Jedem das Seine

– Три дня, значит? – Может быть, два, может – один. Три дня – крайний срок, верно. – Ну-ну. – Парень задумчиво кивает. Он оказался тем, кого Штирлиц видел уже не несколько раз: Рафал звал его “Лебедем” или “Темой-лебедем”. Лет двадцать на вид, уже в татуировках – перешел сюда из детской колонии. Один из тех, кого можно назвать старшим товарищем Рафала, кем-то вроде названного брата. Это необычайное везение: есть шанс на то, что этот Лебедь не захочет заставлять его грустить убийством Штирлица. Потому что ситуация очень простая: Штирлиц не сделал то, чего от него потребовал уголовник. А выхода из этой ситуации в норме два: первый – его просто изобьют в назидание другим, второй – его убьют здесь и сейчас. Потому что если на эсэсовцев Шелленберг имеет влияние, то на уголовников – почти что нет. Вину за убийство эти люди могут свалить на того, кто им мешает или неприятен, как и большинство общих барачных наказаний: заставить работать сверхурочно политических заключенных под угрозой смерти, намного худшей, чем повешение. Единственный способ по-настоящему наказать их – это прицельно убить пять или шесть человек из них, кто выглядит лучше других или имеет соответствующие татуировки – хотя это только для тех, кто знает их значения. Штирлиц их не знает и сомневается в том, что они известны Шелленбергу. Но таким образом Шелленберг наживет себе несколько десятков врагов из тех людей, которые могут подослать, подкупив или шантажируя, кого угодно. А это – дело крайне опасное. Но благодаря тому, что Рафал этому человеку близок, Штирлиц может рассчитывать на то, что ему сохранят жизнь. – А он не напиздел тебе – этот Шелленберг? – Я сказал, что выдам часть нужной ему информации только в тот момент, когда Рафал получит свою первую дозировку. А в дальнейшем… – А если он стопорнет лечение, получив инфу? Штирлиц глубоко вздыхает. – Не перебивайте, я как раз начинал говорить об этом. В дальнейшем я готов продолжать давать информацию только в том случае, если мальчик будет регулярно получать свои лекарства. Лебедь кивает. – Это славно. Это очень светлая идея… – Он кладет руку на плечо Штирлица, тот осторожно снимает ее. Лебедь кладет обратно – и сжимает предупреждающе. Наклоняется к самому уху. – А не заливаешь ли ты мне, товарищ фраер? – Говорит очень тихо. – Я не врал. Другой вопрос в том, не соврали ли по какой-то причине мне, а это будет ясно через три дня. – Это тоже крайне славно. – Рука сжимает крепче. Лебедь, даже будучи ниже его и уже в плечах, кажется сейчас человеком чудовищной силы: за ними двоими наблюдают сейчас несколько десятков пар глаз других, тех, кто готов наглядно продемонстрировать в любой момент, что будет с тем политзеком, кто посмеет победить уголовника в драке. – Но, понимаешь, меня терзают сомнения насчет этих трех дней… – Понимаю. И сделать с этим ничего не могу. Я знаю, что со мной будет, если он не получит лекарств. – Ты не знаешь. – Мягко, но очень настойчиво. – Ты в душе не ебешь, что с тобой будет, фраер ебаный, если не выполнишь, что тебе просили. Я же вежливо просил, да? – Да. – А ты, шпала, то ли действительно нихуя сделать не смог, то ли пиздишь мне как по писаному. – На покупку необходимо вре… – Я знаааю. – Лебедь растягивает, говорит сладко-сладко. Хлопает по плечу. – Не думай, что я не проникнулся всей сложностью твоего положения. Просто ты меня не очень хорошо понимаешь. – Рука качует на шею угрозой взять в захват, Лебедь чуть отстраняется. – Серый! – Гаркает на верхние этажи, где горит какой-то свет, совершенно не волнуясь о недовольстве спящих внизу. Они не будут высказываться уголовнику. – А Леха уже все? – Да не должен был. Его ж только вывели. – Скрипучий голос старика. – Вот и отлично. – Лебедь поворачивается со сладенькой улыбкой к Штирлицу. – Пойдем-ка наружу, попялишь зенки на то, что с братом пиздящим бывает. Штирлиц молча кивает, не спрашивая о замке: и правильно, тот валяется на земле снаружи, аккуратно снятый с петель. На улице по-ночному студено, и Лебедь дергает плечами, коротко фыркая от холода, но его рука только сжимает плечо еще крепче, прижимает ближе – то ли боится, что Штирлиц побежит, то ли согреться хочет, что намного вероятнее. – Понимаешь, Леха у нас всегда был человеком крайне… Самонадеянным. – Штирлиц видит, что они идут к небольшому складу, где хранят инструменты для работ, и на входе в который стоит человек – силуэт человека в форме. – Он однажды, как это водится за ним, самонадеянно решил играть с ребятами из охраны в карты – на деньги. – Лебедь посмеивается, пока они подходят все ближе. – И мало того, что он решил у них победить, так еще и нам, братьям своим, сказал, что проиграл все свои сбережения, и имел наглость просить делиться с ним из общака. Счастье, что парни из охраны его на месте не пришили, решили с нами поработать: так сказать, совместно… Гутен таг, хер Рольф. – Скалится стоящему. Штирлиц быстро