Тонкая нить молчания

Сознание вернулось к ней не резко, а медленно, как вода, просачивающаяся сквозь песок. Сначала — ощущение: непривычная мягкость под щекой, тепло, тяжесть на плечах. Потом — запах: не пыльный, с примесью воска и старой бумаги, как в библиотеке, а чистый, свежий, с едва уловимыми нотами лаванды от постельного белья. Её белья. Гермиона открыла глаза. Не потолок библиотеки с резными балками, а гладкое дерево её кровати в поместье Малфоев. Утренний свет, бледный и косой, лежал на полу. Она лежала в своей кровати. Аккуратно укрытая. Мысли, смутные и обрывочные, начали стучаться в виски. Последнее чёткое воспоминание: тяжесть век, буквы, пляшущие перед глазами, тепло свечи. Она боролась со сном, положив голову на руку, на стол… А потом… тепло. Другое тепло. Не от огня. Тяжёлое, мягкое… плед. Чьи-то руки, поправляющие его у её плеч. Сдержанное, аккуратное движение. И потом — ощущение полёта, вернее, лёгкого покачивания. Чьи-то крепкие руки под ней, запах — не книг, а дерева, горького апельсина и чего-то тёплого, кожного. Его запах. Он нёс её. Не волочил, не тащил, а именно нёс, подобрав под коленями и поддерживая спину, стараясь не разбудить. В полумраке коридора его дыхание было ровным, а шаги — беззвучными. В памяти всплыл обрывок: её щека, прижатая к ткани его рубашки, и слабый, ровный стук сердца где-то глубоко под ней. И странное, тихое чувство, которое пришло сейчас, наяву: не злость. Не раздражение от того, что он видел её в таком беспомощном виде, взял на себя такую… интимную миссию. Была лёгкая, смущающая до глубины души неловкость. А под ней — крошечная, тёплая искра чего-то другого. Может, благодарности? Нет, слишком просто. Скорее, признание. Признание того, что он мог этого не делать. Оставить спящей в библиотеке. Но он этого не сделал. Он укрыл её. И отнёс в кровать. Гермиона сбросила одеяло и села, чувствуя, как щёки горят. Нужно было двигаться и не думать об этом. Душ стал следующим ритуалом очищения. Она стояла под почти обжигающими струями, пытаясь смыть с себя остатки сна, усталости и это назойливое, липкое чувство. Вода била по коже, но мысль о его руках, бережно поддерживающих её вес, не уходила. Она вытерлась насухо, грубо, будто стирая следы. Одежда — джинсы, простые, удобные, мягкая кофта из лёгкой ткани с длинным рукавом, кроссовки. Она заколебалась у двери. Спускаться? Встретиться с ним за завтраком? Представить, как их взгляды встретятся, и он, возможно, одним лишь поднятием брови напомнит ей о вчерашнем… нет. Уж точно не сейчас. — Силли? — тихо позвала она. С лёгким хлопком домовой эльф появился в центре комнаты, его большие глаза вопросительно смотрели на неё. — Мисс Грейнджер зовёт Силли? — Да. Извини, что беспокою. Можно мне позавтракать здесь, в комнате? — спросила Гермиона, и в её собственном голосе прозвучала та самая слабость, которую она ненавидела. Силли покачал головой, но не в отказ, а как бы сочувственно. — Конечно, мисс. Хозяин сказал, мисс может всё, что пожелает. Силли принесёт. Завтрак появился на маленьком столике у окна: омлет, тосты, фрукты, чай. Всё идеально. Она ела медленно, без аппетита, глядя в сад. Оттягивала момент. Пыталась собрать себя по кусочкам, настроиться на холодную, деловую волну. Но внутри всё клубилось. Так нельзя. Бегство в комнату — это детский поступок. Она не ребёнок и не испуганная девочка. Она Гермиона Грейнджер. Она должна спуститься. Но как только она встала с намерением выйти, её охватила странная слабость. Не просто эмоциональная опустошённость, а физическая. Лёгкая тошнота подкатила к горлу, в висках застучало. От нервов, — строго сказала она себе. — Всё от нервов и недосыпа. Соберись. Она легонько похлопала себя по щекам и глубоко вдохнула, выпрямила плечи и вышла в коридор. Библиотека встретила её пустотой и утренней тишиной. Всё было прибрано: книги, которые они вчера листали, аккуратно сложены в стопки, свечи заменены, пепельница вычищена. Следов их ночного «симпозиума» не осталось. Она села за тот же стол, открыла верхнюю книгу из вчерашней стопки — ритуальные обряды. Буквы прыгали перед глазами. Концентрация была нулевой. А странное недомогание не проходило, а лишь нарастало, становясь фоном её существования. Тяжесть в груди, лёгкая одышка, будто в комнате не хватало воздуха. Шаги в коридоре — чёткие, уверенные. Сердце ёкнуло предательски. Дверь открылась. Малфой вошёл. Он выглядел собранным, безупречным в белых брюках и чёрной рубашке поло. Его взгляд нашёл её мгновенно. — Доброе утро, — сказал он нейтрально. В его голосе не было ни намёка на вчерашнюю иронию, ни