Jedem das Seine

Генрих рисует пейзаж, сидя за кухонным столом. Мама стоит у плиты, помешивая тушеные овощи с курицей на сковородке, за окном полупрозрачные вечерние сумерки – такие, какие бывают в чуть туманные дни, подернутые дымкой и донельзя мягкие. Он пытается передать это одним только простым карандашом и ни о чем больше не думать. Генриху страшно. Кем он станет, когда вырастет? Вырастет ли вовсе – или умрет раньше времени, расстрелянный или заморенный голодом в тюрьме, детской колонии или лагере? Родители часто говорят, что пока что Генриху рано волноваться об университете и тем более работе, но он не может перестать думать об этом. Он ведь не умеет работать, он не знает ни как быть хирургом, ни как быть разведчиком. А что, если он не сумеет обучиться этому правильно, так, как сумеют остальные? Что, если после обучения не сумеет найти работу? Он ведь не знает, как искать работу… Ее можно было бы найти через связи отца, но они теперь в опале – сумеет ли он помочь Генриху в поисках? А что, если отца больше не будет? Что, если сегодня, завтра, через неделю – он исчезнет? Сбежит или умрет. Генриху, как старшему, нужно будет вместе с матерью содержать младших – и снова искать работу. Кем он может сейчас работать, что он умеет? Помогать другим детям с домашними заданиями – умеет, так, он читал в книгах, делали в детстве многие из тех, кто лишался родителей… А будет ли он успевать делать свои домашние задания? Готовиться к университету? Приглядывать за младшими? Что, если он не сумеет поступить? Что, если он заработается и в семнадцать умрет от сердечного приступа? И ему, чтобы оставаться в себе, нужно будет пить первитин, как делает отец, иначе ни на что не будет сил. А он видел, как однажды отец пытался бросить и как у него не вышло, видел его ломку, видел, как тот бредил и трясся, согнувшись над унитазом, когда был передоз. Генрих не хочет становиться им… Но вот Штирлиц не употреблял первитина. А сумеет ли он стать таким же, как Штирлиц? У него нет такой силы воли и смелости, как у него. В нем нет этой глубокой искренней любви ко всему живому, которая питала Штирлица лучше кофеина и наркотиков, нет такого желания помочь и спасти. В душе Штирлица – пожар невероятной силы, подчиненный его воле, контролируемый ею. Пожар-факел, освещающий путь. Генрих сжимается на стуле и одной рукой прижимает к груди коленки, второй продолжая черкать. А внутри него только ледышка. У него нет того великого, ради чего он готов жить, как нет у отца. А у Штирлица всегда было. И что же с ним, с Генрихом, будет, если внутри него только лед? – Мам. – Генрих смотрит в доски стола. – Я очень боюсь будущего. Мама за его спиной вздыхает. – – Все боятся, солнышко мое. Но ты сделаешь все возможное, а оно само образуется. – Даже без отца? Мама кладет деревянную лопатку на подставку с тихим стуком и подходит к нему, обнимает со спины тепло и мягко – но это не вызывает в нем никаких эмоций, кроме грусти. – Будущего без Вальтера у нас не будет. Это я тебе обещаю. – А если он сбежит со Штирлицем? Или его убьют за связь? Мама мягко гладит его по плечу. Она кажется совсем чужой почему-то. Так же, как всегда. – Он так не сделает. Побег – это ужасный риск, а для того, чтобы быть пойманным, он теперь слишком умен. Он вынес свой урок и научился новому. Папа останется рядом, это я тебе гарантирую. Генрих подавляет разочарованный вздох, чтобы не обидеть маму, и только кивает. Она снова совершенно не понимает, о чем он говорит. – Схуя ли он здесь, блять?... – Дурсун шепчет сквозь зубы, глядя на уже уснувшего в объятьях Богдана Рафала. Штирлиц только молча пожимает плечами. Тот вернулся из больничного блока слишком рано – кажется, как только ему стало лучше, как только отступила болезнь. Он совсем не восстановился, только исхудал из-за болезни – казалось бы, куда сильнее. Только щеки красные, и цвет лица почему-то не по-болезненному живой. Вернулся сегодня днем, пришли – а он в бараке, спит на верхних нарах с теми из блатных, кто может позволить себе не ходить на работы. Проснулся, увидел их, слез поздороваться и обняться – и снова уснул, устав от движений. А завтра ему идти на работы… Это плохо, он не в том состоянии, чтобы сейчас работать. К Богдану подходит Лебедь. Тот только прижимает Рафала крепче к себе. – Да не сожру же я Орленка, не шугайся. – Ворчит Лебедь. – Буди его, по его расписанию жрать пора. И сдрисни отсюда, а то он делиться захочет, гуманист ебаный, я ж его знаю… И, когда Лебедь отводит в сторону Рафала, прогнав с нижних нар четверых людей из политических, чтобы мальчику было место посидеть, откуда-то вокруг них появляются еще четверо блатных из шестерок, садящихся вокруг – угроза не мальчику, но любому, решившему подойти близко. Штирлиц с удивлением наблюдает за тем, как из чужих карманов появляется пара вареных – поверить только, так вот откуда запах – картофелин, половина пайки их серого хлеба, горбушка белого – откуда только взяли – кусок вареного мяса – запах заставляет сглотнуть появившуюся во рту слюну – и то, во что он не может поверить: Лебедь вытягивает из кармана к о н ф е т у . Он поворачивается на Дурсуна, а тот оказался умнее: отвернулся раньше, не дразня себя. И откуда только достали мясо, белый хлеб и сладости? Хотя мясо – это ясное дело, собака… Но остальному откуда взяться? Сумели проникнуть на офицерскую кухню? Достали с воли? Если да, то за какие деньги? По цене нескольких конфет можно достать хлеба, картофеля, даже наверное можно было бы еще один кусок мяса – при желании… И вот чем объясняется румянец на щеках мальчика: это вовсе не последствия болезни, не лихорадка и температура. Это сегодня его, видимо, уже во второй раз сытно кормят… – Откуда у них такие богатства? – Штирлиц тихо осведомляется у Дурсуна. – Не знал, что у нас здесь шведский стол. – Не считай меня всезнающим. – Так же тихо в ответ. – Только б узнать, откуда мясо достали, что за канал… Если я отыщу, на твои деньги можно будет попробовать достать, только б не за золото продавалось, а за марки… Хотя и золото отыщу… Мяса только бы поесть, хоть попробовать… Дурсун тяжело вздыхает и отходит дальше. Штирлиц снова с уколом вины вспоминает о том, что у других здесь нет такой привилегии, как мясо. Он сам помнит, что чувствовал в первый раз, когда увидел его в доме Шелленбергов – только вот ему сразу разрешили его съесть. И сколько же силы нужно сейчас, чтобы быть Дурсуном, чтобы сделать над собой усилие и не смотреть, отойти, чтобы не дразнить себя и не усиливать боль в желудке, чтобы наедине с собой пережить тот бред и наваждение, которые возникают, когда при тебе кто-то ест мясо, белый хлеб и конфеты… Штирлиц никогда не думал, что будет благодарен блатным. Но сейчас он безумно рад тому, что они дают Рафалу то, что никто больше здесь дать не может. Да и не видел до того такого, чтобы даже сами блатные ели мясо… На следующий день Рафал на работах не появляется. И через день тоже. И даже через два его там не оказывается.