Ghost
Утренний свет мягко проникал в комнату, окутывая края кровати мягким серым сиянием.
Хумин пошевелился, сознание все еще было вялым из-за непривычно глубокого сна прошлой ночью.
Рука коснулась теплых простыней — и он с удивлением осознал, что был один.
Он с трудом открыл глаза, зрение было затуманено от сна.
Ладонь касалась матраса там, где лежал Бэкджин.
Место было еще слегка теплым.
Не задумываясь, он поднял другую руку к груди — и замер.
Голая кожа.
Хумин нахмурился, глядя на себя.
Футболка исчезла.
Когда он успел её снять?
Это из-за жары, из-за того что Бэкджин прижимался к нему всю ночь? Снял ли он ее бессознательно во сне? Он сел, хмуро осматривая комнату, но Бэкджина нигде не было.
Ощущение хрупкого напряжения прошлой ночи испарилось, как туман.
Слезая с постели, Хумин прошлепал в ванную и плеснул на лицо холодной водой.
Ему нужно проветрить голову, прогнать последние остатки сна и тепло чужого тела, которое осталось на коже.
Он вытер лицо полотенцем, смотря на свое отражение — растрепанное, немного растерянное.
Нашел свою футболку, скомканную в углу спальни.
Поднял ее и аккуратно сложил, отложив в сторону.
Он вышел из спальни босиком, чувствуя холодный пол под ногами.
Внизу сидел Бэкджин за длинным обеденным столом, одетый в мягкие спортивные штаны и темную футболку, выглядящий как с иголочки даже с утра.
Рядом с ним стояла кружка с дымящимся кофе.
На голове наушники, из которых доносился едва слышный звук музыки.
Перед ним разбросаны бумаги — листы с текстом и цифрами.
Он выглядел полностью поглощенным ими, ручка без колебаний двигалась по бумаге.
Бэкджин не поднял глаз.
Ни когда Хумин вошел в комнату.
Ни когда направился в гостиную.
Ни даже когда он начал потихоньку убирать остатки вчерашнего ужина.
Подушки были слегка сдвинуты с места.
Банки из-под пива все еще стояли кучкой вокруг низкого столика.
Хумин молча прибрался, методично приводя помещение в порядок, каким оно было до его вторжения в мир Бэкджина.
Каждое движение было тихим прощанием.
Здесь—они сидели вместе, достаточно близко, чтобы чувствовать тепло тела сквозь тонкие слои ткани.
Там—стол, за которым Бэкджин совал ему в руки еду, изображая непринужденность и наблюдая за ним тёмными, непроницаемыми глазами.
Наверху—кровать, где кое-кто — по имени Бэкджин — заснул в его объятиях впервые за долгое время.
Хумин прошелся по дому, словно призрак, стирая следы собственного существования.
Он нашел свою школьную сумку, набитую до краев, рядом со входом, в ней — телефон, давно умерший.
Вчера он небрежно бросил его туда, погруженный в гнев и смятение.
Теперь он достал его с механической точностью, поставив заряжаться к ближайшей розетке на несколько драгоценных мгновений.
Экран замигал, оживая.
Непрочитанные сообщения.
Пропущенные звонки.
Жизнь за пределами странного маленького мира Бэкджина продолжалась.
Он не прочитал сообщения.
Еще нет.
Вместо этого быстро переоделся в свою прошлую одежду — ту, в которой приехал, мятую и пахнущую вчерашним днём.
Удобный домашний комплект, который дал ему Бэкджин, был аккуратно сложен у него в руках.
Хумин надел кроссовки и, присев на край лестницы, тихо зашнуровал их.
Бэкджин не сделал ничего, чтобы остановить его.
Его голова была низко опущена, ручка что-то выводила на бумаге, спина повернута.
Но чего Хумин не знал — музыка вообще не играла.
Наушники были ложью.
Бэкджин поднял глаза, когда Хумин начал собирать свои вещи.
Он наблюдал — как медленно и осторожно двигается Хумин, словно стирая каждый оставленный им след.
Бэкджин не окликнул его.
Не насмехался над ним.
Не умолял остаться.
Маска вернулась — холодная, непроницаемая, Бэкджин носил её лучше всех.
Наконец, с тихим, почти неслышным вздохом Хумин положил футболку и спортивные штаны на край кофейного столика.
Пришло время уходить.
Он бросил последний взгляд на сгорбленную фигуру Бэкджина — ни ответа, ни прощания.
Как будто прошлой ночи никогда и не было.
Будто надломленный голос, шепчущий останься был всего лишь очередной уловкой, очередной манипуляцией.
Стиснув зубы, Хумин открыл дверь и вышел на улицу.
Утренний воздух освежал и бодрил.
Он не оглянулся.
Не мог.
Бэкджин так и застыл за столом, безучастно глядя на разложенные перед ним листы. Рука, в которой он держал ручку, слегка дрогнула, прежде чем ручка выскользнула и скатилась на пол с тихим, бессмысленным звуком.
