняла: сейчас она не выиграет словами. Потому что Самин Шоу приехала не разговаривать. Она приехала… поставить границу... и сама же её нарушить.
Тишина висела между ними, натянутая, как струна. И Шоу ненавидела себя за то, что вообще слышит, как эта струна поёт.
Рут наклонила голову.
— Ну?
Шоу не моргнула.
— Что “ну”.
— Ты пришла ко мне домой. — Рут сказала это так, будто произносит диагноз. — Пьяная. Злая. С лицом “я сейчас устрою апокалипсис и потом скажу, что так и было”. И вместо того, чтобы уйти, ты…
Рут лениво кивнула на плед.
— …накрыла меня. Как разгорающийся пожар.
Шоу сквозь зубы:
— Ты не пожар..
— Конечно нет. — Рут улыбнулась. — Я гораздо опаснее.
Шоу стояла и молчала.
Рут смотрела на неё и видела всё. Не то, что Шоу говорила. А то, что она не могла сказать.
— Скажи прямо, Самин. — голос Рут стал мягче, но от этого только хуже. — Чего ты хочешь?
Шоу дернулась едва заметно.
— Ничего.
Рут улыбнулась так, будто услышала шутку.
— Неправильный ответ.
Шоу вдохнула. Выдохнула. И вдруг… сказала. Не резко. Не зло. Почти ровно. Почти как на допросе, только допросила она сейчас саму себя.
— Нам нужно прекратить.
Рут моргнула. Один раз.
— Прекратить… что?
Шоу чуть повела плечом, будто пытаясь сбросить с себя собственные слова, но они уже вышли.
— Всё это.
Рут смотрела на неё внимательно. Не мигая. Как будто ей дали новый кусок кода, и она решает: это баг или признание.
Шоу продолжила, и чем больше говорила, тем больше сама не понимала, зачем.
— Это не приведёт ни к чему хорошему.
Рут тихо:
— А ты, сладкая, эксперт по “хорошему”, да?
Шоу проигнорировала.
— Ты нуждаешься в… — она запнулась, будто слово “нужда” было чужим языком, — …в том, чего я никогда не смогу тебе дать.
Рут чуть приподняла бровь.
— Например?
Шоу сжала челюсть.
— Нормальность.
Рут усмехнулась.
— Сладкая, я — Гроувс. Я бы хотела посмотреть на того идиота, который решит, что мне нужна нормальность.
Шоу выдохнула. Тяжело.
— Любовь.
И вот тут тишина стала другой. Не стальной. Не напряжённой. А опасно личной. Рут не изменилась в лице. Но её глаза стали чуть темнее.
Шоу продолжила, будто уже не могла остановиться:
— Я не умею любить. Я социопат. Я убийца.
Рут мягко:
— И всё равно приехала.
Шоу резко:
— Я не из-за этого.
— Конечно, — кивнула Рут, как будто записала это в протокол. — Ты просто случайно оказалась у меня дома. Глубокой ночью. Пьяная. В ярости. Очень убедительно.
Шоу стиснула зубы сильнее.
— Всё, что между нами было… — она говорила, как будто рубила по себе ножом, — …это твоя наглость и твой синдром мессии.
Рут улыбнулась краем губ.
— О, как грубо. Мне нравится.
— И моя злость. — Шоу почти рычала. — И всё.
Рут спокойно:
— Неправда.
Шоу резко:
— Правда.
Рут наклонила голову.
— Тогда почему ты так дрожишь?
Шоу замерла. Потому что она действительно дрожала. Не от холода. Не от алкоголя. От того, что стояла перед Рут и пыталась убедить её, что “ничего нет”, когда в её груди уже горело что-то, что не имело названия.
Шоу грубо:
— Мы поубиваем друг друга.
Рут чуть улыбнулась.
— Ты сейчас описываешь проблему или мечту?
Шоу:
— Рут, мы с тобой — это как пожар четвёртой степени на нефтяной вышке.
Рут смотрела на неё секунду. Две. А потом улыбнулась шире. Медленно. Довольно.
— Пожар четвёртой степени звучит… очень сексуально.
Шоу моргнула.
— Ты больная.
— Я вдохновлённая, — поправила Рут.
Шоу резко отвернулась, будто это могло спасти её мозг от образов, которые уже лезли.