панибратства. Деловой тон. Именно то, чего она хотела. И именно это почему-то резануло. — Доброе, — ответила она, подняв на него взгляд и тут же опустив его обратно в книгу. Щёки, чёрт возьми, снова начали гореть. Она сделала вид, что глубоко погружена в чтение о ритуалах. Он прошёл к своему концу стола, сел. Тишина повисла в воздухе — густая и неловкая. Он ничего не сказал о вчерашнем. Ни слова. Просто взял свою стопку книг и начал работать. Это должно было успокоить. Но её тошнота усиливалась. В ушах зазвенело. — Продолжим с того места? — спросил он через несколько минут, не глядя на неё. — Да, — выдавила она, но голос прозвучал чуть хрипло. Она откашлялась. — Я просматриваю возможную связь между людьми через ритуалы. — Хм, — произнёс он, и в его интонации прозвучала заинтересованность. Но она уже почти не слышала. Всё плыло. Свет из окна стал слишком ярким, резким. Тяжесть в груди сгустилась в настоящую боль, давящую, тупую, прямо между грудями, как будто там застрял раскалённый камень. Она попыталась сделать глубокий вдох, но воздух будто не поступал. — Грейнджер? — Его голос донёсся до неё сквозь нарастающий гул в ушах. Он звучал приглушённо, будто из-под воды. Она не ответила. Ей нужно было воздуха. Прямо сейчас. Она поднялась, пошатнувшись, и сделала несколько неуверенных шагов к большому витражному окну рядом с креслом, где они вчера… Нет, не думать. — Грейнджер? — На этот раз в его голосе прозвучала тревога. Она услышала, как отодвинулся его стул. Она добралась до открытого окна, упёрлась ладонями в холодное стекло, глотая ртом воздух. Мир качнулся. Края зрения поплыли, затягиваясь серой пеленой. Боль в груди стала острой, пронзительной. Она невольно вскрикнула, коротко и беззвучно, и схватилась рукой за грудь, за то самое место ниже ключиц, где будто рвалась её магическая сердцевина. Она обернулась, и последнее, что она увидела перед тем, как тьма накрыла её с головой, было его лицо. Его обычно холодные, насмешливые глаза были широко распахнуты от шока и чего-то очень похожего на страх. Он уже был рядом, его рука протянулась к ней. — Что случилось?! — Его голос, громкий и резкий, пробился сквозь нарастающий рёв в её ушах. И последнее, что она почувствовала, прежде чем сознание выключилось, — это его руки, снова ловящие её, подхватывающие на лету, крепкие и стремительные, прежде чем её мир окончательно поглотила беспросветная чернота.

***

Тьма отступила неохотно, уступая место туманному сознанию и знакомому потолку её кровати. Гермиона лежала неподвижно, пытаясь сориентироваться. В голове гудело, но та страшная, давящая боль в груди… вроде бы отступила. Облегчение, сладкое и обманчивое, промелькнуло на долю секунды. И тут же ударило вновь. Не давящей тяжестью, а жгучим, острым пожаром прямо между грудями, будто раскалённый прут вонзили ей под кожу. Спазм сковал желудок. Она вскочила с кровати, сдирая с себя одеяло. — Грейнджер! Что произошло? — Малфой стоял у окна, бледный, с растрёпанными волосами. В его глазах читалось беспокойство. Она проигнорировала его. Волна тошноты накатила с такой силой, что мир поплыл. Она пошатнулась, прижимая ладонь ко рту, бросилась в ванную, захлопнув дверь. Успела лишь опуститься на колени перед унитазом, как желудок вывернуло. Конвульсивно, мучительно, пока не осталась одна горечь. Она сидела на холодном кафеле, обхватив себя руками, лбом прислонившись к прохладной фарфоровой крышке бачка. Дышала прерывисто. Но боль не утихала. Она жгла изнутри, пульсируя под кожей. Это была не болезнь. Это было что-то иное. Дрожащими руками она стащила с себя кофту. Под ней был тот самый бордовый лифчик — дорогой, идеально сидящий, ещё одно напоминание о его щедрости, которая теперь казалась частью этой жестокой ловушки. Она потянула лифчик вниз, раскрывая обзор на то место, где болело больше всего. В зеркале над раковиной отразилось её бледное, испуганное лицо и… символ. На коже, прямо над грудиной, красовалась метка. Она не светилась тусклым, болезненным золотом, как нити на её шее. Она выглядела как аккуратный шрам. Основа — пятиконечная звезда, а внутри — перевёрнутая буква «М», чьи строгие линии переплетались с извилистым узором, напоминающим скрюченного уробороса в знак бесконечности. — Нет, — прошептала она. — Нет, нет, нет. Ледяной ужас сменился горячей волной паники. Она могла говорить об этом — горло не сжималось, — но от этого становилось только страшнее. Значит, запрет касался только видений? Или это что-то новое? Она тряслась, одновременно злясь на свою беспомощность. Как показать? Поднять кофту, обнажить грудь, пусть