Бэкджин по-прежнему не двигался; сидел с напряженными плечами, будто сам процесс дыхания стал для него слишком утомительным.
Несколько долгих минут он боролся с этим
отчаянным желанием, нарастающим в груди, словно плотина, готовая прорваться.
Он увидел маленький, аккуратно сложеный сверток, оставленный на кофейном столике.
Его футболка.
Та, что была на Хумине вчера.
Та, что прикасалась к его коже, пропиталась его теплом, наполнилась его запахом.
Внутри него что-то треснуло.
Медленно—очень медленно—Бэкджин поднялся со стула, его ноги дрожали, как будто он едва помнил, как ходить.
Словно во сне преодолел расстояние до кофейного столика, протянул руки, задержавшись лишь на мгновение, прежде чем коснуться ткани.
В этот момент плотина рухнула.
Он прижал футболку к груди, сжимая обеими руками так, что костяшки побелели. Лицом зарылся в ткань и глубоко, отчаянно вдохнул.
Запах Хумина все еще безошибочно чувствовался.
Его мягкое тепло.
Смесь мыла, легкого аромата его кожи —чистый, едва уловимый запах, который Бэкджин узнает даже с завязанными глазами.
Низкий, прерывистый звук вырвался из горла.
Он так плотно прижал ткань к лицу, что это почти причиняло боль, делая длинные, прерывистые вдохи, словно пытаясь вдохнуть призрак Хумина в свои лёгкие, в кровоток, туда, где он бы задержался.
Каждый вдох напоминал ему, что Хумина больше нет рядом.
Слезы собрались в уголках глаз, но Бэкджин стиснул зубы и упрямо проглотил их, не позволяя пролиться.
Не позволяя себе быть настолько слабым.
Отказываясь снова превращаться в мальчика, который цеплялся за рукав Хумина, и дрожащим голосом молил научить его не быть беспомощным.
Но как бы крепко он не прижимал футболку к груди, как бы яростно не впивался пальцами в изношенную ткань, этого не хватало.
Это не заменило руки Хумина, обнимавшие его.
Не заменило голос, шептавший слова утешения. Это не было настоящим.
Он был один.
Снова.
Всегда.
Бэкджин слегка покачнулся, вжавшись лбом в футболку, все его тело дрожало от эмоций, не готовых вырваться наружу. Дыхание было резким и неровным, каждый вдох разрывал еще сильнее.
Воспоминания прошлой ночи прокручивались за закрытыми веками, как жестокие иллюзии — как рука Хумина скользила по его волосам, мягко прикасалась к скуле, а губы тихо шептали, прижимаясь ко лбу Бэкджина.
Та нежность, которую он не чувствовал годами.
Исчезло.
Всё это исчезло.
И ему некого было винить, кроме себя.
Может, Хумин был прав.
Может они действительно жили в разных мирах — которым никогда не суждено было встретиться, и тем более остаться вместе.
Возможно, притворство было самой жестокой ложью.
Руки Бэкджина сжимали ткань до тех пор, пока мышцы не начали гореть от напряжения, пока не стало тяжело дышать.
Но он отказывался отпускать.
Это единственное, что у него осталось, единственное, за что ещё можно держаться.
Прошли минуты.
Может, даже часы.
Он уже не знал.
Наконец, измученный и сломленный до последней косточки, Бэкджин рухнул на холодный пол, свернувшись вокруг футболки, словно дитя, прижимающее любимую игрушку.
Его дыхание стало ровным, медленным и поверхностным.
Запах Хумина упорно цеплялся к ткани, к его коже, к опустевшей груди, где когда-то билось что-то живое.
Бэкджин прикрыл глаза.
На какое-то время—совсем ненадолго—он мог притвориться, что не один.
Даже если это была ложь.
Даже если утро навсегда отняло это у него.
И все же, даже во сне, его пальцы отказывались ослабить хватку на единственной частичке Хумина, что у него осталась.
─── ･ ｡ﾟ☆: *.☽ .* :☆ﾟ───
На другом конце города небо нависло тяжелыми серыми тучами, словно отражая бурю, назревавшую в душе Хумина.
Он сидел на краю кровати, сгорбив спину, руки свободно лежали между коленей.
Он уже вернулся домой — и довольно давно.
Тишина комнаты окутывала, словно удушающее одеяло.
Он принял душ, переоделся в чистое, но всё еще чувствовал себя запятнанным, словно воспоминания, прилипшие к коже, невозможно было смыть мылом и водой.
Капли воды лениво стекали с влажных волос, скользили по затылку, пропитывая воротник его свободной футболки.
Хумин никогда не сушил волосы полотенцем; он предпочитал, чтобы это делал воздух.
Но пока он сидел там, неподвижно, ощущение стекающей по коже воды увлекло его мысли туда, куда он не хотел возвращаться.
Прикосновения Бэкджина.
Как он нежно, почти благоговейно, проводил пальцами по волосам.
