Jedem das Seine

– Дядя Штирлиц? – Чего? Генрих задумчиво смотрит в пустоту перед собой, колеблется: ему немного страшно задавать этот вопрос, страшно вообще произносить подобное вслух. Он не хочет признавать существование подобного. – А гомосексуализм передается по наследству? Штирлиц качает головой. – Я не так много знаю, как ты думаешь. Чтобы он передавался на генетическом уровне, я не слышал, скажем так. Но возможно такое, что у гомосексуалиста вырастет такой же, как он, из-за влияния своего родителя. Из-за этого им и нельзя усыновлять детей. Генрих сдавленно кивает. Штирлиц не задает логичного, правильного вопроса – “А что?”. Но лучше бы задал, было бы проще ответить, а не признаваться самому, по доброй воле. Ему дана свобода выбирать, свобода сейчас кивнуть и на этом завершить разговор. И самое ужасное – выбрать иное. – Тогда виноват отец. Штирлиц кивает. – Вполне возможно. Хотя, у него есть и любимая женщина, так что ты должен был бы перенять и это тоже. Генрих отворачивается, глядит на стол перед собой. Нужно будет протереть, пыль видна. – Не перенял. – Говорит едва слышно, и голос надламывается. – Мне… Нравится один мальчик. Сильно. Скажите, а это всегда так больно? Мне грудь сжимает при мысли о нем, мне так радостно – я словно с ума схожу… Я не хочу испытывать такого ни к кому. Штирлиц глубоко и устало вздыхает. – Ты влюблен. Это… Нормально для парней твоего возраста. Генрих только мотает головой и поджимает ноги, усаживается, обняв руками колени. Ему больно, безумно больно, это хочется остановить любым способом. Эрнсту нужно исчезнуть из его головы. Нужно было влюбляться в девочку… Он же думал об этом так много: цветы, конфеты, маленькие подарочки, она краснеет, прижимаясь к нему, а он смело защищает ее от хулиганов, и она от него просто в восторге, и он испытывает к ней какое-нибудь прекрасное чувство, которого он не знал, но о котором много читал в книгах. Все должно было быть иначе. – Не нормально. Что угодно может быть нормально, но не э т о . Это противоестественно. Штирлиц сжимает губы в тонкую линию. И коротко кивает. – Да. Я знаю. Это признание слетает с его губ слишком… Обычно. Печально, коротко – но при этом невыносимо обычно. Как он может быть спокоен в такой ситуации? Почему он не плачет, не кричит? Это неизлечимо, это навсегда делает тебя другим, это ставит твою жизнь под угрозу, навсегда отделяет от остальных, делает уродом – хуже ампутантов войны, потому что они хотя бы стали калеками, сражаясь за свою родину! А Генрих сам появился таким на свет, это не жертва, которую он принес, это не то, на что он пошел ради других – он никогда не давал согласия на то, чтобы быть таким! Почему они оба так спокойны?... – Это пройдет. – Он говорит чуть дрожащим голосом. – Я разлюблю его и влюблюсь вместо этого в девочку. Это просто юность, в юности все экспериментируют и делают глупости, строят из себя черти что – я просто ищу себе приключений, будто мне мало несчастья в жизни, это просто юношеский протест… – Может быть. – Штирлиц пожимает плечами. – Я буду счастливее всех на свете, если это действительно так. И если… – Когда! – Когда ты полюбишь девушку, держись за нее всеми силами. Если… Когда ты встретишь ту, которую по-настоящему полюбишь, никогда не говори ей о том, кого любил в прошлом, и не вороши воспоминания. – Штирлиц говорит, словно делится чем-то старым, сокровенным. – Ей узнать о таком будет одно только несчастье. Генрих сглатывает. – Ее убили? – Знает, что может не уточнять. Штирлиц все поймет. Он взрослый, старший, он умный – он обязательно его поймет, всегда понимал… – Нет. – Он действительно понимает и печально качает головой. – Она сейчас за Уралом. Вместе с моим сыном. У него есть сын – вот как. И женщина, которую он любит, которой он все