и в лифчике… это было интимно, унизительно. Но альтернативы не было. Слёзы, горячие и горькие, хлынули сами собой. Она рыдала, сидя на полу ванной с прижатой к груди кофтой, с этим уродливым знаком на коже. Она плакала от страха, от осознания, что на неё поставили что-то ужасное, от собственной беспомощности и от стыда, который ждал её за дверью. Собрав остатки сил, она поднялась с холодного пола и открыла дверь ванны. Она стояла перед ним, трясясь, как в лихорадке, со скомканной кофтой, которая прикрывала только переднюю часть тела. — Малфой, — её голос срывался на надтреснутый шёпот, полный слёз. — Там… на мне… — она заикалась, но старалась договорить. — Знак. Чёртов знак. Он замер, увидев её состояние: заплаканное лицо, дрожь, немой ужас в глазах. Его собственное лицо стало маской сосредоточенности. — Где? — спросил он жёстко, без предисловий. Она закусила губу, чувствуя, как по щекам снова текут слёзы. Со стыдом, поборов мгновение нерешительности, она убрала кофту и потянула вниз за край бордового лифчика, обнажив верх груди и то самое место. Он резко шагнул вперёд, его глаза сузились, изучая метку. И вдруг в них мелькнуло не просто понимание, а шок узнавания, смешанный с чем-то тёмным, почти инстинктивным. — Сука, — вырвалось у него глухо. Он отшатнулся, будто от удара. — Я его видел. — Что это?! Прошу, скажи мне, что это. — Вскрикнула она, и её дрожь усилилась, переходя в озноб. — Скажи мне! — Потом, — отрезал он, голос хриплый. — Я объясню всё потом. Обещаю. Но «потом» для неё не существовало. Словно все плотины, сдерживавшие страх, прорвало. Её затрясло так сильно, что зубы начали стучать. Она обхватила себя руками, пытаясь удержать рассыпающееся на части тело, но это не помогало. Мир качался. И тогда Малфой, не говоря ни слова, сократил расстояние между ними. Он не спросил разрешения. Он просто обнял её. Крепко, решительно, одной рукой обхватив её спину, а другую положив ей на затылок, мягко прижав её голову к своему плечу. Он был тёплым, твёрдым, реальным посреди её разваливающегося мира. — Всё, — тихо сказал он ей в волосы. Его голос был низким, вибрирующим у неё в ухе. — Всё будет хорошо. Я здесь. И она — умная, независимая, гордая Гермиона Грейнджер — вцепилась пальцами в ткань его рубашки, уткнулась лицом в его плечо и позволила этой дрожи, этому ужасу, этим рыданиям вырваться наружу. В его объятиях был не комфорт. Была опора и странное, пугающее чувство, что в этот момент её паника — не только её. Они разделяют этот ужас вместе. И он, Драко Малфой, тот, кого она ненавидела, сейчас был единственным, кто мог её удержать от падения в бездну. И от этого она плакала ещё сильнее — от страха, от стыда и от невыносимого облегчения, что она не одна. Её дрожь постепенно стихла, превратившись в глухую, изматывающую икоту. Рыдания отзвучали, оставив после себя пустоту и леденящее осознание метки на коже. Малфой всё ещё держал её, но его объятия стали менее порывистыми, более осмысленными — скорее удерживающими, чем утешающими. Он медленно отпустил её, держа за плечи на расстоянии вытянутой руки, изучая её заплаканное лицо. — Ты не можешь оставаться в таком состоянии, — сказал он ровно, без эмоций. Глаза его были тёмными, непроницаемыми. В них исчезла паника, сменившись холодной решимостью. — Шок, паника — они тебя съедят и ничего не дадут. Тебе нужен сон. Она попыталась протестовать, открыть рот, но он резко мотнул головой. — Не спорь. Это не предложение. Силли! С тихим хлопком появился домовой эльф. — Хозяин? — Принеси мне двадцать зелий сна без сновидений и поставь их, пожалуйста, в ящик возле кровати Грейнджер. — Будет сделано, хозяин. Эльф исчез и меньше чем через минуту появился опять в комнате, левитируя все баночки в небольшой ящик, и поспешно исчез. Драко открыл ящик и достал одно зелье. Он протянул флакон. Гермиона колебалась, её взгляд метался от пузырька к его лицу. В его словах не было утешения, только железная логика и та самая уверенность, на которую ей сейчас отчаянно нужно было опереться. Она взяла флакон. Рука всё ещё дрожала. — Выпей, — мягче сказал он, наблюдая, как она откупоривает пробку. — Я буду рядом. Когда проснёшься, у меня будут ответы. Или, по крайней мере, часть их. Она закинула голову и выпила залпом. Зелье было с едва ощутимой горечью. Почти мгновенно тяжесть навалилась на веки, а мир начал расплываться. Последнее, что она увидела, прежде чем её накрыла волна искусственного покоя, — это его фигура, стоящая у кровати и наблюдающая за ней с непрочитаемым выражением. Не с мягкостью, а с сосредоточенной, мрачной ответственностью.