Хумин почти физически мог сейчас ощутить прикосновение этих рук, расчесывающих его с безумной нежностью, оставляющих след тепла везде, где они проходили.
Его горло сжалось.
Внезапно все воспоминания о вчерашнем дне обрушились на него — тяжелые, яркие, неумолимые.
То, как Бэкджин цеплялся за него в полумраке.
Как он хрипло, надломленно шептал, касаясь кожи Хумина.
Едва заметная дрожь в его руках, когда он умолял его — хотя бы на эту ночь — притвориться.
В тот момент Хумин был слишком подавлен, слишком погружен в режим выживания, чтобы по-настоящему проникнуться моментом. Он не ощутил его в полной мере.
Но теперь, в холодной пустоте своей комнаты, это чувство нахлынуло на него с жестокой точностью.
Он откинул голову назад, обнажая уязвимую линию шеи, мокрые волосы прилипли к вискам.
Крепко зажмурил глаза, и в этот момент другое воспоминание сжало его, как тисками: рука Бэкджина, скользящая по бедру.
Дыхание Хумина перехватило.
Он точно помнил этот момент — как медленно, намеренно Бэкджин положил туда ладонь, как тепло проникло сквозь тонкую ткань его спортивных штанов.
Оно не было принудительным, но было неоспоримым
Прикосновение, не оставляющее места притворству.
Грозившее разрушить тонкую стену самоконтроля, за которую Хумин так отчаянно цеплялся.
Его руки сжались в кулаки.
Почему он позволял этому так подействовать на себя?
Почему, после всего, Бэкджин все еще был у него под кожей, все еще преследовал его, как призрак, который отказывался быть изгнанным?
Резкий звонок телефона прорезал удушающую тишину.
Вздрогнув, Хумин моргнул, и резко вернулся в реальность.
Он снял телефон с зарядки, пальцы все еще слегка дрожали.
На экране высветился неизвестный номер.
Инстинкты требовали проигнорировать звонок, повесить трубку, не отвечая.
Но что-то заставило его нажать "Принять".
"Алло?" его голос был хриплым, незнакомым даже для него самого.
На мгновение повисла тишина.
Затем в трубке раздался голос — странный, низкий и бесстрастный.
"Ты любишь его больше, чем думаешь, и ненавидишь меньше, чем утверждаешь," сказал звонивший, слова скользнули в ухо Хумина, как лезвие.
"Но ты знаешь, что ему нельзя доверять... На Бэкджин. Он снова тебя подведет. Ты снова пострадаешь — и пострадают люди, которых ты любишь. Держись от него подальше. Чем раньше, тем лучше."
Прежде чем Хумин успел среагировать, линия оборвалась.
Он уставился на экран, сердце бешено колотилось, кровь шумела в ушах.
Слова повисли в воздухе вокруг него, острее любого обвинения, тяжелее любого предупреждения.
Словно он получил пощечину, пробудившую ото сна, за который он неосознанно цеплялся.
И внезапно все эти мимолетные воспоминания — нежность, хрупкая уязвимость, которую проявил Бэкджин — поблекли, рассыпаясь в прах.
Потому что, как бы сильно Хумин ни хотел верить в мальчика, которого когда-то знал, правда была безжалостна.
Бэкджин больше не был тем мальчиком.
Семилетний ребенок, который когда-то ходил за ним повсюду с широко распахнутыми, заплаканными глазами, прося защиты, исчез.
Скрытый где-то глубоко в семнадцатилетнем незнакомце, чья улыбка казалась слишком резкой, глаза были чересчур холодны, а руки, даже подрагивая, таили намерения, которые Хумин уже не мог разгадать.
И возможно, Хумин никогда по-настоящему не знал его с самого начала.
Он провел ладонью по лицу, будто стараясь стереть физически то притяжение, которое Бэкджин все еще оказывал на него.
Пальцы, которые ерошили его волосы.
Руки, что так отчаянно сжимали его грудь.
Губы, что подрагивали, касаясь его кожи.
Все было ложью.
Все было западней.
В глубине груди ныла тяжелая боль — боль по тому, кого больше нет, по мальчику, которого он не сумел спасти, и по узам, что давно сгнили под грузом лет недомолвок и разорванных обещаний.
Серое небо за окном наконец разразилось дождем, капли упорно барабанили по стеклу.
Внутри Хумин сидел неподвижно, на сердце у него было тяжело, на душе неспокойно, пока осознание проникало все глубже
Мальчик, на которого он когда-то смотрел, в которого верил, о котором с уверенностью говорил — Я знаю его — исчез.
И человек, носивший его лицо, мог принести ему лишь разрушение.
─── ･ ｡ﾟ☆: *.☽ .* :☆ﾟ───
Стены комнаты Хумина вдруг показались слишком тесными, словно давили на него со всех сторон.
Грудь сжимало что-то, чему он не мог дать названия, а воздух казался густым и затхлым.
