Jedem das Seine

– Э, первый. – На плечо тяжело падает незнакомая рука, и от неожиданного прикосновения Штирлиц по привычке пригибается. Но это не удар. За его спиной стоит серьезный Лебедь. – Ну-ка, отойдем к нам. Поговорить надо спокойно. Штирлиц только кивает, гадая, что он мог сделать не так. Здесь постоянно умирают люди, но смерть Рафала стала для него особенной. Совсем иной, чем остальные. Может быть, из-за ее внезапности, может быть из-за их близости и от того, что среди всех его знакомых здесь Рафал был самым младшим. И Штирлиц заметил, что не только он горюет. В его случае этого было не считать, не увидеть никаким образом. Но с блатных нар вот уже три дня не раздавалось смеха. Играли в карты, грызлись, пели свои песни – но не смеялись. Это было тем единственным способом, которым они умели скорбеть. Вопреки ожиданиям, Лебедь не отвел его к другим блатным, ни к одной из небольших групп. Вместо этого они сели рядом как бы с краю от них. – Лебедь, хули с фраерами возишься? – Насмешливый голос сбоку. – Рожа, бля! – Лебедь оборачивается. – Этот хер Орленку колеса двигал, пока ты хуи тут пинал! Названный рожей – и не поймешь, оскорбление или кличка – тут же принимает виноватый вид и снова отворачивается. А Лебедь вздыхает и достает из кармана сигарету. Закуривает. Машинально, пренебрежительно отпихивает ногой кого-то с пола, подползшего на запах дыма в надежде на окурок. – Я тебе решил сказать, потому что ты Орленку помогал. И потому что он о тебе говорил много – дружили, типа? – Можно и так сказать. Он мне был… – Как брат? – Сын. – Штирлиц роняет это слово пусто и равнодушно. – Как сын. – И ничего не чувствует, говоря это, кроме глубокой горечи, плещущейся в самом сердце. Не спас… Не спас. – А мне он был братом. Не по крови, конечно – я не жидовской породы. – Торопливое уточнение. – Но братом. И я подумал… Кот тут одну штуку сделал, и мне легче прям стало… – Кто? – Кот. Наш Кот. Штирлиц смотрит непонимающе. Лебедь вздыхает, поворачиваясь и поворачивая Штирлица. – Наверху видишь? Волосы длинные. Штирлиц кивает. Волосы у Кота не длинные, но они е с т ь, настоящая прическа. Тот, жуя что-то, слушает сидящего рядом с ним с ленивым видом. Его на работах не было ни разу. – Он у нас из… – Лебедь некоторое время подыскивает слово. – Старших, во. Так понимаешь? – Предположим. – Хорошо. – Выдох облегчения. – А то хуй побазаришь с вами, интеллигенцией – вы ж слов не знаете… Штирлиц молча кивает – нет никакого желания спорить. А Лебедь, сделав затяжку, продолжает. – Ну, Кот на волю черканул. – Он слабо улыбается. – Там что надо устроили упырю этому и его семейке. Отомстили, в общем, Орленка нашего. – Убили? А семью – зачем? Лебедь фыркает. – Не убили, нет. Иначе смысла никакого не было бы. Ему самому вроде как руки переломали – хорошенько так, чтобы пистолета уже не держали – а семья… Если мы без Орленка жить должны, то и он без дочурки обойдется. – Лебедь уродливо, мрачно скалится. Штирлиц вздрагивает. Это принимают за что-то, чем оно явно не является. – Да ты не бойся за ребят, они там все по мази построили. Женку зарыли, а девку – ей, оказывается, пятнадцать было, взрослая баба – два дня всей бригадой в каждую щель работали, а потом горло вскрыли и подбросили в ту же больничку – сдохшую уже, ясен хер. Так что все на мази, Орленка этот уебок на всю жизнь запомнит… Штирлиц сидит, не шевелясь, и смотрит в пол перед собой. Глаза влажные, но заплакать – он чувствует – не выйдет. Внутри пусто. Только эта страшная, страшная горечь и тупое лезвие отчаяния по сердцу. Он медленно, словно голова на несмазанных шарнирах, поворачивается к явно довольному Лебедю. – Ну зачем же… З а ч е м вы все мучаете детей? Он роняет голову на руки, не слушая ответа. Вот и поверил в блатное благородство.