***

Убедившись, что её дыхание выровнялось и стало глубоким, а лицо расслабилось под действием зелья, Драко отступил. Он поправил одеяло с какой-то механической аккуратностью, погасил свет и вышел из комнаты, тихо прикрыв дверь. В коридоре его спокойствие испарилось. Лицо исказила гримаса сдерживаемой ярости и страха. Он не пошёл в библиотеку или свою комнату. Он двинулся в самое сердце поместья — в западное крыло, в кабинет, который последние годы был запечатан намертво. Кабинет его отца. Магия, которую он применил, чтобы распечатать массивную дубовую дверь с гербом Малфоев, была резкой, почти грубой. Воздух пахнул пылью, камфорой и чем-то ещё — застоявшимся страхом и высокомерием, которые, казалось, впитались в стены. Люциус Малфой давно мёртв, но его тень всё ещё правила здесь. Кабинет был огромным, мрачным, заставленным тёмным деревом. Драко прошёл мимо пустующего кресла за письменным столом, мимо полок с легальными фолиантами и генеалогическими свитками. Его цель была в глубине комнаты — потайной шкаф, скрытый за панелью с резными змеями. Отец показал ему его лишь однажды, когда Драко был ещё подростком, на пороге принятия Тёмной Метки. «Здесь хранится то, что делает нас Малфоями, — сказал тогда Люциус. — И то, что может нас уничтожить. Открой это только тогда, когда будешь готов принять все секреты нашей семьи». Драко вскрыл защиту — теперь ему не требовалось разрешение отца. Панель бесшумно отъехала, обнажив несколько полок. Там не было гор золота или явно тёмных артефактов. Там лежали книги и дневники. Небольшие, старые, переплетённые в кожу странных оттенков. Его взгляд выхватил ту, что искало подсознание, нащупавшее связь между увиденным знаком и семейными легендами. Он взял её в руки. Дневник был тонким, в переплёте из тёмно-зелёной, почти чёрной кожи, которая казалась живой и холодной на ощупь. На обложке не было названия. Только оттиск. Тот самый: пентаграмма с перевёрнутой «М» и скрюченным уроборосом внутри. Знак на груди Грейнджер. Ледяная волна прокатилась по его спине. Дневник жутко отозвался в нём, будто признавая в нём кровь. Он отнёс его к пыльному столу, сел в кресло отца — впервые в жизни — и открыл. Страницы были из плотного пергамента, исписанные изящным, старомодным почерком, местами подцвеченные выцветшими чернилами. Это был дневник. Или исследование. Женский почерк. «…Он жаждал силы, способной не только разрушить мир, но и править им. Он был гением и безумцем в одном лице. И он преуспел. Но цена. О, Боги, цена. Магия не желала быть покорённой таким образом. Она начала разъедать его изнутри, как кислота. Его тело, переполненное силой, которую он не мог усмирить, пожирало его самого…» Драко лихорадочно перелистывал страницы, проглатывая строки. Он узнавал истории, слышанные шёпотом — о прапрадеде, могущественном и жестоком, который сошёл с ума и умер в муках, а его жена, Луксия, исчезла вскоре после его смерти, оставив лишь странные слухи. «…Я не могла смотреть, как он умирает. Любовь? Да. Но и страх. Страх остаться одной, потерять всё. Я искала способ не уничтожить его творение, а уравновесить его. Если сила ищет выход, нужно дать ей другой сосуд. Не поглотить, а разделить бремя. Я создала руну-ключ, которая позволяла переносить избыток магии от одного мага к другому, образуя «балансирующую пару». Это было не про вампиризм или жертвоприношения — это был магический эквивалент равновесия. Один маг «переполнялся», второй — стабилизировал. Я стану его якорем. Его громоотводом…» Так. Значит, это оно. «Печать Луксии». Его далёкая прапрабабка, пытавшаяся спасти своего одержимого властью мужа. Она связала свою магию с его. Драко почувствовал, как складываются кусочки в отвратительную картину. Знак Гермионы, вспышки чужой памяти, отвратительное состояние. Но кто? Имя всплыло мгновенно, пронзая мозг. Тео. Малфой был уверен в этом на все сто процентов. Но почему Гермиона? Он перевернул страницу, надеясь найти описание самого ритуала наложения. И главное — как его снять. И тут его кровь остановилась. Следующие несколько страниц в книге были… вырваны. Аккуратно, у самого корешка, острым лезвием. Остались лишь рваные края и пустота. Он пролистал дальше — ничего. Просто пустые страницы, дневник обрывался на описании теоретического успеха Луксии. Ни слова о том, как разорвать эту связь. Ни слова о том, что происходит, если носитель печати умирает. Или если пара не «балансирует», а… конфликтует. Драко откинулся в кресле, охватив голову руками. Ужас был уже не острым, а глубоким, тошнотворным, разливаясь по всему телу. Он узнал знак. Он нашёл его историю. И он нашёл тупик. Кто-то — вероятно, его отец или всё же Тео — позаботился о том, чтобы знание о том, как наложить и снять печать, исчезло. Оставив только сам факт её существования как фамильное проклятие. Он сидел в темноте кабинета, глядя на зелёную книгу, а в ушах звенела тишина, более громкая, чем любой крик. У него были ответы. И они были хуже, чем самое страшное предположение. Теперь ему предстояло рассказать это ей. Рассказать, что на неё наложили древнее, искажённое проклятие семьи Малфой, чтобы сбалансировать чью-то чужую, вышедшую из-под контроля магию. И что способа снять его… может, и не существовало вовсе.