Недолго думая, он схватил куртку, небрежно брошенную на стул, сунул телефон в карман и ушел — покинув комнату, дом, удушающие воспоминания.
Но сможет ли он когда-нибудь по-настоящему оставить позади то, что чувствовал?
Это цеплялось к нему упрямо, как вторая кожа, которую невозможно снять, въедалось под плоть, зудя и горя с каждым вдохом.
Он достал телефон, отчаянно пролистывая контакты, ища кого-нибудь, кого угодно, кто мог бы вытащить его из этого захлестнувшего ощущения.
Сначала позвонил Шиыну, Занят, навещает Сухо на выходных.
Извиняющимся, но твердым тоном.
Следующим был Хёнтак.
Его отец неожиданно уехал, Не смог бы прийти, даже если захотел.
Наконец, Джунтэ.
Не в городе, другие обязательства, очередные извинения.
С каждым звонком он чувствовал себя всё более одиноким, будто мир по частям ускользал у него сквозь пальцы.
Все жили своей жизнью, двигались вперед со своими планами, а он—был в ловушке.
Только он, его запутанные эмоции и огромное, безразличное серое небо.
Воздух на улице был прохладным, густые облака предвещали дождь.
Хумин засунул руки поглубже в карманы брюк, музыка из наушников заглушала шум в голове.
Он бесцельно блуждал, ноги несли его вперед без четкой цели, пока не оказался возле маленькой закусочной тако рядом с домом.
Там собралась группа девушек из старшей школы Ханыль; они громко смеялись, зонтики покачивались под легким дождем.
В любой другой день Хумин бы подошел, одарил непринужденной улыбкой, бесстыдно пофлиртовал, возможно, даже угостил бы их обедом и заполучил несколько номеров.
Это было бы проще простого — заведомо выигрышная для него партия.
Но не сегодня.
Сегодня мысль об улыбке казалась чуждой. Тяжелой. Невозможной.
Он отвернулся без слов, волоча свое уставшее тело вниз по улице, пока не добрался до небольшого, знакомого ресторанчика — Chicken Park.
Ресторан его отца. Место, которого он обычно избегал, как чумы, приходя только по просьбе или принуждению, всегда с недовольством, всегда сопротивляясь.
Но сегодня, без всякого протеста, он шагнул через дверь.
Запах жареной курицы и соевого соуса окутал его, как уютное, хоть и жирное, одеяло.
Было оживленно, столы заполнены посетителями, шумно болтающими за едой.
Не дожидаясь указаний, Хумин накинул фартук и принялся за работу.
Он вытирал столы, разносил заказы и даже мыл посуду — делал то, что обычно ненавидел и на что жаловался.
Сегодня он работал молча, механически, с вежливостью, которая удивляла даже его самого.
Когда криворукий посетитеть пролил тарелку соуса на всю его руку, испачкав рубашку и забрызгав брюки, Хумин не огрызнулся и не выругался себе под нос, как он обычно делал.
Вместо этого он слегка поклонился, извинился перед клиентом, убрал беспорядок и вернулся к работе, как ни в чем не бывало.
Мистер Пак внимательно наблюдал за ним из-за прилавка, его хмурое лицо становилось все мрачнее с каждым часом.
Он был не из тех, кто упускает из виду мелочи; невозможно было не заметить непривычную тишину, что овладела Хумином.
Что-то произошло с парнем сегодня — и это волновало его больше, чем пролитый соус или забытый заказ.
Время тянулось медленно.
Наконец, ровно в одиннадцать, последний посетитель, споткнувшись, вышел под дождь, его смех эхом отдавался в сырой ночи.
Хумин стоял у раковины, отмывая последние тарелки онемевшими пальцами, вода для мытья посуды давно остыла.
Мистер Пак подошел к нему сзади и мягко накрыл его руки.
"Оставь это," сказал он хриплым, но добрым голосом. "Я сам".
Без возражений Хумин положил тарелки, механически вытер руки и безвольно опустился на стул у окна, глядя на дождь, хлеставший по темному стеклу.
Он наблюдал, как уличные фонари расплываются в туманные пятна, а мир за окном тает, превращаясь в неразличимые тени.
Через несколько минут к нему присоединился мистер Пак, поставив на стол маленькую бутылку соджу и две чашки.
Хумин моргнул, удивленный. "Ой... подожди, я возьму безалкогольное пиво. Можем выпить вместе."
Он попытался встать, но отец остановил его, твердо положив ладонь на запястье.
"Сиди," сказал мистер Пак, разливая соджу в обе чашки размеренными движениями.
"Выпей со мной. Тебе уже девятнадцать. Через два дня будет двадцать."
Странная, теплая боль разлилась в груди Хумина от этих слов.
Отец вспомнил о его дне рождения.
Это было необыкновенной редкостью — чтобы кто-то помнил о нем что-то настолько незначительное, настолько личное.
Он улыбнулся — по-настоящему, хрупко — и принял чашку.
