Jedem das Seine

Медленно хромая к лагерю – снова разболелась нога – Штирлиц смотрит, не отрываясь, на проволоку. Несколько тысяч вольт, смерть мгновенная, почти не больно. Так многие делают, он видел: бросаются на нее. Секунда судорог, человек опадает на землю и больше не шевелится. Он может прямо сейчас просто подбежать к ней и прыгнуть – ребята на вышках ничего сделать не успеют, а встречающий его у ворот не посмеет дернуться следом: вдруг случайно затормозит слишком поздно? Штирлиц может сейчас сделать это, и не придется больше ничего чувствовать. Ничего не будет, даже пустоты, потому что пустота – существует, а за смертью нет ничего. Человеческий разум не в силах вообразить такого – оно, наверное, и к лучшему. “Ничего” кажется сейчас раем. Долгожданным отдыхом. Просто несколько секунд перетерпеть… Но не сейчас. Завтра. Если будет все еще хотеть убить себя завтра, то сделает это. Сейчас нужно дожить до завтра – хотя бы ради следующего заката. Штирлиц проходит по дороге ко входу, и к нему тут же взметаются два луча прожекторов с вышек. Он сощуривает глаза, заслезившиеся от яркого света, но тот уже исчез. Свист. – Э, твой? – С левой вышки. – Мой! – Снизу. От тени у ворот отделяется силуэт, вблизи оказывающийся эсэсовцем, сонным и злым. – Ну?! Пошел, блять! Штирлиц и так идет, его ведут по главному плацу и дороге между бараков. Топ-топ. Тук-ту?... Он уже думал об этом. Эсэсовец открывает барак – замок большой, амбарный, а не врезанный в дверь – и толкает Штирлица вовнутрь ударом приклада в плечо. Тот падает и остается лежать, не поднимаясь. Закрывается дверь. Он знал, лежа у Вальтера, что ему станет больно позже. Идя к лагерю – точно понимал, что позже. Завтра. Послезавтра. Через несколько недель. А лучше – никогда этого не почувствовать, отказаться принимать то, что это случилось, вовсе. Просто забыть, запереть внутри так глубоко, чтобы у себя самого не вышло достать никогда в жизни. Штирлиц даже пытается сделать это, делает все возможное для того, чтобы успокоиться и перестать чувствовать. Запрещает себе эмоции напрямую и четко. Он не имеет права… Из-за такого-то? Конечно, не имеет, это просто глупо, это даже не побои, это даже не ожоги, это почти что не больно. Штирлиц сидит в темноте, прижав к груди колени, и борется с собственным телом и разумом. Тело – трясет мелкой дрожью, знобит, тошнота подкатывает к самому горлу, такое чувство, что шевельнется – и попрощается с ужином, и каждый медленный вдох через нос опускается в легкие ощутимым, ледяным, словно бетонным воздухом. Тело чешется, тело болит, на теле остались следы: он чувствует до сих пор тепло чужих прикосновений, их эхо на коже. Хочет стереть ногтями, как грязь, как деготь, но не шевелится, боясь рвоты. Разум – кричит. Штирлиц слышит оглушающе громкий крик внутри, голова раскалывается от этого: истеричного, испуганного, полного боли воя подростка. “И почему подросток?” – думает какая-то его часть, вяло и как будто сонно, оцепенело наблюдая за собственной паникой – “Одумайся, Максим, тебе уже не двадцать…” Разум молит этим криком, чтобы прекратилось, чтобы ушло, просит, глотая слезы, Штирлица – “Ты же взрослый, да?! Ты взрослый, останови это! Ты умеешь, ты же знаешь, что делать!”. Дело лишь в том, что Штирлиц не знает. Этот крик оглушает его, едва позволяя думать и стирая все другие мысли, заставляет глаза слезиться, а челюсти – сжиматься до боли, чтобы не застонать, не заплакать вслух. Потому что ему нужно успокоиться. Штирлиц медленно, очень осторожно тянется к шее, одному из тех мест, которых касались чужие зубы. Скребет ногтями. Его все-таки дергает: тело напряженно выгибается, и Штирлиц едва успевает добраться единственным рывком – по спящим телам, кажется – до ведра. Все-таки выворачивает. Первый раз, а потом, через несколько секунд, и второй тоже – время на передышку, десяток секунд напряженной тишины ожидания и крика агонии в голове – и третий. Только когда внутри не остается совершенно ничего – ни привкуса сигареты, перебитого желчью, ни вина, вышедшего вместе с ней – Штирлиц с тихим стоном, словно боли, опадает на пол. И почему-то становится только хуже. Ему нужно просто пережить это. “Зачем?..” Неожиданный вопрос в голове заставляет даже