***

Сон, принесённый зельем, не был исцелением. Это была пустота, долгая, бездонная, без сновидений и воспоминаний. Гермиона вернулась к сознанию так же плавно, как погрузилась — из тишины в тишину. Но на этот раз тишина внутри не была спокойной. Она была напряжённой, полной ожидания, как воздух перед грозой. Она открыла глаза. Утро. Солнечный свет, слишком яркий и весёлый для её внутреннего состояния, лился в комнату. Она лежала в своей кровати. Просыпалась в одиночестве. И первое, что она почувствовала — не боль. Было странное, пустое место там, где вчера жгло. Как будто знак притаился, затаился, давая ей передышку перед новым ударом. Она медленно села, сдвинула одеяло. На ночной столике рядом стоял кувшин с водой и пустой бокал. В голове стали всплывать моменты, эмоции, ощущения. Она помнила, как билась в истерике, как показала Малфою знак, больше похожий на шрам. А потом — его крепкие объятия, которые не позволили ей рухнуть на пол от бессилия. То, как она прижималась своей щекой к его крепким мышцам на груди, как пропиталась его рубашка от её горячих и горьких слёз. Как он смотрел на неё, пока она не уснула. В его глазах не читалось сочувствие, больше — холодная сосредоточенность, но где-то в глубине промелькнул страх. Страх за неё? Она отмахнулась от этой мысли, как от назойливой мухи. Чтобы сам Драко Малфой боялся за кого-то, кроме своей фарфоровой задницы, — быть не может. Она встала, приняла горячий душ, в зеркало она не смотрела, не хотела сталкиваться взглядом с клеймом, напоминающим, насколько хрупкой оказалась её жизнь. Одевшись в удобные джинсы и тёплый свитер, Гермиона вышла из комнаты. Когда она вошла в столовую, он уже был там. Не у окна, а сидел за столом. Перед ним стоял холодный, нетронутый кофе. Он смотрел не в газету, а в пространство перед собой, его лицо было бледным и резким, с тёмными кругами под глазами. Он выглядел так, будто не спал всю ночь. Увидев её, он не улыбнулся, не кивнул. Просто слегка напрягся, как перед боем. — Садись, — сказал он. Голос был хриплым от усталости или от чего-то ещё. Она села напротив. Стол казался шире океана. Между ними лежала целая вселенная невысказанного ужаса. Силли появился и исчез, поставив перед ней тарелку с едой. Она даже не посмотрела, что там. — Рассказывай, — тихо сказала Гермиона. Её собственный голос прозвучал ровно, почти бесстрастно. Внутри всё сжалось в тугой, болезненный комок. Драко вздохнул, провёл рукой по лицу. Потом поднял на неё взгляд. В его глазах не было насмешки, не было холодного превосходства. Там была усталая, мрачная решимость и что-то похожее на вину. — Я узнал, что это за знак, — начал он. Слова давались ему тяжело. — Он называется «Печать Луксии». По имени женщины, которая его создала. Моей прапрабабки. Луксии Малфой. Он сделал паузу, давая ей впитать это. Малфой. Проклятие было их. Сделанное руками его предков. — Она была не тёмной волшебницей в привычном смысле. Она была… алхимиком. Гением. И её муж, мой прапрадед, был другим типом гения. Он создал форму магии, которая… вышла из-под контроля. Она начала пожирать его изнутри. Луксия полюбила его. Или боялась его потерять. Или и то и другое. Она придумала не уничтожать его творение, а… уравновесить его. Он говорил медленно, подбирая слова, будто выкладывая перед ней острые осколки. — Она создала руну-ключ — ту, что у тебя на груди. Она позволяла создать связь между двумя магами. «Балансирующую пару». Один маг — источник нестабильной, переполняющей силы. Второй — стабилизатор, громоотвод, принимающий на себя избыток, чтобы первый не взорвался изнутри. Это вынужденное равновесие. Гермиона сидела, не двигаясь, слушая. Каждое слово падало в тишину, как камень в чёрный пруд. — Ты говоришь, — её голос прозвучал странно чётко, — что я… стабилизатор. Для кого-то. — Да, — коротко кивнул Драко. Его взгляд стал ещё тяжелее. — Вспышки чужой памяти, которые ты видишь, — это, скорее всего, его. Того, кто это наложил. Скорее всего, это последствия ритуала, и я склоняюсь к тому, что магия, которая переливается в тебя, принадлежит Астории. Ведь, насколько я знаю, Астория больна, и, кажется, не совсем проклятием. А запрет говорить об этом — это мера безопасности. Нотт не боялся, что появятся видения ситуаций из его же жизни, а того, что ты можешь рассказать об этом. Она закрыла глаза на секунду. Всё вставало на свои места. — Тео… как я могла поверить ему, довериться. — В груди вспыхнула ярость, смешанная с отвращением. Её использовали. Прямо перед ней провернули эту схему, а она даже не заметила этого. Кажется, прозвище «умнейшая ведьма столетия» ей больше не принадлежит, подумала Грейнджер. — Как? — спросила она, и в её голосе впервые прозвучала хрупкость, готовая треснуть. — Как он это сделал? И… как это снять? Тут лицо Драко исказилось. В нём вспыхнула настоящая, неконтролируемая ярость, смешанная с бессилием. — Я нашёл дневник Луксии. В кабинете отца. Там всё описано… до определённого момента. — Он сжал кулаки на столе. — Страницы, описывающие ритуал наложения и, что важнее, способ его разрыва… они вырваны. Аккуратно вырезаны. Кем-то, кто имел доступ в кабинет. Я уверен на сто процентов, что это сделал Нотт, но я не