Долгое мгновение они сидели в тишине, тяжелый запах дождя и жареной еды висел между ними.
Соджу обожгло горло — резкий, чистый жар, отгонявший холод, пробирающий Хумина до костей.
Он смотрел на свое отражение в потемневшем окне — на мальчика, сидящего там, который так сильно походил на него самого и все же казался чужим.
Он снова подумал о Бэкджине.
Подумал о том, как тот цеплялся за него, словно утопающий.
Как отчаянно умолял, без слов, лишь о капле тепла.
Как легко было вернуться к старым воспоминаниям — и как намного сложнее будет теперь от них избавиться.
Голос отца, низкий и спокойный, вернул его в настоящее.
"Ты кажешься... потерянным сегодня. Сынок..."
Хумин не ответил сразу.
Он просто улыбнулся тому, как отец назвал его — Сынок —
Обычно он называл его непослушным дураком, идиотом, или Хумином, если был в хорошем настроении —
Он уставился в свою чашку, словно она могла подсказать слова, которые он не мог подобрать.
В конце концов, он издал лишь тихий, надломленный смех.
"Да," прошептал он. "Похоже, так и есть."
Снаружи дождь лил всё сильнее, беспощадная, холодная симфония барабанила по крыше.
Хумин сделал еще один глоток, позволяя жжению в горле отвлекать его от жжения в груди.
Они долго сидели там, говоря обо всем на свете, разговор лениво перетекал от одной случайной темы к другой.
Это был тот вид тихого, неспешного разговора, который случается, когда нет ни срочности, ни ожиданий — только необходимость заполнить тяжелую тишину между двумя сердцами, слишком хорошо знакомыми с потерей.
Мистер Пак, согретый соджу и, возможно, легкой ностальгией, начал рассказывать истории из детства Хумина.
Это случалось так редко, что Хумин забывал, что когда-то был ребенком —
без воспоминаний, связанных с Бэкджином —
Иногда он даже думал, что родился старым, Или его жизнь началась, только когда он встретил Бэкджина
Он усмехнулся, когда отец рассказывал, каким диким и упрямым Хумин был с младенчества — как он однажды пытался перелезть через соседский забор, чтобы украсть футбольный мяч, или как у него была привычка исчезать во время семейных прогулок, всегда гоняясь за чем-то, что привлекало его любопытный взгляд.
"И ты," отрывисто посмеиваясь, сказал мистер Пак, тыкая в него трясущимся пальцем, "ты добавил мне столько седых волос еще до своих пяти лет, сколько не принесла бы и целая орава ребятишек."
Хумин слабо улыбнулся, призрак настоящего смеха мелькнул в уголках губ.
Было странно слышать, как отец говорит вот так, сплетая старые воспоминания между ними, словно нити, которые еще могли бы сшить что-то цельное.
Но затем, неизбежно, разговор вернулся к его дню рождения — дате, которую они оба научились избегать и не праздновать.
Мистер Пак вздохнул, его рука сжалась вокруг чашки с соджу.
Голос его потерял легкость, когда он уставился на бутылку, почти как будто видел сквозь нее.
"Знаешь... твой день рождения никогда не был для меня счастливым," тихо сказал он.
Мистер Пак старался не звучать резко, но он и не догадывался, насколько жестокими были его слова, и Хумину пришлось сделать глоток соджу, чтобы заглушить боль.
"Через два дня после твоего рождения... ее не стало."
Это повисло между ними, тяжело и гнетуще.
Хумин ничего не сказал.
Ему и не нужно было. Он знал эту историю наизусть.
Женщина, которую он никогда не знал, мать, которую он никогда не встречал.
Ушла из его жизни, прежде чем он даже успел посмотреть ей в глаза, почувствовать ее объятия.
С тех пор как он стал достаточно взрослым, чтобы понимать, Хумин научился пропускать этот день без праздника, без торта, без подарков.
Каждый год, когда наступал его день рождения, отец замыкался в себе, прикладывался к бутылке и исчезал на несколько дней в тумане горя.
Это стало традицией.
Но чего мистер Пак никогда не знал — и, вероятно, никогда не узнает — так это того, что каждый год Хумин незаметно покупал маленькое пирожное в круглосуточном магазине, выбирал простую свечку и в одиночестве шел к могиле матери.
Он сидел там, зажигал свечу, защищая ее от ветра, и шептал себе «с днем рождения».
Никаких празднований.
Никаких фанфар.
Просто мальчик у надгробия, разделявший этот день с единственным членом семьи, который любил его, даже не успев встретиться с ним.
Отец никогда не спрашивал об этом.
Хумин никогда не предлагал рассказать.
Это был тихий ритуал, только между ним и женщиной, которая должна была быть рядом.
Мистер Пак, безучастно глядя на дождь, барабанящий по окнам, пробормотал, "Прости, сынок... Я не знаю, как ты вырос таким хорошим... таким сильным..."
