Jedem das Seine

– Я боюсь будущего, Штирлиц. – Генрих сидит, прижав колени к груди и медленно покачиваясь. – Вот как. – Штирлиц удивленно качает головой. – И почему так? Прошел день, перед его глазами тело Рафала – он был всего на год младше Генриха, будь все иначе, они могли бы стать друзьями, они могли бы жить спокойно, жить рядом друг с другом, вместе обсуждать книги, учиться, играть – но жизнь продолжается. Ему отпуска никто не давал. А Генрих сидит, глядя в пустоту перед собой. – Просто. – Просто в жизни бывает только в туалет ходить, и то не всегда. Парень только чуть улыбается глупой шутке – одними губами. А глаза ледяные. – Будущее не определено. И наступает постоянно. Время… Неостановимо. Постоянно двигается вперед и вперед. И я без остановки совершаю ошибки. А я хочу остановить мгновение. Дать себе время отдохнуть, не думая о том, что его уже не вернуть. Я хочу, чтобы завтра было точно таким же, как вчера. – Это будет очень скучная жизнь. Не думаешь? – А я хочу скуки. Я многое отдал бы за то, чтобы наконец поскучать по-человечески. Я расту в эпоху перемен. Это как какой-то китайский мудрец говорил… – “Не дай вам бог жить в эпоху перемен”... Приписывается Конфуцию, но настоящий автор неизвестен. А ведь у мальчика действительно не было спокойных лет жизни. Война, бомбежки, вечные переезды, отец, которому могли в любой день устроить автомобильную катастрофу, арест самого Штирлица, несколько лет относительного спокойствия – и уже расследование и суд над отцом, переезд в другую страну, совершенно новую и незнакомую, без шанса вернуться на родину вместе с семьей. А здесь – новая школа, новый язык, совершенно новая жизнь… Штирлица вырастила революция – да. Но она случилась, когда ему было семнадцать лет. Он успел хотя бы немного, хотя бы малость пожить, зная, что контролирует свою жизнь и будучи уверенным в завтрашнем дне. Война украла у Генриха детство. А перед глазами маленькое тельце Рафала. Штирлиц вздыхает и проводит ладонью по лицу. – Я не могу пообещать тебе стабильности. Но я клянусь тебе… Да, клянусь: пока я жив, я не оставлю тебя. И вместе мы сумеем разобраться. – Обещаете? – Обещаю. Вальтер в этот день вернулся домой в три. Ирен легко проснулась: на их новом матрасе спать крепко невозможно. Она вышла из комнаты нагой, не обращая на это внимания, и с зевком помогла мужу снять пальто. Хорошо, что выпроводила Анюту к часу, девушка сейчас была бы не к месту. – Думала, ты снова начал ночевать на работе. Вальтер вздыхает. Изо рта у него горько и кисло пахнет сигаретами. – Может быть, завтра. Эти блядские провинциалы… Сделай поесть, умоляю. Поем и вырублюсь наконец-то. Дети спят? Ирен кивает. – Давно уже. Приходи, я поставлю. Ужин остыл, но она знает, что Вальтер не будет ждать, когда еда согреется, уснет раньше – прямо за столом. Так что на тарелку идет пара холодных котлет, немного пасты и овощей, а на плите оказывается чайник: пока доест, немного воды разогреется. Для себя она достает кефир из холодильника. И улыбается, глядя на выражение лица вошедшего в кухню Вальтера. Его лицо уставшее и без тени улыбки, но невооруженным глазом видно, насколько он благодарен. – Что бы я без тебя делал. – Полный облегчения выдох. – Я рад, что ты здесь. Он молча и быстро ест, словно голодал весь день – а может, оно так и было. Это даже вероятно: он вечно забывает пообедать по-человечески и мало спит, от того и выглядит старше своего возраста. – Что на работе? – Потому что ему сейчас явно не хочется слушать, как у нее дела. На выходных поговорят. Вальтер медленно мотает головой. – Провинциалы. Не представляешь, что тут творится… – Да? – Ирен вздыхает, сжав губы в тонкую линию. Ей горько и очень уставше. – А мне в девять звонила Карин, спрашивала, можно ли к нам зайти. Я сказала, что ты на работе в центре. А она ответила, что странно, потому что там тебя не было с восьми часов вечера. Вальтер поднимает на нее уставшие, тусклые глаза. – И? Ирен пожимает плечами. – Она теперь считает, что я дура, которой изменяют. У тебя есть кто-то на работе? В ответ только уставший, тяжелый – тонны в три – вздох. – Давай скажем, что есть. Это будет проще. – Военная тайна? – Вроде того. – Вальтер механически, словно сам себе, кивает. – Вроде того… Ирен тоже кивает сама себе. Вроде того. Лучше бы это был кто-то с работы: было бы проще, они друг на друга никогда не обижаются. У Ирен есть Анюта, у Вальтера есть Штирлиц – это очень просто. Но намного труднее видеть, что что-то происходит рядом с ней, совсем близко. Что-то, что гнетет ее друга и самого близкого товарища – и чему она никак не может помочь. Ему бы поговорить с ней – с кем угодно, на самом деле. Лишь бы он не нес в одиночку все то, что ему приходится знать. Но Ирен знает, как работает шпионаж и допросы, Вальтер объяснил ей однажды, когда она еще в сороковых спросила, почему он ни о чем не говорит. И она поняла, что действительно может сказать что-то. И с тех пор не спрашивает подробностей. – Заведи себе подругу. Будет хорошее оправдание, чтобы не спрашивали лишнего. – Вот мне сейчас подруги не хватало… – Вальтер проводит рукой по лицу, словно пытаясь стереть с лица усталость. – Попробую, ты права. Алиби – хорошее дело. – Вот-вот. – Ирен поднимается и забирает у мужа пустую тарелку. Наливает чай, чуть разбавленный холодный водой, чтобы можно было скорее выпить. – Посиди, выдохни. Я буду в спальне. – Одна? – Да. – Ну и слава богу. Втроем с твоей Анютой на кровати я быть не согласен. Ирен посмеивается, выходя с кухни. Посуду утром помоет. На завтрак сварит манную кашу без комочков, как умеет – съедят за милую душу. Мальчикам в школу нужно будет собрать обеды, написать напоминание Вальтеру, чтобы не забыл поесть на работе хотя бы один раз, Адольфу… Он не любит манную кашу… Можно попробовать с джемом. Наверняка он захочет кашу с джемом, ему нравится красный цвет. И можно будет всем добавить сухофруктов, чтобы было сытнее: Карин недавно передала их в подарок от мужа. Как пить дать, попытка подлизаться к Вальтеру, но вкусноты подарка это не отменило, и с тех пор Ирен иногда насыпает немного в их завтраки. Пока что потратила только половину пакета, и хорошо – может, ближе к концу еще подарят… Она дремлет, пока не приходит Вальтер, и только рядом с ним, обнимающим ее со спины, может наконец уснуть. Он теплый-теплый, с ним рядом – как у бога за пазухой.