Jedem das Seine

Шелленберг появляется на утренних построениях каждый день, однако в остальном словно исчез из жизни лагеря – об этом все говорят. Люди надеялись на то, что на смену прошлому коменданту пришел наконец кто-то организованный, способный поддержать дисциплину среди эсэсовцев и ограничить их власть над заключенными. И он стал этим человеком – на первый месяц с небольшим. Но его не хватило надолго: прошла пара месяцев, и он исчез из жизни лагеря, снова предоставив низшему руководству самостоятельно разбираться со здешними порядками. И оно продолжило то, что делало всегда, и были правы те, кто обещал, что с приходом нового коменданта ничего не изменится. Штирлиц видит: Шелленберг банально не успевает участвовать в жизни лагеря, занятый чем-то еще. Занимаясь с Генрихом, он почти не видит мужчину: тот возвращается домой в двенадцать часов и позже, Ирен рассказывает, что часто остается там до трех или четырех часов, и снова начал изредка ночевать на работе. Теперь она дает ему деньги и обсуждает с ним успехи Генриха. Штирлицу, как это ни странно, теперь приходится иногда держать рядом с собой маленького Адольфа, пока женщина готовит что-то, Вильгельм делает уроки за кухонным столом, а Генрих читает на французском, постоянно обращаясь к Штирлицу с вопросами. Зато малыша легко занять: тот с удовольствием рассказывает обычно про то, как прошел его день, и может тратить на это многие десятки минут. – И патом я так… Бум! – Он взмахивает руками. – Упал! Прямо на землю! – Как неприятно. – Штирлиц сочувствующе кивает. – Наверное, было очень больно? – Нет, небольно! И я совсем не напугался! И на земле я увидел маааленького, – Он показывает, сведя вместе пальцы – Муравьишку! Он ползал и очень удивился када я упал пря-мо сверху него! И я сказал ему: “Не бойся, муравьишка!”. – Зачем? – Штирлиц не может подавить улыбки. – Он же просто удивился, он не боялся. Озадаченный Адольф замолкает и немного думает, перебирая пальцами и шевеля руками. Когда понимает, что сказать, поднимает вверх палец, словно герой мультфильма. – А он боялся! Он не только удивился, но и исбоялся! – Испугался? – Да! Весь из себя испугался! – Дядь Штирлиц. – Генрих трогает его за локоть, его голос уставший и вялый. – “Le plus grand bonheur de la vie est la certitude que vous êtes aimés”. Величайшее что-то в жизни – это знание, что тебя любят? – Величайшее счастье. И не знание, а скорее уверенность. Генрих только сжимает руками голову со сдавленным стоном. – Штирлиц! – Адольф недовольно дергает за рукав формы. – Ты слышишь меня? – Я слушаю. Но мне нужно слушать еще и твоего брата. – Восемь помножить на семь – сколько?... – Это Вильгельм. – Повтори восьмерку семь раз. И выучи уже таблицу, пригодится. – Генрих с удовольствием отвлекается от собственных уроков. – Она большая! Такое нереально выучить! – Все, кроме тебя, как-то справляются. – А потом я забыл про муравья и пашел к Марку! Он очень умный, ему уже много лет… Пять! Он уже почти старый, как папа. – Мелочь! – Ирен устало улыбается, выключая плиту. – Убирайте со стола уроки, сейчас сядем есть. Макс, поможешь накрыть на стол? – Конечно. – Штирлиц улыбается в ответ и, уже поднимаясь со стула, поворачивается к Адольфу. – Я потом еще послушаю, хорошо? Сейчас мне нужно заняться другим. – Нет, я хочу, чтоб ты слушал! Тебе надо меня слушать! – Солдат, шагом марш! – Генрих рявкает. – Твоему командиру нужно отнести вещи в комнату, ему нужна помощь! – Он протягивает малышу том “Отверженных”, тот хватает его и почти падает от веса. – Это опасная операция. Ну? Пошел-пошел! Дети исчезают. Штирлиц посмеивается, принимая у Ирен тарелки – пять штук, на них двоих и мальчиков. – Счастливый дом. Женщина вздыхает. – Можно и так сказать. Жаль, что ты очутился здесь: с тобой на воле было бы куда приятнее растить мальчиков. У них рядом был бы прекрасный образец для подражания. – На воле я бы оставался на работе до глубокой ночи вместе с Вальтером. – Не правда. – Ирен