Jedem das Seine

– Яр… Ярослав! За теребящую руку хватает чужая, в абсолютной темноте нет ни тел, ни лиц, но тот спит с самого краю всегда, так что ошибки быть не может. – Хули надо? – Рычащий шепот в ответ. – Сказал же, завтра спрошу, не ходили они сегодня… – Да я это. – Штирлиц так же шепотом отвечает. – И не ругайся. – Макс? – Я. Йод есть? Нары скрипят, когда Ярослав переносит вес на локоть. Штирлиц держит руку на чужом плече, чтобы не потерять его в темноте, поэтому любое чужое движение чувствует, как свое. Конечно, йод – не то, что обычно можно просто попросить, но Яр из их компании, и Штирлица в нее принимал далекие четыре года назад. Шутливо величают себя “Клубом поэтов”, потому что изначально, если судить по рассказам, подружились именно на почве того, что все интересовались поэзией, а Мишка – вроде он – никак не мог вспомнить какую-то строчку. Вспоминали три дня и все вместе, так и не вспомнили, но общение заладилось. Штирлиц к ним присоединился только через два года после основания клуба, а сейчас из старожилов остался лишь он, Ярослав и Дурсун. Зато пришли новые – вот, Богдан умный парень… – А я знаю, что ты, ты у нас один говоришь, чтоб не ругались… – В руку ложится баночка. – Сам дотянешься? Или спина? – Дотянусь. Штирлиц, сжав зубы и жмурясь, смазывает укус смоченным пальцем. Боль взбрыкивает, встает на дыбы – но того и надо, если щиплет, значит работает. Бутылек качует обратно в требовательно протянутую ладонь. – Спасибо, спас. – Утром расскажешь, что такое. – Ярослав опускается обратно, и снова скрипят нары. – Спать иди. Утром, разумеется, никому не до того, построение сменилось раздачей пайки, а раздача пайки – рассадкой по машинам, потому что ехать до дороги полчаса, а идти – три. Все обычно, все точно так же, как было каждый день до этого, разве что во время построения и переклички теперь Шелленберг, пришедший вовремя, оглядывает их на плаце, и, пялясь прямо перед собой, как следует на утреннем построении, Штирлиц краем глаза видит, как задерживается на нем чужой взгляд и как губы шевелятся вопросом стоящему рядом старшему офицеру, и тот отвечает что-то. Стоящие ближе всех наверняка услышали, но среди них знакомых нет. И только после рассадки в уже тронувшемся автомобиле сидящий рядом Богдан спрашивает, перекрикивая мотор, прямо в ухо: – У кого из нашего руководства бешенство? – Чужая рука дергает за рубашку, перекашивая ее на другую сторону. А ведь и не заметил, как сползла, обнажая укус. – А тебя сильно волнует? – Попасться ему не хочу. – Не попадешься. На то, чтобы понять его слова, у парня уходит три секунды от силы. Сообразительный он, иногда даже слишком. – Что хотел хоть? – Как будто я понял. – Штирлиц морщится. – Покусал и отпустил. Богдан присвистывает. – Он что, педик? Последние десять лет им был точно, но этого Штирлиц не говорит. – Может, и педик. Я почем знаю? Что, специалистом считаешь? Богдан выкашливает из себя смех, на этом разговор исчерпан. Дурсун – неоценимая помощь и причина многих бессонных ночей Штирлица. Он не верил здешнему пропагандистскому радио и газетам, которые разносили каждую неделю, поэтому, когда начали говорить о “зверствах советских военных” и “лагерях ужаса” на Колыме и Соловках, он пропускал это мимо ушей. Да и глупо это было бы: читать, сидя здесь, о лагерях, бывших на родине, и верить еще в то, что там было хуже. А Дурсун стал проблемой, потому что ему верить приходилось. Переехавший получать второе высшее образование в Москву, он, по собственному рассказу, через три месяца загремел в тюрьму, а оттуда – на Соловки через еще пять. Говорил, что за некий “Троцкизм”, о котором Штирлиц и не слышал никогда, а услышав, понял, что подходит по всем пунктам. Он радовался, как ребенок, читая эти статьи в газетах, торжествуя, что наконец заговорили об этом, и этим раздражал немыслимо. Но он – один из троих людей в бараке и единственный близкий товарищ, кто знает, как вскрыть мертвеца и вытащить съедобную печень, и это факт, с которым приходится считаться: такому не учатся просто так. Штирлиц не стал бы