— Вот поэтому мы и должны прекратить.
Рут спокойно:
— Хорошо.
Шоу напряглась. Потому что это “хорошо” было слишком простым. Слишком согласным.
Рут поёрзала. Сбросила плед. Не демонстративно. Просто сняла “изоляцию”, как будто ей разрешили.
Она всё ещё сидела на кровати, опираясь руками назад. Халат вновь чуть разъехался, открывая ровно столько, чтобы у Шоу пересохло во рту, но не настолько, чтобы Рут выглядела уязвимой. Она выглядела… как ловушка.
Шоу смотрела.
Рут смотрела.
И Рут сказала ровно, тихо, почти вежливо:
— Хорошо. Я больше тебя не потревожу.
Пауза.
— Можешь идти.
И вот это было хуже всего. Шоу оцепенела. Потому что она ожидала чего угодно: сарказма, драки, флирта, угрозы, поцелуя, провокации… Но не этого.
Шоу не могла отвести взгляд от её ног. От ткани халата. От её лица. От этой невозможной улыбки и этих ебанутых глаз, которые будто говорили: “Ты уверена, что хочешь уйти? Потому что я не уверена, что отпущу тебя внутри себя.”
Шоу стояла, как человек, которого лишили единственного повода оставаться. И в этот момент… телефон на кровати рядом с Рут вспыхнул экраном.
Звонок. Громкий. Неуместный. Как выстрел в тишине.
Рут и Шоу одновременно посмотрели на экран. Имя было простым.
Камилла.
Рут на секунду закрыла глаза. Пиздец. Потому что если она сейчас возьмёт трубку — Шоу уйдёт. И это будет конец. Не драматический. Не красивый. Просто конец.
А у Шоу… У Шоу что-то щёлкнуло. Не мысль. Не чувство. Триггер. Имя на экране стало последней каплей, которая выбила из неё остатки “я ничего не чувствую”.
Шоу сорвалась. Резко. Молча. Она шагнула к кровати так быстро, будто боялась, что Рут исчезнет, если она моргнёт. Навалилась на неё всем телом — тяжело, горячо, без предупреждения. И поцеловала. Глубоко. Так, будто за эти два дня она не просто скучала — она голодала.
Рут едва успела вдохнуть. Пальцы Шоу впились в её плечи, как в якорь. Поцелуй был не нежный. Не романтичный. Это был поцелуй человека, который проиграл спор сам с собой и теперь хочет заткнуть чужое имя на экране своим ртом.
Рут сначала замерла. На долю секунды. А потом выдохнула прямо в этот поцелуй — тихо, довольным, почти победным звуком. Потому что она услышала ответ на все вопросы. Не словами. Телом.
И когда Шоу оторвалась на мгновение, чтобы вдохнуть, Рут прошептала прямо в её губы, мягко и ядовито:
— Значит… всё-таки ревнуешь, сладкая.
Шоу посмотрела на неё в упор. И выдохнула хрипло:
— Заткнись.
И поцеловала снова. Телефон продолжал звонить. Экран продолжал светиться. Шоу на секунду оторвалась — лоб к лбу, дыхание рваное, глаза бешеные.
— Не бери, — выдохнула она.
Рут улыбнулась лениво, почти нежно. И слишком уверенно.
— Приказ?
Шоу сжала её сильнее, как будто иначе Рут правда потянется к телефону.
— Да.
Рут посмотрела на экран. Потом — на Шоу. На её пальцы. На её губы. На этот взгляд, в котором было только “моё”.
Рут медленно протянула руку и Шоу напряглась, готовая сорваться снова, но Рут просто…
Сбросила звонок.
Экран погас. Тишина вернулась.
И в этой тишине Шоу вдруг поняла, что теперь уже поздно. Она перешла ту черту, за которой нельзя отступить и сделать вид, что это “ошибка”. Рут провела пальцами по её щеке — легко, почти ласково, но в этом прикосновении было больше власти, чем в любом приказе.
— Вот видишь, — прошептала она. — Ты умеешь хотеть.
Шоу сглотнула. Голос сорвался на хрип.
— Не начинай.
— А то что? — Рут чуть приподняла подбородок. — Уйдёшь или закроешь мне рот, сладкая?