Хумин хотел плакать и кричать:
"Я не сильный, и никогда не хотел быть таким... Я не хотел быть сильным... Я хотел быть любимым"
Однако он просто проглотил свои слова, посмотрел на полупустую чашку соджу в руке и ничего не сказал.
Дождь поутих, превращаясь в легкую дымку.
Сильная гроза миновала, оставив после себя лишь скользкие, блестящие улицы, залитые оранжевым светом уличных фонарей.
Мистер Пак, который, казалось, с возрастом стал острее ощущать холод и действие алкоголя, начал собираться, чтобы уйти.
Его суставы ныли от холода, и тяжесть печали, давящая на него, делала каждое движение вялым.
"Я сам закрою," сказал Хумин, вставая и забирая ключи со стойки, прежде чем отец успел возразить.
"Ты иди домой. Я закончу закрывать."
Сначала мистер Пак колебался, но Хумин настоял с упрямством, которое, должно быть, унаследовал от него.
У двери оставался только один зонт, и после некоторых препирательств Хумин вложил его в руку отца. Он завернул его в пальто и толстовку, убедившись, что тот хорошо укутан.
"Смотри не простудись, старик," сказал Хумин, выдавив легкую улыбку.
Мистер Пак взъерошил волосы сына, прежде чем выйти в сырую ночь.
Оставшись один в ресторане, Хумин медленно выдохнул.
Тишина снова давила на него, но на этот раз тяжелее, темнее.
Он налил себе еще две маленькие чашки соджу, чувствуя, как горькая жидкость обжигает горло, согревая холодную пустоту, распространяющуюся в груди.
Он сидел, сгорбившись, локти лежали на столе, взгляд расфокусирован.
Именно тогда он услышал
едва слышный звон дверного колокольчика над дверью, мягкий металлический звон, предвещающий посетителя.
Не поворачиваясь, он крикнул, голос хриплый от выпивки и усталости
"Мы закрыты. Приходите завтра."
Но ответа не последовало.
Звонок не прозвенел — ни шагов, ни удаляющегося шарканья человека, осознавшего свою ошибку.
Волосы на затылке встали дыбом.
Медленно он повернул голову к входу.
В дверях стояла фигура.
С головы до ног закутанная в черный дождевик, вода капала с подола на пол.
Капюшон был низко надвинут, маскируя лицо, отбрасывая его глубоко в тень.
"Ты кто—"
Хумин попытался встать, но от выпитого у него слегка закружилась голова.
Руки уперлись в стол для опоры.
Прежде чем он успел что-либо сказать, фигура метнулась—стремительно, бесшумно—и сократила расстояние между ними.
В боку вспыхнула острая, леденящая боль.
Хумин ахнул, его тело дернулось назад, разум слишком медленно обрабатывал произошедшее.
Острый предмет – Железо, от которого веяло холодом – глубоко вонзился в его правый бок, с чудовищной точностью рассекая плоть и мышцы.
Фигура наклонилась ближе, настолько, что Хумин почувствовал запах мокрой ткани плаща и слабый, кислый запах металла.
"Я знаю, ты скучаешь по матери," прошептал голос, тихо и почти нежно.
"Так что я решил отправить тебя к ней… чуть пораньше."
Нож с жестокостью провернулся.
Хумин рухнул на колени, силы покинули его ноги.
Руки инстинктивно схватились за рану, но кровь уже хлынула между пальцами, горячая и неудержимая, образуя лужу на полу под ним.
Мир вокруг поплыл.
Сквозь пелену боли и шока он видел, как фигура отвернулась и, не спеша, вышла за дверь, исчезнув в ночи так же бесшумно, как и появилась.
Последнее, что услышал Хумин — как снова зазвонил дверной звонок, мягкий, насмешливый звук захлопнувшейся за спиной нападавшего двери.
В ресторане, некогда наполненном теплом и шумом, теперь царила лишь тяжелая тишина затихающего сердцебиения и отдаленный, ровный звук возвращающегося дождя.
Хумин был не из тех, кто сдавался легко.
Он слишком многое пережил, слишком упорно сражался, стойко выносил все удары судьбы, ни разу не дрогнув.
Но сегодня, ослабленное горьким привкусом соджу и притупленным сознанием, тело предало его.
Боль распространялась от глубокой раны в боку, острая и неумолимая.
Каждый вдох обжигал ребра пламенем, каждый удар сердца выплескивал из него все больше крови, горячей и непрекращающейся.
Колени подгибались, но он заставил себя не рухнуть окончательно.
Он уперся одной рукой в скользкий от крови пол, пальцы дрожали от напряжения.
Я не могу так умереть… Мысль прожгла пелену паники. Не здесь. Не сейчас.
Стиснув зубы, Хумин отчаянно шарил в кармане куртки.
Движения были неуклюжими, силы утекали так же быстро, как и жизнь.
Кончики пальцев коснулись знакомой прямоугольной формы телефона, скользкого от крови, и он вытащил его дрожащими руками.
Но хватка была слишком слабой, кровь залила кожу, делая все скользким.
