Jedem das Seine

Рафал выходит на работы только через неделю – видимо, все, что удалось выторговать уголовникам у эсэсовцев. И к этому моменту он выглядит совершенно живым: всю эту неделю весь барак наблюдал за тем, как каждый день мальчик помимо своей пайки и баланды три раза в день получал либо вареную картошку, либо морковь, белый хлеб и – по вечерам – небольшие куски мяса. За это время было два покушения: от запаха еды каждый день некоторые съезжали с катушек. После второго – когда бросившегося на них старика не просто пырнули, а забили со злости ногами и разбили в кашу голову о балку нар – попыток не было. А Рафал, посмотрев на тело, предложил Лебедю старика тоже сварить, раз он уже умер, и добавил, что умеет доставать из человека печень. Штирлиц в тот момент выразительно посмотрел на Дурсуна, а тот только плечами пожал, и потом объяснил, что мальчику могло вообще-то пригодиться. Но тело старика осталось нетронутым: Лебедь глянул его и сказал, что такое максимум на бульон и потроха, мяса почти нет. Потом, уже глубоко ночью, Штирлиц слышал, как тело вынесли наружу, а на утро заприметил в уголках губ Лебедя и нескольких других из блатных – тех, кто охранял Рафала, пока тот ел – засохшие следы крови. Его в тот раз замутило, и пришлось скорее отвернуться. Остальные, кажется, не заметили. Но, какой бы ценой это не случилось, теперь Рафал выглядит живым – впервые за все время их знакомства. У него даже появился намек на щеки, и для Штирлица нет большей радости, чем это. Он даже заставляет себя посмотреть иначе на уголовников: гадины, но мальчика сумели выходить. И Штирлиц заметил: не просто так, от балды, его зовут то Орленком, то Орликом: у Рафала в свои двенадцать лет есть кличка – как у всех других уголовников. И это печалит, но это приходится принять: пусть, если это единственный способ прожить хотя бы чуть дольше для этого мальчика. У него ведь здесь пожизненное. И хорошо, что на работах Рафал среди выравнивающих гравий: когда его насыпают из тачек на нужный кусок дороги, нужно, чтобы он лег равномерно, и тогда появляются те, кто раскидывают и разравнивают его. На лопату можно брать не очень много, есть возможность отдыхать, используя вместо лопаты ноги, пока не замечают, да и среди работающих здесь уголовников почти все находятся там из-за того, что работа простая, так что за парнем приглядывают, его не тронут. Но Штирлиц все равно поднимает голову каждый раз, когда слышит окрики с той стороны. Они редкие, но каждый дергает страхом: Рафал все же ослабший после болезни, вдруг оступится, сделает что-то не так?... Но раз за разом крики обращаются не к нему, и Штирлиц видит, как маленькая фигурка, спустя рукава и халтуря наравне с уголовниками – у них старательный труд не в почете – равняет камушки. Во время обеда он спокойно, чуть прищурив глаза, наблюдает за тем, как мельтешит вдалеке фигурка Рафала: у мальчика появились силы не только есть и лежать в заветный перерыв, но и исследовать мир вокруг себя, как подобает ребенку. Он проходит туда и сюда по камушкам, кое-где пиная их ногой, и с интересом отходит в сторону, к зелено, опускается, разглядывая что-то на земле: вероятно, желтенькие цветки мать-и-мачехи, растущей на обочине в тех местах, где еще не вытопта- Раздается окрик и выстрел. Смех. Штирлиц каменно, неподвижно наблюдает за тем, как сидящая на корточках фигурка медленно валится на бок. Несколько других фигурок – подскакивают, кричат. Рвут глотки испугом и злобой. Парочка бросается к упавшему. Они тянут к нему руки в трубах рукавов. Трясут, переворачивают. Раздается еще несколько выстрелов. Эти фигурки тоже падают. И другие – те, что начали кричать. Одна фигурка бросается к эсэсовцам, сжимая что-то в руке. Она тоже падает. Штирлиц не шевелится. Не дышит. Только смотрит на маленький, едва заметный отсюда, полосатый холмик уже замершего Рафала и на тела вокруг него. Ему д у р н о. Оказалось, что это оформили, как попытку бунта. Сначала хотели оформить, как побег. Обычный способ получить отпуск среди эсэсовцев: застрелить отвернувшегося в сторону леса во время работ и назначить это побегом. Потом несколько уголовников, кто знал Рафала, возмутились, и стало возможно назначить это попыткой бунта. За такое дают отпуск побольше. И премию – за то, что у одного из уголовников была заточка. Это назвали жестокой и бесчеловечной попыткой убийства. Теперь у них в бараке внеплановый обыск. Все стоят с руками по швам, пока эсэсовцы шарят по нарам и простукивают стены и пол. Вот уже третий час стоят. Нашли йод. Нашли стекло. Нашли четыре заточки из гвоздей и ложек. Кружку из консервной банки. Огрызок бинта. Штирлиц почти не обращает внимания на это, действует автоматически. Не шевелится. Почти не моргает. Такое чувство, что и не дышит тоже, словно кто-то вместо него делает медленные, размеренные вдохи и выдохи. У него перед глазами Рафал, когда его принесли обратно: белый, с огромным черным пятном крови на полосатой форме и синими губами. Он сжимал в руке маленький желтый цветочек. Его не вынули из крепко сжатого кулака: кто-то тихо сказал, что это на могилу. Странно. Странно и глупо. Кто-то получил двухнедельный отпуск.