Шоу смотрела на неё пару секунд. Потом резко, почти зло, схватила Рут за халат и потянула, вжимая в себя.
— Нет, — выдохнула она. — Я останусь.
Рут моргнула медленно. Улыбка стала шире.
— Какой прогресс.
Шоу нависла над ней, коленями в матрас, горячая, напряжённая, как натянутая пружина. Её руки скользнули вниз по талии, по бокам, сжимая так, будто она проверяла: настоящая ли Рут, не растворится ли она, если отпустить.
Рут тихо вдохнула. Не испуганно. Довольная.
— Ты дрожишь, — напомнила она.
Шоу скривилась.
— Потому что ты бесишь меня.
— Нет, — мягко поправила Рут. — Потому что ты хочешь меня так сильно, что тебе страшно.
Шоу замерла на секунду. И в следующую снова поцеловала её. Глубже. Медленнее. Уже не как удар. Как решение.
Рут ответила так же, притягивая её за шею ближе, будто собиралась удержать навсегда. И где-то на краю сознания мелькнула последняя трезвая мысль: они правда поубивают друг друга.
Шоу не останавливалась. Она будто шла на звук собственного сердцебиения — злого, громкого, унизительно живого. Она осталась над Рут, как над чем-то, что нельзя трогать, но она всё равно трогает. Как над чем-то, что нельзя хотеть, но она, чёрт возьми, хочет. А Рут лежала спокойно, распахнутая в этом своём опасном доверии, и от этого у Шоу сводило челюсть.
Рут даже не успела вдохнуть, как её снова вдавили в матрас — тяжело, всем телом, так, что воздух выбило из лёгких. Вес Шоу был не про секс. Он был про давление. Про ты никуда не денешься. Рут простонала — коротко, хрипло.
Руки Шоу были грубые. Она сорвала с Рут халат, не глядя, как мусор. Ткань полетела на пол. Она быстро схватила с прикроватного ящика ножницы, что вызвало неконтролируемую волну желания между ног Рут, и разрезала её лифчик ровно по центру, чтобы как можно скорее получить к ней полный доступ. Улыбка Шоу была похожа на что-то слишком опасное, чтобы подбирать термин. Она снова уткнулась в шею Рут, начала кусать её, целовать, зализывать укус, пока руки опускались к нижнему белью. И почти за секунду ножницы справились и тут. Остатки одежды улетели куда-то в сторону. Колено вклинилось между бёдер — нагло, бесстыдно. Пальцы впились в кожу так, что утром останутся следы.
Рут не отстранилась. Она раскрылась. Не потому что поддалась. А потому что хотела быть взятой именно так. Дрожащими руками она стягивала с Шоу ремень, затем джинсы с нижним бельём сразу, пока та истязала её шею, запустив руку в волосы.
Шоу дышала тяжело. Не возбуждённо — зло. В голове у неё не было слов. Только обрывки мыслей: «Моя. Здесь. Не исчезнет. Не сегодня».
Когда с Шоу слетел последний элемент одежды, Рут выгнулась. Нарочно. Провоцируя. Прижимаясь к Шоу своим телом. Бери. Не останавливайся.
Шоу смотрела. И это было плохо. Потому что от этого у неё окончательно сорвало крышу. Она спукасалась от шеи Рут ниже, оставляя яркие отметины на ключицах, груди, животе. Зубы. Губы. Язык. След за следом, без ритма, без нежности, будто она оставляла на Рут доказательства своего присутствия.
Рут застонала громче, чем собиралась. Не красиво. Не контролируемо.
Чёрт.
Она запустила пальцы в её волосы, резко потянула на себя. Шоу зарычала. По-настоящему. Она последний раз двинула бедром между ног Рут и затем коленом развела её ноги. Всё происходило быстро. Сначала два, а потом три пальца Шоу быстро скользнули внутрь.
Рут вскрикнула и тут же прикусила губу. Не от боли. От того, как это было сделано. Шоу двигалась рвано. Не идеально. Не выверенно. Как человек, который не трахает сейчас, а удерживает. Каждое движение было злым, собственническим, будто она вбивала в Рут одно простое сообщение: «Ты здесь. Ты со мной. Ты никуда не исчезаешь».