есть это под дулом пистолета, но один единственный раз в жизни это Дурсуново знание спасло ему жизнь: когда валялся, почти мертвый от побоев – вроде бы, отказался что-то подписывать, уж и не вспомнит сейчас – тот давил ему в рот мясной сок и кормил маленькими кусочками, пережевывая их и размешивая в воде. И, когда Штирлиц узнал, держал его крепко на нарах и закрыл рот ладонью, и глаза у него были страшные: – Блеванешь – снова жрать заставлю! Штирлиц не блеванул. Мясо вернуло его к жизни, и это было для него страшнее всего другого. И ему пришлось верить на слово, когда тот говорил, глядя в глаза, тихим речитативом: “Мы так зиму прожили, понял, блять? Тебе оно может и мерзко, только мне поебать глубочайше, ты, сучья морда, мне живым нужен, а это харча, и получше баланды нашей к жизни возвращает, а жмурикам поебать уже, куда их печень пойдет.” Дурсуну было бесполезно говорить не ругаться, но Штирлиц все же делал это, вздыхая. А тот смеялся: сам лингвист, и феню воспринимал разве что как удобный межъязыковой диалект, носителем которого стал в тюрьме и Соловках за семь лет жизни там. Срока здесь ему не накинули, и он досиживал сейчас последние три года. “Выйду – опять посадят, ну может в гетто отправят – я ж не ариец.” – Он пожимал неизменно плечами. – “Когда выйду, нажрусь хорошенько и с моста брошусь. Умереть все же надо свободным человеком.” А здесь он жил, чтобы помогать другим. И сейчас, увидев укус, придирчиво разглядывает его, растянув кожу в стороны пальцами и пережевывая солому с нар. – Хуево. – Выносит вердикт. – Человеческий укус самый опасный, знал? У нас в слюне чего только нет. – И что делать прикажешь? – Штирлиц вздыхает. – Лечь и помереть? Дурсун задумывается, сглатывает солому. Видно, как она прокатывается вниз по тощему темному горлу. Вот его укус точно опасен – практически ядовит из-за всего, что можно у него во рту найти. – Для начала – я тебя сейчас еще раз продезинфицирую, в больничке у наших на мази все, йода с них не убудет, а потом… – Он шевелит губой недовольно. – Молиться, вообще-то, чтобы не было последствий. И антибиотики тебе с форточки мазнуть надо будет, вот что. – Где ты их находить собираешься? – Штирлиц морщится, но плечо под ватку с йодом подставляет. И откуда у него вата?... Вроде, неделю достать не могут уже. – Да и температуры у меня нет. – Так это потом. – Движением фокусника из-за пазухи Дурсун вытягивает пластырь. Приспосабливает поверх ватки, приклеивая ее, и наливает сверху еще йода. – Если подскочит, сразу говори. Канал есть, конечно, но с воли их быстро не притащат. Это день, два – может, больше, бог его знает. – Скажу. – Штирлиц кивает. – Обязательно скажу. – Первый! Твоя очередь ведро нести! – крик от двери. Ведра у них два – параша и питьевое – и тех, кто принимает в потемках одно за другое, готовы бывают четвертовать на месте. Питьевое заполняют два раза в день по приказу старосты, этот процесс и контролирующего. В бараке около пятидесяти человек – привозят новых, умирают старые – способных ходить из них обычно около сорока. И хоть в лепешку разбейся, но в свою очередь ведро потащишь. Хоть за час, а пронести десять метров от умывальников его нужно, если сказали. Но никто почти не жалуется: раз в двадцать дней напрячься, пусть и сильно, зато в бараке есть всегда вода – выпить глоток и промыть раны. В свои котелки набирать ее из ведра нельзя, только пить из горсти, поэтому кончается она медленно, и на день двух ведер почти хватает. – Давай вместе пойдем, вот что. – Дурсун поднимается одновременно с ним. – Когда ты начал заниматься благотворительностью? – Прямо сейчас. Побазарить стоит без лишних ушей. – Ну так? Они вместе смотрят, как тонкая струйка воды с грохотом бьется о тонкое дно листового металла. Пятнадцать минут, в которые нельзя отходить, чтобы не украли ведро – хорошее время для разговора. Дурсун серьезен, густые брови сошлись над переносицей. Подбирает, кажется, слова. – Я не знаю, где ты работал. – Говорит медленно и с осторожностью. – И кем ты был. Значения это для меня не имеет. Но… – Что рассказал