Jedem das Seine

Штирлиц никогда не думал, что ему может стать еще хуже возвращаться домой – “В барак.” – его поправляет мысленно Исаев. – “В барак, не сходи с ума.” Пусть в барак – полемика, проблемы это не решает. Благодаря Рафалу, ему единственному, их маленький клуб не трогали уголовники, Штирлицу удалось заставить себя забыть об их существовании, воспринимать их разговоры, игры и драки фоновым шумом, не имеющим для него, политического, значения. Но теперь, когда они напомнили о своем существовании – открыто, демонстрацией, так, чтобы он точно запомнил и понял – снова фоновым шумом они никак не становятся. Теперь постоянно на периферии зрения о н и – гранатой, лежащей на полке в доме. Взорвется ли она? Не должна. Но есть ли гарантии того, что не взлетит на воздух в любую секунду эта комната? Этой гарантии нет и быть не может, когда на полке лежит граната. Это не бикфордов шнур, уже подожженный, это не растяжка, на которую можно не наступить, это не умело расставленная ловушка специально для него. Это соседство с группой людей, способных убить его и готовых на это в любое мгновение. Не больше и не меньше. Однажды Кентавр – один из них – проиграл все, что имел, в карты другому. Штирлиц помнит, как тот обвел взглядом барак и выцепил из него одного из политических, чьего имени Штирлиц так и не узнал. У парня была всегда при себе присланная ему снаружи, с воли, фотография жены. Кентавр сказал ему отдать фотографию. Тот сказал: только через его труп. Трупом его Кентавр сделал за следующие шесть секунд. Две – на то, чтобы вошла в печень заточка. Четыре – на предсмертные судороги на полу. Фотографию Кентавр проиграл через семь минут и тридцать две секунды. – Зачем? – Штирлиц спросил очень тихо у Дурсуна, тоже наблюдавшего за этим. Тот непонимающе поглядел в ответ: – Что – зачем? Замокрили? Чтобы фотографию взять… – Нет. Фотография им зачем?.. Дурсун посмотрел на него с нежной и растроганной улыбкой, словно на маленького мальчика, спросившего, зачем люди делают друг другу “ай”. – Балду гонять… – Дурсун. – Что? – Я не знаю вашего языка. На него снова посмотрели, как на ребенка. – Мастурбировать, милый мой. Знаешь это слово? И Штирлицу стало вдруг в тот момент так невероятно тошно, так мерзко от этого места и этих людей, так невыносимо быть здесь, рядом с ними!.. Хотелось бежать отсюда, хотелось уничтожить – себя, их, не важно – хотелось, чтобы все это вдруг исчезло… И все, что он сделал – отошел ненадолго в угол с доходягами, где сидел, прикрыв глаза и переживая эту жгучую ненависть и отвращение. Он с тех пор старался как можно чаще вызывать в голове образ Сашеньки, говорить с ней в полусне: пусть сам почти позабыл, зато она никогда не сможет достаться э т и м. Это стало еще одним его утешением здесь: каждая из его тайн умрет вместе с ним, все сокровенное, что есть в душе, останется его, личным, не замаранным. А потом пришел Шелленберг. И сказал про Всеволода: “А я достану…” И встал на Сашенькино место, заняв его, будто оно всегда одному ему и принадлежало. Штирлиц лежит, сжатый с двух сторон телами – костями – своих соседей, и сон не идет к нему. Он думает о том, что действительно с э т и м и сейчас находится в одном месте, в одной комнате. Он много их изучал, много пытался понять за прошедшее время – чтобы научиться принимать или что-то подобное. Но понял, что есть грань, которую приходится провести здесь: этих людей он понять не может и, более того, совершенно не хочет. Не бывало такой народности, такой культуры, которая у него сразу вызвала бы такое отторжение, как блатные здесь, всегда удавалось найти хотя бы что-то хорошее, что-то приятное и человеческое в людях. Но не сейчас. “А это ведь действительно другая культура. Свой язык – диалект, нужно быть точнее в своих словах – свои традиции и обычаи, свои законы. Такое государство в государстве, разбросанное и разбитое по лагерям, тюрьмам и воле… Как же жутко: столько подобных людей живут свободно годами и десятилетиями. Убивают, грабят, насилуют… Это ведь тоже часть их культуры. А сколько из них было освобождено из наших лагерей после победы Рейха, потому что они были нацистами?... Тоже в культуре: если обидели коммунисты, непременно нужно ровно обратное, обязательно – уничтожить любыми путями и средствами…” – Штирлиц вздыхает. Ребра постепенно заживают, он наконец может дышать почти без боли. – “Уничтожить… Это ты верно сказал. Уничтожить их, эту заразу, любым способом. Они ведь учат детей тому же, а культ силы, грубого физического насилия – это так просто, любой поймет; и он же дает самому глупому, самому жалкому, самому подлому власть. Страшную, кровавую власть – убийцам… Есть же люди – люди, а есть люди – животные, и винить их в этом никак нельзя, а уповать на волшебное перевоспитание не только глупо, но и опасно… Такое необходимо вырубать на корню. Чтобы полностью исчезла эта культура, опасная, жестокая: не отправлять блатных в тюрьмы, а сразу к стенке или на виселицу. Так переловить со временем всех, и мир станет чище и тише…” “А что?” – насмешливый молодой голос в голове – “Неплохая идея. Всех в печи, да? Каждого носителя этой культуры – ох, такой опасной, тянущей из государства деньги, культуры обманщиков, лжецов, садистов и убийц – в печь! Напомни, чем здесь занимаются?” Штирлиц вздыхает. Он имел в виду не это. Потому что есть… Взять, например, евреев. Просто люди, являющиеся чудовищами и виновниками всех бед лишь в громких лозунгах Геббельса. С блатными – другое. Это люди, действительно совершающие преступления, прямо здесь, на его глазах. Бесчеловечные, жестокие, не способные на исправление… “Но разве Мюллер не бессмертен?” – голос-воспоминание, что-то из бесконечно далекого прошлого – “Как бессмертен в этом мире сыск…” “Культура, порожденная ситуацией, не может исчезнуть, пока существует ситуация. Порожденная системой, она будет существовать всегда, в любой форме… Ведь Дурсун рассказывал: на Соловках во время войны все блатные разом стали нацистами, а здесь среди них с каждым годом все больше коммунистов и большевиков, пусть и извративших идеи Маркса и Ленина до неузнаваемости. Что не изменилось, так это все иное, кроме названия: так “нацисты” превратились в “коммунистов”. Потому что пока существуют лагеря и тюрьмы, будут живущие в них, и среди живущих будет торжествовать неизменно грубая сила и подлость, это жуткое сочетание, самое губительное из всех, но простое и действенное… И ведь нет, не существует по-настоящему системы без тюрем. А значит, Мюллер и впрямь бессмертен…” Штирлиц засыпает с липким, мерзким осадком на душе.