Рут выгибалась навстречу, подставлялась, открывалась, позволяла. Самин накрыла её снова, прижала, заставив смотреть на себя. Глаза в глаза. Взгляд Шоу был диким. Тёмным. Потерянным. Рут смотрела и видела больше, чем когда-либо. Видела трещины. Видела страх. Видела то, что Шоу никогда не называла словами.
— Моя, — сорвалось у Шоу хрипло. Не громко. Почти стыдно.
Рут улыбнулась. Не насмешливо. Мягко. И прошептала:
— Да.
И Шоу сорвалась окончательно. Ритм сбился. Движения стали глубже, грубее. Её пальцы двигались жёстко. Не проверяя реакцию. Не осторожно. Внутри Рут было горячо, тесно, слишком правильно — и Шоу зарычала от этого ощущения, от того, что тело Рут отвечает, принимает, не отталкивает. Рут уже перестала сдерживаться — громко стонала, царапалась, кусала её плечо, будто хотела оставить себя на ней тоже.
Чтобы ты не смогла сделать вид, что ничего не было.
Шоу на секунду закрыла глаза, не останавливая движений между ног, надавливая ладонью на клитор.
— Не смей… — выдохнула она, — …трахаться с кем-то ещё.
Рут подняла бровь.
— Ревность тебе идёт.
Шоу резко и грубо двинулась внутри Рут, заставляя ту застонать.
— Я сказала не смей.
Рут не спорила. Она просто улыбнулась шире и прошептала, почти нежно:
— Я уже год сплю только с тобой, сладкая.
И Самин наклонилась к её шее. Снова оставляя следы. Сосала, втягивала кожу, сжимала зубами. Отметины тут будут яркие. Видимые. Неспрятанные. Шоу специально выбирала те места, где одежда не спасёт. Где их придётся носить.
Затем она отстранилась, заставив Рут резко выдохнуть, почувствовав пустоту внутри. Она встала с кровати. Молча. Без лишних слов. Рут не двигалась. Смотрела. Как человек, который знает, что следующая минута изменит весь ритм.
Шоу подошла к тумбочке. Открыла её. Нашла то, что искала — нежно-жестокий ответ на доверие. Рут наблюдала, и с её лица исчезли даже остатки усмешки. Только внимание. Глубокое. Оголённое.
Шоу вернулась на кровать, села на колени. Вся в темноте, напряжении и команде “не дышать”.
— Раздвинь ноги, — приказала она тихо.
Рут сделала это. Без комментариев. Без “умных” слов.
Она наклонилась. Провела ладонью по внутренней стороне бедра Рут — медленно, чтобы каждая клетка запомнила её вес. Рут чуть приподнялась навстречу, дыхание тёплое, влажное, почти невинное — если бы не её глаза. Если бы не эта улыбка, в которой читалось: «Я знала, что ты сорвёшься».
Шоу провела ладонью по её талии, грубо, уверенно, как будто стирала границы. Она придвинулась ближе, проводя кончиком страпона по влагалищу Рут, собирая смазку. И потом резко вошла. До упора. Рут глубоко простонала, резко выгнулась, раздвинула ноги ещё шире, схватила Самин за волосы и притянула к себе. Она обхватила её талию ногами, прижимая ближе, пытаясь получить её полностью.
Шоу вбивалась в неё, как наказание и одновременно утешение. Её руки были везде одновременно: на бёдрах, на талии, на плечах, фиксируя, раздвигая, направляя. Не лаская — ставя. Как будто тело Рут было чем-то, что нужно правильно расположить, чтобы оно больше не выскальзывало из-под контроля. И Рут… Рут больше не говорила. Она стонала. Срываясь. Глубоко. Слабо. Снова поднимая бёдра навстречу. Сама.
В комнате было душно, влажно, пахло телом, потом, яростью. Шоу была на пределе. Пот стекал по позвоночнику, по животу, по вискам. Дыхание сорванное, грубое. Сердце било слишком быстро.
Рут дрожала, подаваясь навстречу. Щёки горели, глаза не фокусировались. Губы приоткрыты — ей было всё равно, как это выглядит. Всё, что имело значение — Шоу. Сейчас. Здесь. В ней. Над ней. На ней.