Телефон выскользнул из пальцев и с грохотом упал на пол, экраном вниз, свет тускнел в окружающей темноте.
Изо рта вырвался сломанный, отчаянный звук, когда он попытался дотянуться до него.
Зрение расплывалось, темные пятна заполнили уголки глаз.
Каждое движение вызывало новую волну мучительной боли, пронзающей тело.
И все же он вытянул руку, пытаясь дотянуться пальцами, которые едва слушались его.
Он не видел экрана, не мог набрать номер, не мог отправить сообщение.
Думай, кричал разум сквозь туман. Просто позвони. Хоть кому-нибудь.
Его окровавленные пальцы коснулись боковой грани устройства, вслепую ища функцию экстренного вызова.
Наконец, чистым инстинктом или чудом, он нажал на боковую кнопку – ярлык повторного набора последнего номера, на который он звонил ранее в тот же день.
Раздался слабый щелчок, когда вызов пошел.
Он услышал слабый, жестяной звук соединения — кто-то поднял трубку на другом конце.
Это была спасительная нить, тонкая и рвущаяся в его руках.
Он прижал телефон к губам, голос был едва слышимым, каждое слово стоило ему больше, чем он мог позволить отдать.
"П-Помогите… мне…" Его голос сорвался, хрупкий, дрожащий, пропитанный страхом и болью.
Он не знал, смог ли человек на другом конце четко его расслышать, не знал, поймет ли он срочность, и узнают ли его голос сквозь треск крови и предсмертные вздохи.
Мир резко накренился вокруг него.
Холод, распространяющийся по телу, был уже не просто от погоды — это был медленный, ужасающий холод, означающий, что его тело начало отключаться.
Телефон снова выскользнул из его руки, упав куда-то вне досягаемости.
Рука безвольно упала на бок.
Тело осело вперед, рухнув в расширяющуюся лужу крови под ним.
Тьма поглощала края его сознания, затягивая под воду, как опасное течение.
Последним ощущением был усиливающийся дождь снаружи, барабанящий по окнам, равнодушный к маленькой, сломленной фигуре, лежащей внутри.
Затем даже это угасло, и Хумина не стало, он растворился в тишине, шепот, потерянный в ночи.
─── ･ ｡ﾟ☆: *.☽ .* :☆ﾟ───
Последний звонок, который Хумин сделал, спасительная соломинка, за которую он слепо ухватился в свои последние мгновения сознания, был не друзьям, не отцу, и даже не в службу спасения.
Он позвонил Бэкджину.
Бэкджину, который час назад как ни в чем не бывало позвонил Хумину, когда тот работал, сообщив, что он забыл свои наушники у Бэкджина дома.
Бэкджин предложил ему зайти и забрать их, когда будет время.
Это был обычный диалог, ничего особенного, холодный, очень короткий — меньше 10 слов —
И сейчас этот звонок мог быть тонкой нитью между жизнью и смертью.
Когда Бэкджин поднял трубку, он не ожидал ничего необычного.
Подумал, "Наверное, Хумин решил зайти за своими наушниками".
Но как только он поднял трубку, все, что он услышал, был сломанный, испуганный шепот:
"Помогите мне... помогите.." прежде чем линия оборвалась, поглощенная помехами и тишиной.
Бэкджин замер.
Он снова и снова выкрикивал имя Хумина в телефон, с каждой секундой без ответа всё больше впадая в панику, но все было бесполезно.
Ни ответа.
Ни объяснений.
Только ледяная тишина на другом конце провода, которая сдавила грудь Бэкджина, как тиски.
Паника обрушилась на него изнутри.
Разум метался.
Он не знал, что делать, куда идти, кому звонить. Он попытался набрать снова, но звонок сразу перешел на автоответчик.
Он подумал о том, чтобы связаться с кем-то из друзей Хумина—может быть Хёнтак или Джунтэ—но у него не было их номеров.
Бэкджин чувствовал себя парализующе беспомощным.
Не имея другого выбора, он схватил куртку и выбежал на улицу.
Он направился к единственному месту, которое подсказывало ему чутьё, — баскетбольной площадке, где Хумин проводил 90% своего времени.
Она была заброшенной.
Темной.
Пустые кольца слегка покачивались на холодном ветру, звон цепей был зловещим.
Ничего.
Никаких признаков Хумина.
Никаких следов.
Кулаки Бэкджина сжались так сильно, что ногти впились в ладони.
Дыхание паром клубилось в морозном воздухе.
Он промок насквозь, пытаясь думать, преодолевая удушающую панику.
Где еще он мог быть? Куда бы он пошел?
Ноги сами понесли его к дому Хумина.
Он бежал вдоль знакомых улиц, мимо домов, плотно закрытых от холодного дождя.
Над головой мерцали фонари, в лужах отражалась его отчаянно мчащаяся фигура.
Он приблизился к дому Хумина, но страх сковал его, приковав к тротуару.
Он не мог просто так вломиться внутрь.