дрожь уйти на секунду. Как это – зачем? “Скажи, зачем тебе переживать это. Зачем тебе сейчас жить? Ничего не изменится и не станет лучше, так чего ты ждешь? Впереди есть только страдание, и ты это знаешь не хуже других. Ради родных? Они никогда не узнают, что ты мертв. Ради страны? Ты больше ничего не сделаешь для нее. Ради других здесь? Они справлялись и без тебя, и будут справляться. Ради…” – Тихий и спокойный голос Исаева. Штирлиц просит его заткнуться и заставить по возможности замолчать Всеволода – очень уж болит голова. Он понял, что имеется ввиду. – Дурсун. Дурсун!.. – Он трясет за плечо одного из лежащих на нарах второго этажа, очень надеясь, что это нужный человек. Он по-странному, неестественно прохладный. Не холодный – это не тело, Дурсун не имеет права стать телом именно сейчас, это будет слишком много, слишком… – Ты жмурика не тряси. – Сонный смеющийся шепот. – Он уже не проснется. Хули надо? – Слава богу. – С груди словно падает тяжелый камень. – Дурсун, дай стекло. – А тебе нахуя? – Вот надо. – Что, трахнул он тебя все-таки?... Ну держи, раз надо, только смотри у меня… – В руку ложится осколок. Штирлиц шепчет благодарность и встает, оперевшись на нары спиной прямо здесь: незачем отходить. На проволоку, балда, не решился, струсил, значит придется идти трудным путем. Оказывается почему-то почти не больно: в первую секунду даже не ясно, пошла ли кровь, только потом вдруг начинает жечь, и течет по запястью липкое и горячее тонкой струйкой, остывающей по пути. А когда прикасается на пробу пальцами, чувствует разошедшуюся кожу, похожую скорее на теплую резину. В голове наконец-то становится тихо, и ничего не остается, кроме звенящей тишины. Почти не больно: он проводит еще раз, и еще один, чувствуя одно лишь облегчение. Он может больше не испытывать боли. Имеет на это право, потому что не осталось никого, кто не справился бы без него, кому он был бы нужен. Облегчение просто невероятное: впервые он не чувствует на своих плечах груза ответственности за других, за их жизни, свободу и счастье. Он впервые по-настоящему волен делать то, что хочет, и делает эт… Шею дергает вверх вдруг и сразу, неожиданно, чьим-то сгибом локтя – до кашля, до хрипа. В первую секунду Штирлиц даже не понимает, что происходит, только через секунду осознает, словно протрезвев: его душат. А в ухо уже рык, шипение, громкий шепот: – А ну стекло дай, тварь ебаная, будешь у меня тут вены резать, не смей, собака, слышишь?! Стекло дай быстро, блять!... Штирлиц действует скорее по привычке, дергаясь вперед и нагибаясь движением из прошлой жизни, чтобы перекинуть противника через себя: мышечная память, а не понимание. И все происходит за секунды: он почему-то не перекидывает Дурсуна через себя, а как-то странно и нелепо стягивает с нар – и все же перекидывает – они валятся вместе на пол, неуклюже и вяло, и раздаются крики боли тех, кто спал на полу. Тех, в кого попала рука с зажатым в ней стеклом, колени, Дурсун – всем весом… А он, даже упав, не выпускает, выворачивается, наваливается – кажется, присоединилось еще несколько человек, просто недовольных потревоженным сном, да и бьют вслепую и без энтузиазма – рычит, навалившись всем телом на еще не порезанную руку, в которой зажато стекло. – Не смей, не смей, не смей, сука… – пальцы ползут по ней и нащупывают что-то на запястье, и вдруг жмут больно – до вскрика! – и ладонь раскрывается, тут же из нее исчезает осколок. – Отпусти. – Штирлиц рыкает, только сейчас найдя в себе дыхание. – Тебе-то что за дело?! Будь он здоров, будь у него те мышцы, что были всегда, он легко бы скинул прижавшего его к полу мужчину – ведь даже удается перевернуться на живот, пытаясь отползти, но руки хватают за запястья, заламывая их за спину – до стона боли – Дурсун с усилием садится, подтащив себя, прямо на его лопатки, если судить по звуку, то стягивает с себя одежду. – Правая, левая, обе? – Шепчет и, не дождавшись ответа, щупает руки сам, и прижимает ткань к ранам, навалившись, по ощущениям, всем телом. – Ну подумаешь, велика беда. – Рычит. – Вены-то зачем резать? – Да отпусти же ты меня… – Не отпущу, вот уж не надейся. Слышишь?! Ты просто так у меня не сдохнешь… Штирлиц сам не знает, засыпает он или теряет сознание.