мягко и устало улыбается. – Ты бы поглядел Адольфу в глаза и понял бы, что ради детей готов возвращаться пораньше. Разве ему можно отказать, когда он так ждет тебя? Да и Генрих к тебе привязался хуже собаки. Она раскладывает еду по тарелкам, а Штирлиц молчит в ответ. Ему сейчас как никогда печально знать, что он не доживет до старости. Работа прикончит его к шестидесяти, а капо и эсэсовцы – еще раньше, каким-нибудь случайным ударом. Его запретили убивать – но разве запретишь случайность? Хотелось бы увидеть, как парни взрослеют и становятся мужчинами. Хотелось бы быть рядом для Генриха, когда он будет поступать в университет, и познакомиться с его избранником. Хотелось бы увидеть, как Вильгельм повзрослеет, и как пойдет в школу Адольф. Быть рядом с ними, быть рядом для них и для Ирен. Быть той опорой, которой он был для этой семьи раньше. – Он хочет рисовать так же, как ты. – Ирен чуть дергает губами в грустной улыбке. – И вечно жалуется на то, что у него ничего не выходит. Штирлиц только кивает. Он не знает, что сказать. А мальчики возвращаются – как раз когда он разливает по стаканам их какао, а Ирен уже раскладывает столовые приборы. Литровый чайник тяжелый – приходится удерживать двумя непослушными руками, молясь, чтобы не подвели в такой ответственный момент. Если он разольет, будет выглядеть глупо и жалко – в свои пятьдесят уже немощный старик, не способный удержать посуды. И когда он ест, руки дрожат – но это уже не исправить, это заметили еще в первые его посещения все в этом доме. Все заметили, но ничего не сказали. Здесь вообще не комментируют ничего из связанного с его состоянием – только Адольф в начале спрашивал, что у него с руками, но перестал делать это после нескольких замечаний от матери и братьев. Кровь на одежде, кровавые мозоли и кривые ломаные пальцы на руках, царапины, шрамы и синяки на лице от ударов – об этом просто молчат. Штирлиц и сам не знает, что сказал бы о подобном. Хлопает входная дверь. – Папа! – Адольф вскакивает из-за стола, бросаясь в коридор. В дверном проеме кухни появляется еще даже не снявший ботинок Вальтер, широко раскрытые глаза ш а р я т по пространству. – Штирлиц здесь?... – Глаза останавливаются на его лице, Вальтер с облегчением выдыхает, мягко отталкивая Адольфа, обнимающего его ногу. – Ну слава богу. Кстати, привет, Ирен, привет, мальчики. Тебя, – Он смотрит Штирлицу в глаза. – Ждут кое-где в ближайшее время. Через двадцать минут здесь будет фотограф, у меня подготовлена одежда. Понадобится фото на документы. Штирлиц недоуменно дергает бровью. – У вас лежат мои фотографии от тридцать седьмого, тридцать девятого, сорокового и сорок третьего года до ареста и сорок шестого и седьмого – после него. Их мало? – Как оказалось, да. – Вальтер со вздохом стягивает пальто и только на секунду исчезает в коридоре, чтобы повесить его и стянуть ботинки. Продолжает уже из туалета, где моет руки, перекрикивая текущую из-под крана воду. – Требовали, чтобы выглядел прилично! Я по такому поводу парик приобрел для твоей черепушки! – У большого начальства крыша съехала? Что они, собираются менять меня на кого-то? – Понятия не имею. – Шелленберг вздыхает, уже садясь за стол. Он снова под стимуляторами: зрачки расширены, движения дерганные. – Если и собираются, то я на их месте обошелся бы без парика, непонятно, для чего такая легенда. Да и свежих фотографий не потребовалось бы: дома тебя все знают по старым. – Доказать, что я все еще жив и цел? – Тогда нужно было бы откормить тебя, а не волосы приклеивать. К тому же, фотограф придет сюда… – Вальтер, словно только вспомнив о существовании остальных обводит их серьезным взглядом. – Я надеюсь, понятно, что с друзьями мы этим не делимся? Парни кивают. А Вальтер съедает все, что Ирен кладет ему, за несколько десятков секунд, в абсолютной тишине, царящей теперь за столом, и уже поднимается из-за стола. Кивает Штирлицу: – Доедай и идем. Тебе нужно успеть привести себя в порядок. Побрейся, и жду у