рассказал… – Она ушла из-за того, что вы любили мужчин? – Нет. Я оставил ее, уехав в Германию, и не сумел вернуться. – То, что они живы — это вам мой отец сказал? – Да. Тогда это ложь. Отец не может сейчас физически знать ничего о парочке беженцев – пусть и здешних, русских. Не мог найти их среди миллионов других, особенно учитывая то, что многие зачислены, как пропавшие без вести, многие расстреляны или отправлены в лагеря – вряд ли сумел бы даже на прошлом посту, даже если бы поставил их в розыск… И что уж говорить про этот, где у него нет никакой власти… Отец не мог этого сделать физически. Но Генрих смотрит на болезненно сгорбленную фигуру дяди Штирлица рядом с собой, заглядывает в чужие глаза – и они смотрят в ответ, полные тоски брошенного пса, загнанные. Глаза смертельно раненого человека, бредущего из последних сил, надеясь, что еще один шаг – и навсегда исчезнет этот кошмар… – Тогда это правда. О таком он вам не соврал бы. – Генрих сглатывает и отворачивается. Он отгоняет от себя мысли о чужих глазах, на секунду зажмурившись, и снова в него врывается собственная боль. Он заставляет себя заговорить. – А если я не полюблю однажды женщину? Ужасный, жуткий вопрос повисает в воздухе. Словно больной раком спрашивает, что же будет, если операция не оправдает себя. Словно солдат, ноги которого пытаются спасти после ранения, спрашивает, что будет, если не выйдет ничего поделать. – Тогда будешь жить калекой. – Жестокий ответ. Генрих не уверен, что хотел услышать его. – Это не так ужасно, как ты думаешь. Со временем привыкнешь. В носу щиплет. Генрих не хочет ни к чему привыкать. Он хочет быть здоровым, хочет быть таким же, как все остальные. Он не хочет такой судьбы – инвалида, которому навсегда суждено остаться в одиночестве или умереть в концентрационном лагере. И нигде в мире для него будет спасения, не создано еще лекарства от гомосексуализма. То, что сейчас происходит в Америке, весь этот идиотизм с лоботомией – не лечение, а пытка, он читал про овощей, которыми становятся после этого. А то, что конверсионная терапия работает, так и не доказали, и если он даже решится на то, чтобы попытаться, ему придется признаться в своем влечении, и тогда он будет отправлен в лагерь… – Я не хочу… – Он почти стонет от не физической боли, в горле ужасный ком. – Я не хочу быть таким!... Штирлиц вздыхает. – Я знаю, малыш. Я знаю. Генрих решил никогда не говорить Эрнсту о том, кто он такой: он точно знает, что в самом лучшем случае от него просто отвернутся, и Эрнст перестанет проводить время рядом с ним. В худшем – расскажет всем вокруг, и его репутации придет конец. Нет, он никогда не скажет об этом. Но ночью он лежит в постели, не в силах сомкнуть глаз, до утра. В его голове чужой мягкий и заботливый голос, вопрошающий, в порядке ли ударившийся Генрих, чужие прикосновения – рукопожатие, дружеское похлопывание по плечу и объятья после победы их команды в футбольном матче – красивые губы и длинные светлые ресницы, огромные серые глаза. Он не может перестать думать о том, как когда он ободрал колено во время одного из матчей, Эрнст осмотрел его, промыл кровоточащую ранку водой из раковины – у них в школе есть водопровод, потому что это для немецких детей – и промокнул ее своим носовым платком. И ему не было противно, он не почурался чужой крови на своем платке, позаботившись вот так, безо всякой необходимости, о своем товарище. Генрих вспоминает его прикосновения в тот раз: рука с серой от многих падений ладонью, цепко держащая его голень, и вторая, мокрая, осторожно трет ранку, чтобы отмыть от грязи. Чужие внимательные глаза, глядящие снизу вверх. Генрих закрывает лицо руками и очень тихо всхлипывает, чувствуя, как мерзкое возбуждение тянет внизу живота от этого воспоминания. Он не хочет быть таким.