знаю, как он это провернул. — Он развёл руки. — На кабинете стоит кровная защита, магия признавала только кровных Малфоев или тех, кто носил эту фамилию. Он посмотрел на неё, и в его взгляде было почти извинение за то, в какую бездну он её толкает. — Он обошёл эту защиту, проник в кабинет и вырезал эти грёбаные страницы, забрав с собой. Тишина, наступившая после этих слов, была оглушительной. Гермиона почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног, хотя она сидела на стуле. Всё, абсолютно всё, было против неё. Проклятие, наложенное старым другом. Связь с монстром. И единственный путь к свободе — намеренно уничтожен тем же монстром. Отчаяние, чёрное и густое, поднялось у неё в горле. Она попыталась вдохнуть, но воздух словно загустел. Она увидела, как Драко наблюдает за ней, его взгляд стал острым, отслеживая каждый признак надвигающейся паники. Из кармана своих чёрных брюк он достал пачку сигарет, вытащил две сигареты. Одну зажал в зубах, вторую протянул ей. Его движения были резкими, почти грубыми. Гермиона посмотрела на сигарету, потом на его лицо, которое выражало только раздражение от всей ситуации, которая сложилась. Её пальцы, всё ещё холодные, дрогнули и взяли её. Щелчок зажигалки прозвучал как выстрел. Он зажёг свою, сделал первую, глубокую, почти отчаянную затяжку. Потом поднёс пламя к кончику её сигареты. Она наклонилась навстречу. Их взгляды встретились над этим маленьким, трепещущим огоньком. В его глазах она увидела не обещание спасения, а обещание чего-то другого: «Я в этом с тобой. До конца». Она затянулась. Дым, горький и едкий, заполнил лёгкие. Появилось знакомое, грешное облегчение, химическое успокоение для разорванных в клочья нервов. Она выдохнула, и дым смешался с его дымом над хрустальной пепельницей, которая появилась перед ними, создавая временный, серый шатёр, под которым можно было спрятаться. Они курили молча. Пока не прошла первая, самая острая волна паники. Пока мысли не перестали метаться, как раненые птицы, и не начали, с неохотой, выстраиваться в какое-то подобие порядка. — Значит, выхода нет, — наконец сказала она, и её голос был низким, прокуренным, но уже более твёрдым. — Не тот, который описан, — ответил Драко, стряхивая пепел. Длинная колонна серой пыли обрушилась в хрусталь. — Но это не значит, что его не существует. Дневник — не единственная информация в мире. Луксия не была богом. Она что-то придумала, значит, можно придумать и обратное. Или найти другой источник. — Получается, вчера сосуд переполнился, и его избыток перешёл в меня, — прошептала она, глядя на тлеющий кончик. — Скорее всего, — согласился Драко мрачно. — Печать работает в обе стороны. Если ты — его громоотвод, значит, ты тоже влияешь на него. Ты принимаешь его избыточную магию, его ярость и стабилизируешь её. Делаешь его… управляемее. Без тебя она, по идее, должна умереть. Он сделал очередную затяжку, выпуская дым струйкой в сторону. — Это информация к размышлению. Мы знаем врага. Мы знаем механизм. У нас нет инструкции по разборке, но у нас есть доступ к одной из половинок системы. К тебе. И к этой библиотеке. Он посмотрел на неё прямо. — Мы найдём способ, Грейнджер. Не потому, что я рыцарь на белом коне. А потому, что это мой семейный грёбаный скелет в шкафу, которым воспользовались, чтобы испортить тебе жизнь. И потому что… — он запнулся, искажая следующую фразу, — потому что я дал тебе слово, что ты здесь в безопасности. А эта метка — самое большое нарушение безопасности, какое только можно представить. Они докурили свои сигареты в тяжёлом, но уже не безнадёжном молчании. Когда Гермиона придавила окурок о дно пепельницы, она почувствовала не облегчение, а новую, странную решимость. Страх никуда не делся. Но теперь у него появился фокус. Враг обрёл имя и механику. А рядом… был союзник. Неожиданный, сложный, язвительный, но союзник. — Враг моего врага — мне друг, — она усмехнулась, смотря на него. Он кивнул ей в знак согласия, и его уголок губ приподнялся. — Значит, план? — спросила она, откинувшись на спинку стула. — План, — кивнул Драко, убирая пачку в карман. — Во-первых, тотальное изучение всего, что связано с алхимией, симбиотической магией и родовыми проклятиями в библиотеке. Во-вторых, попытаться понять, как именно работает твоя сторона связи. Наблюдать за приступами, за видениями, фиксировать всё. В-третьих… — он нахмурился, — нужно аккуратно выяснить, что сейчас происходит с Тео и Асторией. Если она твой «источник», её состояние напрямую влияет на тебя. — А если он поймёт, что я что-то знаю? Что мы что-то знаем? — Тогда, — сказал Драко, и в его голосе зазвучала сталь, холодная и знакомая, — тогда нам придётся действовать быстрее. И менее аккуратно. — Сегодня мы начинаем с самого начала. Но теперь мы знаем, что ищем. — Он встал и посмотрел на неё. — Готовься. Это будет долго. Гермиона тоже встала. На груди, под мягкой тканью свитера, знак молчал. Но она знала, что он там. И теперь она знала его имя. Это было мало. Но это было уже что-то. Она кивнула. — Тогда пошли. Терпеть не могу бездействие. И они пошли в библиотеку. Дым их сигарет ещё висел в столовой — горькое свидетельство тяжёлого разговора и нового, опасного союза.