себя в кабинете. Остается только кивнуть в ответ: – Так точно. Фотограф действительно появляется через двадцать минут. К этому моменту Штирлиц чисто выбрит и одет в висящий на нем, как на вешалке, чуть маленький по длине рукавов и рубашки костюм-тройку темно-серого цвета. На спине у этого костюма четыре зашитые дырки в окружении едва заметных, старательно отстиранных пятен крови. На нем установлен и уложен усилиями Ирен, его самого и Вальтера парик, при том Вальтер делает все возможное для того, чтобы осталась незаметной линия, отделяющая его от кожи головы. Косметикой Ирен замазана парочка особо свежих шрамов на лице и чуть подрумянены щеки. Так что, глядя в зеркало, Штирлиц видит перед собой почти что нормального человека: увидев такого на улице, он не признал бы в нем находящегося в лагере. От силы – недавно вышедшего, да и то с натяжкой. Фотограф оказывается человеком лет шестидесяти, сухим и с огромными глазами за стеклами очков с толстыми линзами. Чем-то похожим на профессора Плейшнера-младшего, разве что у лица совершенно другое выражение: цепкое, жесткое, оценивающее. – Говорит по-русски? – Он обращается к Вальтеру на немецком с ужасным акцентом. – Так скорее объясню. – Понимает. Не объясни там лишнего. – Тот морщится. Старик только кивает и поворачивается к Штирлицу. – Сядьте ровно, спина прямая, выражение лица расслабленное. – Он придирчиво осматривает севшего на кресло Штирлица и обслюнявленным пальцем поправляет тон, покрывающий шрам на брови, и чуть зачесывает на него волоски. Отстраняется, осматривает снова, что-то прикидывая для себя. Обращается к Вальтеру. – Нельзя ничего сделать с волосами? Уж очень эта мочалка… – Все, что мог сделать я, сделал. Дальше сами распоряжайтесь. Старик занимается его париком, старательно укладывая льняные волосы и смазывая проклятую линию, еще минут пятнадцать, и только после этого сообщает на русском: – Сойдет, сойдет. Выглядишь почти по-человечески, Фриц Иванович… – И уже к Вальтеру, на немецком. – Я одолжу настольную лампу для света? – Берите. Наконец, старик делает фотографии – четыре штуки с одного ракурса, но по-разному поворачивая лампу, чуть меняя свет. После Штирлица, к его удивлению, очередь Вальтера, садящегося на его место. Но с ним фотограф справляется быстрее, ничего не изменяя во внешности, только делая четыре фотографии – опять же, только чуть меняя свет. – Через дней пятнадцать-двадцать будет готово. – Через десять. – Через десять – две штуки? Я не волшебник. – Если будете заниматься только ими, справитесь еще скорее. – Вы же понимаете, во сколько это обойдется? Вы не одни, кому нужна… – Я з н а ю . – Вальтер обрывает чужую фразу. – И тем не менее, справитесь за семь. – Не меньше двенадцати. – Восьми. – Десяти. Попытаюсь за десять. – Договорились. Оплата по факту. – С залогом в четверть стоимости – плюс время. – Сколько? Старик называет цену, Вальтер вынимает из ящика стола и отсчитывает деньги, протягивает их в маленькие сухие ручки с тонкими пальцами паука. Старик только вздыхает, пересчитывая их. – Неблагодарная, неблагодарная работа… Одно счастье – з… – Григорий! – Вальтер вдруг рявкает. И откашливается, говорит уже тихо. – Иди, отпускаю. Позвонишь, как все будет готово. Штирлиц заговаривает только когда старик выходит из комнаты. – И для чего это? – Не знаю. – Ты врешь мне? Вальтер отрывисто вздыхает. – Отчасти. – Зачем? – Так было потребовано. Ты не должен был знать даже того, что понадобишься для чего-то – право, не представляю, как при этом нужно было сделать твои фотографии. Штирлиц сжимает губы. Глаз дергается – давно такого не бывало. – Где меня ждут, Вальтер? Тот смотрит на него тяжело и мрачно. – В Берлине. Настает тишина. Штирлиц чувствует, как вздрагивает всем телом, как начинают чуть трястись ноги – приходится опереться о стол, чтобы не упасть, и в глазах темнеет. Снова понадобился гестапо – через столько лет, для чего еще?... Ему страшно возвращаться туда. – И зачем эта клоунада с