оглядывает знаки отличия на форме: старшина, но незнакомый. – Это кто? – Тот спрашивает по-немецки. Из склада слышатся голоса. – Это… этот… – Лебедь щелкает пальцами. Смотрит озадаченно. Из склада раздается едва слышный, заглушенный чем-то крик. Штирлиц помогает: – Скажи, я переведу. – Давай. – Кивок. – Зритель, глянуть, че бывает с теми, кто пиздит много. Штирлиц переводит, позволяя себе небольшую обработку, чтобы фраза звучала менее вульгарно. Слышится новый крик – кажется, срывающийся в плач. Рольф удивленно оглядывает его. – Ты откуда такой взялся? Он бы тоже был удивлен такому чистому немецкому языку – без акцента – после русского. – Из Берлина, герр. – Ему не приходится врать. Рольф согласно мычит, удовлетворенный ответом, и поворачивается к Лебедю. – Под твою ответственность. И они входят на склад. Он дома, с Вальтером. Ничего с ним не случится и случиться не может, потому что Макс в Берлине вместе с ним, в своем доме, и гудит камин, а Вальтер стоит спиной к нему у окна и выбирает из пластинок ту, которая будет играть сегодня. Штирлиц предлагает Чайковского – это его голова, его реальность, он имеет здесь право распоряжаться любыми пластинками – Вальтер хмыкает, но ставит ее. Они вместе сидят на диване, слушая музыку – вернее, Штирлиц сидит, а Вальтер улегся на спину, положив голову ему на колени, и дает гладить свои волосы, и улыбка на его лице расслабленная и довольная, как у большого избалованного кота. “А вы знаете, Штирлиц, что Чайковский…”. “Разумеется.” – Он чешет чужую макушку – “А вы читали его письма к брату?”. “Нет. Еще нет.” “Крайне советую. Прекрасное чтиво, очаровательные описания его любовных похождений. Пишет в одном месте, что влюбился, как кошка…” Вальтер тихонько смеется и потягивается, елозя головой по его коленям. “Выдумываете?” “Чистая правда.” Штирлиц держит глаза закрытыми, вспоминает то, чего никогда не могло быть, чтобы только не думать о случившемся только что – и о том, что это может, по-настоящему может случиться с ним. Он лежит совершенно неподвижно, зная, что вряд ли сумеет сегодня ночью уснуть. Здесь потерял к собственному сожалению один из самых полезных своих навыков: приказывать себе засыпать и просыпаться. Организм взял верх над ним, стал чем-то, с чем необходимо считаться. Организм – включая такой своенравный орган, как головной мозг и мышление внутри него. Собственные мысли неподвластны: Лебедь, выводящий его после окончания р а з в л е ч е н и я и хлопающий по плечу (“Что, обосрался? А потому что нехуй лапшевать, дружочек. Понял? Выясним через… Как там ты пизданул? Три дня? Ну вот через три дня выясним, будет ли тебе за пиздеж такое веселье.”), знакомые лица – он видел и капо, и солдат из эсэсовцев, и уголовников из их барака… А ведь эти люди проснутся на следующий день и продолжат жить, как ни в чем не бывало. Эти люди, у которых есть власть над любым из политических заключенных на свое усмотрение, способны на подобное – об этом страшно думать. Ведь только странные блатные понятия чести и отсутствие банально с к у к и не позволяют им проводить такое куда чаще. А может быть, и проводят? Штирлиц почти не дышит. Ему хочется сейчас быть очень тихим, очень незаметным, спрятаться среди лежащих тесным рядком на нарах одинаковых людей, оказаться всего лишь одним из многих, обезличенным человеком без личности и судьбы – укрыться от тех, кто спит на верхних нарах. Приходится заставлять себя думать о другом. От страха недолго и с ума сойти, а этого он себе позволить не может. Он вспоминает, фантазирует, генерирует цепочки событий, которых никогда не существовало, надеясь уснуть. Но в голову лезут ц в е т а. Он редко испытывал такое в своей жизни – когда происходящее вокруг раскладывается на цвета, фигуры и звуки, и вдруг все кажется искусственным, неестественно детальным, слишком настоящим для того, чтобы быть правдой. Смешанная с фекалиями и ярко-рыжая от этого, с темными вкраплениями, рвота, ярко-пунцовые фаланги пальцев, вывернутые под невозможными углами, белое, как полотно, испуганное до ж и в о т н о г о лицо, темные лагерные ботинки и ярко-алый язык, прижимающийся к ним, остающиеся на грязи дорожки кровавой слюны, бесконечное, сбивчивое, плачущее “пожалуйста”... Что, если антибиотики не окажутся вовремя в больнице? Что будет, если через три дня к Штирлицу подойдет Лебедь и так же, как сегодня, крепко возьмет за плечо, и поведет его т у д а?... В гестапо творились ужасные вещи. Страшные вещи. Там Штирлица научили кричать, а потом и плакать от боли. Там его научили бояться поворота ключа в замке так, как он никогда не умел бояться даже смерти. Но есть одно “но”, всего лишь одно: там его пытали. Над ним не и з д е в а л и с ь. Он не может заснуть ни в эту ночь, ни в две последующих, и едва держится на ногах днем. А на третий день к нему подходит вечером Лебедь и хлопает с улыбкой по плечу, протягивая исчезнувшую пять дней назад миску.