***

Библиотека погрузилась в привычное молчание, нарушаемое лишь шелестом страниц. Гермиона сидела в кресле, пытаясь вникнуть в символы древней алхимии, но её взгляд снова и снова уплывал к нему. Драко сидел за столом, откинувшись на спинку стула, но в его позе не было и тени расслабленности. Человек, готовящийся к битве. Утренний свет золотил прядь волос, упавшую на лоб. Он писал письмо, длинные пальцы уверенно сжимали перо. Она засмотрелась на игру мускулов на его предплечье, на резкую линию его челюсти, на то, как ему дико шёл этот простой, строгий стиль. Белая рубашка поло, чёрные брюки — и больше ничего. Только сосредоточенная, острая энергия, исходившая от него. Он поднял взгляд, поймав её на изучении. В серых глазах играли чертики, а на губах поселилась лёгкая насмешка. — Нашла в моём профиле ответ на все загадки проклятия? — спросил он, откладывая перо. — Письмо пишешь, — констатировала она, не отводя взгляда. — Замечательная наблюдательность, — парировал он, но не стал возвращаться к письму. — Кому? — Забини. — И что ты ему пишешь? — спросила она, отложив книгу. — Прошу узнать, где сейчас Астория и Тео. И в каком они реальном состоянии. Не ту лапшу, что вешают ушам светского общества, а правду. И чтобы, как только что-то выяснит, приехал сюда лично. Он встал и подошёл к панорамному окну, и, как только он открыл его, на раму окна приземлилась тёмная, с голубым отливом, сова. Он прикрепил письмо к лапке совы и отпустил её в лёт. — А матери я уже писал вчера, — добавил он, глядя в окно, куда улетела птица. Его голос стал ровнее, жёстче. — Рассказал, что происходит. Спросил напрямую, почему ты не можешь выйти за пределы поместья. Гермиона замерла, ожидая. — И? Что она ответила? Он повернулся к ней, опершись об окно. — Она дала свою теорию. Сказала, что это часть старого проклятия. Что «сосуд» — в данном случае ты — должен оставаться в логове, в месте силы, которое его породило или с которым он связан. Без «ключа» выбраться нельзя. Но… — он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то сложное. — Она добавила, что нам стоит попробовать выйти вместе. Что если я — часть этой же системы, то, возможно, могу быть тем самым «ключом». Тишина повисла в библиотеке, густая и звонкая. — Значит, она что-то знает, — прошептала Гермиона. — Всегда что-то знает, — мрачно согласился Драко. — Но договаривает ровно столько, сколько считает нужным. Так что теорию мы проверим. Практически. — Он подошёл к ней и слегка иронично протянул ей руку. — Готовы к полевому испытанию, Грейнджер? Она посмотрела на его протянутую руку, потом в его глаза. Там не было насмешки над её страхом, только холодная, практическая решимость. Она медленно поднялась и положила руку ему на предплечье. Под пальцами ощущалась горячая кожа и твёрдая мышца. Они вышли в коридор и направились к главному выходу. С каждым шагом напряжение в Гермионе росло. Вот они на пороге. Перед ними распахнулись тяжёлые дубовые двери. Свежий воздух ударил в лицо. Они сделали шаг. Ещё один. Сошли со ступеней. Гермиона ждала, когда накатит слабость, закружится голова… Но ничего. Она только крепче сжала руку на его предплечье. Они дошли до кованых ворот. Драко молча посмотрел на неё, вопрошая. Она кивнула. Он отворил калитку. И они переступили черту. Оказались на просёлочной дороге. Гермиона замерла, широко раскрыв глаза. Она стояла снаружи. Солнце светило на её лицо, ветер шевелил волосы. Никакого барьера. Она обернулась к Малфою. Он стоял рядом, её рука всё ещё держала его. На его обычно невозмутимом лице читалось глубочайшее изумление. — Я… я боюсь отпустить, — призналась она тихо, её голос прозвучал непривычно хрупко на фоне зимнего безмолвия. — Вдруг, если разомкнуть контакт, всё вернётся? Вдруг я просто упаду здесь, за порогом? Драко не ответил сразу. Он смотрел на её пальцы, сжимающие его рукав, потом медленно, давая ей время остановить его, накрыл её руку своей ладонью. Его пальцы были длинными, тёплыми. — Нужно проверить, — сказал он так же тихо. — Иначе мы никогда не узнаем параметров. Отпускай, я рядом. Она закусила губу, зажмурилась на секунду и отпустила его руку. Она ждала удара, темноты, падения. Ничего. Она стояла сама по себе. В одном свитере, без плаща, и холодный ветер обвивал её, заигрывая с непослушными каштановыми прядями. Но слабости не было. Только лёгкий, странный холодок внутри — не от погоды, а от осознания: она