Jedem das Seine

Дурсун, задумчиво пережевывая травинку, принимает деньги и пересчитывает. Там – семь марок за прошедшее занятие. – На повышение идешь? – Усмешка щербатым ртом. – А то. Дурсун задумчиво кивает, словно сам себе. А деньги, пересчитав, быстро сует за пазуху, подальше от лишних глаз. – Это получается… Контору у душевых прикрыли, у кухни не наша каста, придется до пятницы ждать… – Как прикрыли? – Штирлиц удивленно приподнимает брови. За душевыми одно из основных мест обмена, через которое проходят все не слишком значимые сделки. Если у кухни за золотые зубы капо могут и свинины себе достать, а торгуют эсэсовцы, то у душевых собираются обычно заключенные из политических и – реже – уголовников, у кого есть хорошие и стабильные ходы на волю. Дурсун остался без своего – вроде бы, тот умер – и с тех пор не продавал там, а покупал. – А вот так. Решили, что нужно нас шугануть. Новые на дыбе висели – видел? Штирлиц дергает плечами. Он уже давно перестал обращать внимание на виселицу в центре плаца, чаще всего служащую именно в роли дыбы для провинившихся. Проглядывает, конечно – нет ли знакомых – но их почти не бывает, и большего он не запоминает. – Там вечно кто-то висит. – Ну вот последние – из тех, кто разбежаться не успел. Так что ближайшие пару недель там никого не будет, выждать надо. – И куда деньги денешь? Две недели на себе таскать будешь? Это небезопасно, и Дурсун отлично знает об этом. На себе у человека ничего быть не должно, если он не сможет защититься как минимум от трех вооруженных нападающих. Потому что людям хочется есть, а это – страшно, когда у тебя есть на руках средство для получения пищи. Но Дурсун только смотрит на него, как на другого. – Ну конечно. И еще автомат и пару гранат – ну так, на всякий случай. – Я серьезно. – А я – нет. – Дурсун весело скалится. – За меня не волнуйся. И за еду тоже. В пятницу все улажу… Штирлиц не спрашивает, как. Он верит, что Дурсун разберется с этим и сам. Каждый из них – профессионал в своей области. И пусть Макс отличный разведчик, но Дурсун много лучше него знает, как здесь выжить. В пятницу, в половину двенадцатого ночи, Дурсун вскрывает дверь барака и выходит наружу, тихонько прикрыв ее за собой. Прислушивается: вроде бы, все чисто. Он сейчас не в своей форме, а в изодранном, но темном – а это главное – пальто одного парня из клуба поэтов. Тряпка редкостная и настолько плоха, что ее даже никто не отнял, но намного лучше сливается с темнотой, чем белая полосатая форма. Дурсун отходит за барак и там опускается на землю. И ползет. Ползти ему долго, мучительно долго – с перерывами, тяжело дыша и утирая со лба горячий пот. Ему жарко от напряжения и одновременно холодно – теплее, чем зимой, но он все равно быстро леденеет. Он промокает до нитки в высокой росистой траве. Справа проволока под напряжением: протяни руку, и пиши-прощай. Слева то и дело проходят ночные часовые, медленно и сонно обходящие спящий лагерь. Конечно, о побеге здесь никто и не думает – в первую очередь они ищут таких, как он. Тех, кто возомнил себя сильнее, умнее, лучше них, решил, что сумеет спрятаться и обхитрить. И каждый раз этот поход – проверка на прочность. Достаточно ли он еще молод? Видит ли, слышит ли так остро, как это необходимо здесь? Способен ли до сих пор пройти незамеченным? Для победы эсэсовцам достаточно того, чтобы повезло застукать его один раз. Дурсуну должно везти постоянно. И пока что ему везет. Спустя двадцать минут мучительного медленного движения он на месте: здесь, где проволока идет рядом с дорогой, есть место, где она провисла со временем. Не достаточно для того, чтобы пролезть, но протянуть руку – хватит. Здесь Дурсун замирает, надежно скрытый высокой травой, и ждет. Он уже давно не надеется во время этого ожидания и заставляет себя ни во что не верить. Либо будет, либо нет, и точка. Надежда делает неудачу только болезненнее. Но в этот раз его ожидание окупается: слышны шаги по гравию. Почти каждую пятницу в полночь с небольшим здесь проходят идущие в офицерские казармы девки. Однажды одна из них кинула из жалости лежавшему у проволоки доходяге кусок хлеба. Тот растрындел на весь барак, забыв себя от счастья, хлеб быстро отняли, а Дурсун запомнил – и теперь уже одиннадцатый месяц ночь каждой пятницы начинает здесь. Он почти не знает немецкого, девочки не говорят по-русски, но это им не мешает. Шаги останавливаются рядом с ним. – Ты здесь? – Шепот. Дурсун высовывает голову. Два едва различимых силуэта на фоне темного неба. – Да. Жратва? – Да. Под проволокой достаточно места для того, чтобы по земле прокатилось несколько картофелин и немного моркови. После них Дурсун протягивает в дыру чуть дрожащую от напряжения руку, и в ладонь опускается тяжелый черный хлеб – грамм пятьсот, не меньше. – Деньги. И Дурсун протягивает через ту же щель три марки – вольных не заставишь рисковать жизнью ради мелочей. – Где еще? – Недовольный шепот с другой стороны. – Тут вообще на две. – Дурсун шипит в ответ не менее недовольно. – Не дери цену. – Поторгуется он тут еще! – Еще жратва – еще деньги! Удается за еще одну марку получить еще две неплохие по размеру картофелины. – Больше нет! – А у меня есть. Когда обратно пойдете, буду здесь же. Шепнув что-то согласное, шаги быстро удаляются: девочки и так потеряли много времени из-за торгов, теперь им стоит поспешить, если не хотят объясняться лично перед офицерами, которых будут обслуживать. А Дурсун нащупывает картофелины и морковь на земле: всего выходит восемь единиц. Картошка вся мелкая, по две в ладонь помещается, нормального размера только две последние. Зато морковь большая. И хлеб, хлеб… Дурсун стискивает зубы, обрывая наваждение, и сует все за пазуху. Самое сложное в жизни – не съесть то, что у тебя в руках. Руки тянутся к пище, а рот намокает от слюны. И в голове замирает только одно, закручивается на повторе в спираль: хлеб. У него в руках хлеб, половина кирпича настоящего, не лагерного серого хлеба, и никого нет вокруг, никто не узнает, если сейчас он все съест и вернется, сказав, что девки так и не пришли. Никто не осудит его. Он может съесть за раз весь хлеб, весь картофель и морковь, н а е с т ь с я , уснуть сытым впервые за г о д ы. Никто не узнает. Раньше он вызывал в голове образ Рафала для того, чтобы заставить себя лежать спокойно. Теперь использует Богдана. Потому что он все еще жив не для того, чтобы быть сытым в этом аду. Он жив, чтобы помочь им. Дурсун с тихим вздохом ложится на землю, надежно скрытый высокой травой. Девки пойдут обратно с едой из офицерских казарм через часа три, не меньше. И за это время ему нужно успеть поспать хотя бы немного.