фотографиями? – Понятия не имею. Потребовали. – Когда я окажусь там… Я умру? – Нет. – Я захочу умереть? – Очень вряд ли. – Пожалею ли я о том, что не покончил с собой здесь? Вальтер смотрит на него потухшими, уставшими глазами. – Может быть. Но я не дам тебе выбора. – Вот как? – Именно так. – Вальтер медленно кивает. – Теперь ты, милый мой, не сферический конь в вакууме. Теперь за тебя напрямую ответственен я. И именно я и моя семья пострадаем в том случае, если ты решишь сделать что-то с собой. Ты понял меня? Ладно я. – Он наклоняется вперед, заглядывает в глаза. – Я не сомневаюсь, что ради себя ты готов пожертвовать мной. Я был бы готов пожертвовать таким человеком. Но моя семья… – Ты бы пожертвовал и семьей этого человека. – Отрезает Штирлиц. Он чувствует, как все внутри обрывается. Медленно, но с пугающей четкостью осознает: он примет то, что с ним сделают. Он не сбежит и не покончит с собой: не имеет права. Потому что тогда о н и придут за семьей Вальтера. За детьми, с которыми Штирлиц сегодня делал уроки, за женщиной, вместе с которой он сегодня накрывал стол и пища которой поддерживает жизнь в нем уже много недель. Он не сможет умереть, зная, что вместо него будут страдать они. Но что, если об этой его страшной слабости узнают Там? Что, если почуют страх в его словах и движениях, если вдруг осознают, что можно использовать их, чтобы причинить ему боль? Что, если они станут снова допрашивать его близких?.. Он вспоминает Кэтрин, его бедную Катеньку и ее мальчика. Становится дурно. Он не сумел спасти их, он был беспомощен, отвратителен сам себе, он мог лишь в ужасе н а б л ю д а т ь. И просить прощения, мысленно молить о нем раз за разом, без остановки. Слыша, как ей ломают кости, не вправе отвести глаз, когда ее насиловали трое мужчин – иначе бы они принялись за ребенка, он не мог позволить, чтобы что-то случилось с ним, он не мог… Мог лишь просить прощения и плакать. В глазах темнеет, Штирлиц хватается за угол стола и медленно оседает на пол, чтобы не упасть – перестали держать ноги. Закрыв лицо ладонями, он медленно покачивается из стороны в сторону, пытаясь выгнать из разума самый ужасный из своих кошмаров, который когда-то загнал так глубоко, как мог, надеясь никогда больше не вспомнить. И не может теперь не видеть лица Ирен вместо Катиного, не может не думать о том, как будут ломать молотком маленькие пальчики Адольфа – если Штирлиц убьет себя и точно так же если останется в живых. Нет, никто не имеет права узнать о том, что они связаны, никто, он скажет, что не видел семьи Вальтера с того момента, как попал сюда, что тот всегда выбирал такое время, чтобы их не заметили.. А разве Им не будет плевать?! Разве они когда-нибудь чурались смерти невинных?! Он помнит, как читал записи допросов, помнит, что для такого хватали даже случайных женщин с улицы, кто просто проходил мимо… Штирлиц вскрикивает, взвизгивает, закрываясь от удара – но это Вальтер положил руку ему на плечо. – Хватит. Жили вместе и умрем так же. Тебе терять нечего. А я сам сумею разобраться. Штирлиц мотает головой, лихорадочно прижимая чужую руку к себе, сжимая ее обеими ладонями: – Ты не понимаешь, не понимаешь, они примутся за них, даже если мы согласимся – они примутся за Ирен, за мальчиков… Ты не знаешь, что с ними будет, поверь, не знаешь… Голос Вальтера по-ледяному спокойный, глухой – как и всегда, когда он прячет эмоции. – У Ирен есть цианид. Она успеет убить себя и детей, если за ними придут. Но я уверен, что этого не случится, если мы все сделаем так, как нам приказали. У в е р е н. Штирлиц смотрит на него в отчаянии. Вальтер действительно не понимает. Словно забыл все годы работы, словно принудительно стер из своей памяти все, что напрямую говорит ему: нет. Нет, никогда и никому не помогало следование приказам, никогда и никого не сумели спасти послушание ведомого на бойню ягненка. Штирлиц обнимает колени и прячет лицо – он не хочет ничего видеть, слышать и чувствовать. Он не хочет быть.