свободна. Пока он рядом. Гермиона сделала несколько шагов от него, раскинув руки. Вдохнула полной грудью воздух свободы. Он был колючим, холодным и обжигал лёгкие своей свежестью. Она обернулась к нему, и зимнее солнце, низкое и яркое, ударило ей в лицо. Она заслонилась рукой, а когда опустила её, то увидела, как он смотрит на неё. Не на знак, не на поместье за спиной, а именно на неё. В её шоколадно-карих глазах, должно быть, отражалось это солнце, потому что его взгляд стал прищуриваться, но не отводился. — У нас получилось, — выдохнула она, и на её лице, помимо воли, расплылась широкая, почти детская улыбка облегчения. Она была такой редкой, такой искренней в последние дни, что казалась чужеродной. — Ты представляешь? Мы просто… вышли. Твоя мать была права. Это работает. Я не в запертой комнате, я… я тут, на улице. Она говорила, слова вырывались наружу, согреваемые внезапным приливом хрупкой, эйфорической надежды. Она говорила о воздухе, о том, как странно видеть поместье со стороны, о том, что теперь у неё есть немного больше свободы. Драко слушал, не перебивая. Но он и не слушал по-настоящему. Его взгляд скользил по её лицу, залитому светом, по растрёпанным ветром волосам, по губам, которые двигались, произнося эти взволнованные, искренние слова. В его серых глазах не было насмешки. Было что-то другое — сосредоточенное, гипнотическое, почти голодное. — Грейнджер, — наконец прервал он её, и его голос был низким, приглушённым ветром. — Ты можешь хоть на минуту помолчать? Она замолчала на полуслове, удивлённо моргнув. — В смысле?.. — начала она, но тут заметила, куда опустился его взгляд. Он смотрел ей на губы. Не скользящим взглядом, а пристально, как будто читал по ним какую-то тайную, гораздо более интересную книгу. На его собственных губах появилась лёгкая, кривая ухмылка — не злая, не насмешливая, а какая-то… хищно-заинтересованная. И в глубине его глаз заплясали чертики — озорные, опасные, предвещающие нечто совершенно безрассудное. Её сердце, только что бившееся в такт радостному волнению, сделало тяжёлый, пропущенный удар. Весь воздух вокруг них будто сгустился, стал вязким и заряженным. Зимний холод внезапно перестал иметь значение. И прежде чем она успела что-то сообразить, понять, отпрянуть, он в пару шагов настиг её, и его губы накрыли её. Мир взорвался тишиной. Её мозг, всегда такой громкий, такой контролирующий, на секунду онемел от чистого шока. Потом завопил о том, что это неправильно, что это Малфой, и ей нужно оттолкнуть его, и она не должна хотеть этого. Но её тело не получило этой панической телеграммы или проигнорировало её. В животе, под рёбрами, там, где только что были бабочки надежды, вспыхнул настоящий огонь. Яркий, жгучий, мгновенно разлившийся по всем жилам. Его губы были прохладными от ветра, но прикосновение их было обжигающим. Вкус — холодный воздух, лёгкая горечь и что-то неуловимо его. Она не сразу ответила на поцелуй. Она замерла в нём. Её веки дрогнули и закрылись, будто пытаясь спрятать мир, который внезапно перевернулся. Руки легли ему на грудь; она должна была оттолкнуть его, сказать, что это неправильно, но она не могла сделать этого. Она приоткрыла губы, давая разрешение. Его язык скользнул в её рот, почти что по-хозяйски. Гермиона чувствовала, как его рука скользнула с её щеки на затылок, впутываясь в волосы, притягивая её ближе, глубже в этот безумный, запретный поцелуй. Её собственное сердце, пропустив удар, теперь забилось с такой бешеной силой, что казалось — вот-вот выпрыгнет из груди и останется лежать тут, на зимней дороге, между ними. Это была измена. Измена самой себе, своим принципам, всей своей истории. И от этого осознания огонь внутри вспыхнул ещё ярче, окрашиваясь в оттенки стыда и дикого, неконтролируемого возбуждения. Он был первым, кто оторвался. Не резко, а медленно, как будто с трудом отклеиваясь. Его дыхание, сбивчивое и тёплое, смешалось с её ледяными выдохами, образуя маленькое облако в морозном воздухе между их лицами. Он не сказал ничего. Просто смотрел на неё. Его глаза были тёмными, почти чёрными, а на губах ещё играл отблеск того самого поцелуя. Гермиона стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как её губы горят, а внутри всё превратилось в один сплошной, оглушительный вой противоречий. Свобода обернулась новой, куда более страшной ловушкой. И она погрязла в этом болоте из смешанных, противоречивых чувств.