Шоу не замедлялась. Она давила. Бёдрами. Ладонями. Всем телом — как будто если прижмёт Рут достаточно сильно, та не сможет исчезнуть даже теоретически.
Матрас скрипнул под резким толчком. Рут выдохнула громко, неприлично, и тут же выгнулась навстречу рефлексом, телом, без разрешения разума.
Шоу чувствовала, как Рут подаётся сама, как раскрывается не потому что “её взяли”, а потому что она хочет быть взятой именно так — грубо, без слов, без дистанции.
Шоу схватила Рут за бёдра и потянула на себя, меняя угол, заставляя её вскрикнуть снова — уже от ощущения, от резкости, от того, как сильно это било в тело. Рут выгнулась, рот приоткрылся, дыхание сбилось окончательно.
Боже. Вот оно. Не контроль. Честность через грубость.
Она прошептала что‑то бессвязное — не слова, а звуки — и это было хуже любых признаний. Шоу двигалась быстрее. Глубже. Грязнее. Кровать билась о стену. Дыхание стало рваным. Пот выступал на коже. Рут чувствовала, как Шоу теряет контроль — не опасно, не страшно, а именно так, как она хотела. Как человек, который слишком долго держался. Наконец-то.
Рут притянула её ближе и выдохнула ей в ухо, почти шёпотом, но так, чтобы Шоу услышала:
— Не отпускай.
И это был спусковой крючок. Шоу прижала её всем телом, зафиксировала, двигаясь так, будто больше никогда не собирается быть осторожной. Рут выгибалась, стонала, принимала, сжималась вокруг неё. Это было громко. Грубо. Честно.
— Не останавливайся, — сорвалось у неё снова.
Шоу услышала это как разрешение. И стало хуже. Она схватила Рут за шею уверенно, жёстко, не перекрывая дыхание, а контролируя его. Ладонь лёгла именно так, как Рут любила. Рут сразу же обхватила эту руку, сама, без подсказки, будто показывая: «Вот здесь, да, так».
Шоу застонала низко, почти зло. Рут выгнулась под её рукой, распахнулась, полностью, бесстыдно, позволяя Шоу делать с собой всё, что та хочет. И Шоу делала. Переворачивала, тянула, разводила шире, чем «удобно», чем «прилично», чем «разумно». Слишком широко. Слишком откровенно. Слишком моё.
Мысль била в голову и уже не отпускала:
Только я. Только я имею право видеть её такой. Только я.
От этого у Шоу поехала крыша. Она двигалась резко, почти яростно, будто пыталась вбить эту мысль в обе их головы сразу. Дыхание Рут рвалось, тело плавилось под напором, она цеплялась за Шоу, как за единственное, что держит её в реальности.
— Ещё, — выдохнула она, почти умоляя. Не стыдясь. Не играя. — Пожалуйста… ещё.
Шоу стиснула зубы.
Чёрт. Ты даже не понимаешь, что делаешь со мной.
Она не остановилась. Не замедлилась. Только усилила давление, разводя бёдра ещё шире, заставляя Рут принимать всё без остатка.
Рут дрожала. Не от слабости — от переполненности. От того, что её наконец взяли всерьёз. Не как временное развлечение. А как человека, которого не собираются отпускать.
Шоу чувствовала, как её саму накрывает. Не волной удовольствия, скорее волной осознания. Что это больше, чем она планировала. Глубже. Опаснее. Что теперь уже нельзя сказать, что это было ошибкой.
Оргазм сорвал крышу неожиданно. У обеих. Шоу застонала. Слова потерялись. Только глухой рык. Она осталась внутри, уткнувшись в шею Рут, прижавшись так сильно, что воздух у Рут вышибло. Рут кончила тоже — резко, жадно, с шипением, с конвульсией тела, с ногтями, впившимися в спину Шоу. Никакой красоты. Только тяжесть и правда.
Шоу ещё оставалась в ней. Долго. Специально. Рут не просила выйти. Она хотела именно так. Чтобы ещё чувствовать внутри её, пульс, давление. Чтобы доказательство не исчезло.
Рут медленно выдохнула, устало, довольная, разбитая.
— Теперь… — прошептала она едва слышно, — …ты меня не отпустишь.
Шоу не ответила сразу. Потому что ответ был слишком настоящим.