Богдан? – Ебучку схлопни. – Дурсун огрызается. И продолжает так же медленно. – Не знаю… Даже немец ты или русский – и того мне не известно. Но ты мне сейчас возьмешь. – Он смотрит очень спокойно Штирлицу в глаза. – И расскажешь, как на духу и в деталях, что случилось за твою встречу с пять минут назад бригадефюрером Третьего Рейха. Ты меня понимаешь? Штирлиц его отлично понимает. Ярослав и не спросит, Богдан отвяжется, если отказать твердо, Рафал надоест, но безвреден… А Дурсун его из-под земли достанет. Он всегда получает то, что хочет, будь то хлеб или информация, мытьем или катаньем, только друзей не трогает. Но не хочется проверять, станет ли Штирлиц первым исключением. Да и должен к тому же – за бинт и вату. Попросил помощи – готовься оплачивать, хоть бы и честным рассказом. – После ведра. – Он мотает головой. – У стены поговорим. Дурсун мрачнеет еще сильнее, но не уходит и несет ведро добрую четверть пути – последнюю. Фиксирует таким образом: теперь Штирлиц ему должен еще и за это. У стены – это у той, которая заросла хмелем, из которого не раз и не два заключенные пытались варить что-то, но безуспешно. Между ней и забором нет ничего, кроме узкой полоски вытоптанной земли, где тихо и нет лишних ушей. Здесь не идет торга, потому что нет людей, здесь почти не срут, потому что туалеты с другой стороны и не слишком далеко, здесь есть только промозглый ветер, хмель и запах мочи. Все-таки нассал кто-то. Дурсун выслушивает его рассказ сосредоточено и не перебивая, не задавая ни единого вопроса, кроме редкого “Подробнее”. Переживать это было неприятно, а говорить – и того хуже. Штирлиц ужасно чувствует себя, когда говорит о мытье рук, а потом вине, потому что знает, как велика бывает человеческая зависть и как бы завидовал он сам, даже если бы боролся с этим чувством, даже понимая, что такое внимание – это не везение. Но Дурсун молчит, если и завидуя, то никак этого не выражая. Он думает с минуту после рассказа, и только после этого начинает говорить. – То, что ты сейчас описал – это очень неплохо. Это, более того, хорошо, это почти мазь. Как думаешь, бульза он?... – Кто? Говори ты по-человечески, умеешь ведь. – Гомосексуалист. Занимающий преимущественно активную роль. Штирлиц вздрагивает. Ему не нравится то, куда это идет. – Да. Не думаю, а знаю. Но слово кому скажешь… – Мне это выгодно не было и не будет. Друзей не кидают. – Дурсун все так же не шевелится, только смотрит в сумерки перед собой огромными на тощем лице глазами. Белки глаз у него большие и яркие из-за темной кожи, а радужки почти черные, и взгляд от этого до жути выразительный. Штирлиц, будь возможность, нарисовал бы его в первую очередь из всех. Его – и этот лес за забором в голубоватых сумерках. – А лечь ты под него сможешь? Штирлиц мотает головой. – Нет. – Я твою гордость… – Не в ней дело. Я ему просто нужен не за этим. – Он действительно старательно вспоминает чужое поведение, пытается понять, будет ли это хорошей идеей. Разглядывает модельку этого нового Вальтера в голове со всех сторон, осматривает. – Не сработает. Черт знает, почему, но готов ставить хлеб: соблазнение все сейчас испортит. И рисковать я не готов. Дурсун смотрит с сомнением, приподняв густые темные брови. – Это с чего ты так решил? – Три полных года я здесь провел, верно? – Штирлиц перебирает задумчиво и возбуждено пальцами. Ему давно не приходилось думать так много, это действует подобно кофеину. – До этого пять лет я провел рядом с ним, и три из них в постели. Если сейчас сразу покажу, что готов под него лечь, он увидит, что я сломался, и просто потеряет интерес. Понимаешь? – Хочет тебя добиться. – Если вообще хочет чего-то со мной интимного плана. – Штирлиц выразительно оглядывает себя с головы до ног: обтянутый кожей скелет, запястье можно обхватить пальцами. Единственное, что в нем осталось от себя прежнего – широкие плечи, не усохшие и мешающие спать соседям. – Я в этом сомневаюсь. – А ты не сомневайся. – Дурсун смотрит на него своими огромными глазами и кивает задумчиво. – Людей просто так в кровь не кусают.