Что, если он ошибся? Если он поднимет шум, напугает мистера Пака, поставит себя и Хумина в неловкое положение?
Тем не менее, бешеный стук сердца кричал о том, что что-то ужасно, ужасно не так.
В нерешительности он отвернулся.
Шаги были неуверенными, шаткими.
Он почти убедил себя отступить, найти другое решение, когда проходил мимо ресторана мистера Пака—Chicken Park.
Сначала он едва взглянул на него.
Но потом что-то зацепило его внимание, остановив на полпути.
Свет.
Внутри все еще горел свет.
В животе туго скрутило от ужаса.
Ресторан закрывался ровно в одиннадцать — мистер Пак был строг в этом отношении.
Уже приближалось к полуночи.
У Бэкджина пересохло во рту.
Дрожь пробежала по его спине, несмотря на теплую куртку, которую он носил.
Он сделал шаг назад.
Затем еще один.
Маленькие окна ресторана давали теплый свет на фоне дождя и темноты, но внутри не было никакого движения.
Никаких посетителей. Никакой жизни.
Бэкджин стоял у двери, рука дрожала, когда он потянулся к ручке.
Его инстинкты вопили, какой-то древний, первобытный ужас говорил ему если ты откроешь эту дверь, все изменится.
Но он не мог уйти.
Он обязан был узнать.
Медленно, почти механически, он толкнул дверь.
Резкий звон колокольчика разбил тяжелую тишину.
И тут он увидел
Сначала в нос ударил медный запах крови, густой и металлический, застывший в воздухе.
Бэкджин пошатнулся, моргая, пытаясь прогнать кошмарное зрелище перед собой.
Там, распластавшись возле стойки в огромной темной луже собственной крови, лежал Хумин.
Неподвижный.
Бледный.
Сломанный.
Телефон валялся рядом с ним, экран все еще слабо светился, прежде чем окончательно погаснуть.
В одно-единственное, застывшее мгновение Бэкджин не мог ничего, кроме как стоять там, не в силах дышать, не в силах пошевелиться.
Разум отвергал то, что видели глаза, пытался отрицать это, притвориться, что это галлюцинация, вызванная страхом, дождем и изнеможением.
Но это было реальностью.
Хуже, чем все, что он когда-либо мог представить.
Мир опасно накренился вокруг него, но каким-то образом Бэкджин заставил свое тело двигаться.
Он рванул к Хумину, слегка поскользнувшись на скользком от крови полу.
Упал на колени рядом с ним, руки бесполезно повисли над телом.
"Ху-Хумин!" Его голос треснул, охрипший от ужаса. Он прижал дрожащие пальцы к шее Хумина, отчаянно пытаясь нащупать пульс, хоть какой-то признак жизни.
Есть.
Слабый.
Едва ощутимый.
Но все еще есть.
Он был жив.
Пока что.
"Держись, держись со мной—" бормотал Бэкджин себе под нос, словно молитву, слезы щипали глаза.
Его пальцы неуклюже шарили в поисках собственного телефона.
Он, не теряя ни секунды, набрал номер скорой, выкрикивая в трубку оператору голосом таким безумным и хриплым, что едва узнал в нем свой собственный.
Ожидая помощи, Бэкджин прижал Хумина к себе, пытаясь остановить кровотечение голыми руками.
Теплая кровь Хумина просачивалась в его рукава, его кожу, проникала в его душу.
Люминесцентные лампы ресторана тихо жужжали над головой.
Снаружи дождь лил все сильнее, хлеща по стеклу, как предупреждение, как обратный отсчет.
Бэкджин склонил голову, его лоб коснулся холодного, липкого лба Хумина.
"Прости," прошептал он, голос сильно дрожал. "Мне так жаль… пожалуйста, не оставляй и меня тоже."
Секунды растянулись в невыносимую вечность, пока наконец—
наконец — ночь не прорезал вой сирен.
Он становился все громче, прорываясь сквозь холодный дождь и тяжелый туман паники в сознании Бэкджина.
Бригада скорой помощи распахнула дверь ресторана, выкрикивая друг другу инструкции, когда они ворвались внутрь, но для Бэкджина все это звучало приглушенно, отдаленно, словно под водой.
Он не хотел отпускать его.
Хумин лежал у него на руках, обмякший и не отвечающий, его кровь окрашивала руки Бэкджина, его грудь, пол под ними.
Один из фельдшеров опустился на колени рядом с ним, осторожно, но твердо отрывая дрожащие руки Бэкджина.
"Мы его спасем, парень. Тебе нужно отойти—"
"Нет," выпалил Бэкджин, отказываясь двигаться, его пальцы вцепились в промокшую ткань куртки Хумина.
"Послушай меня," сказал фельдшер, теперь уже резче.
"Если хочешь помочь ему, дай нам сделать свою работу!"
Сила приказа сломала что-то в Бэкджине, и сдавленно всхлипнув, он пошатнулся назад, колени подкосились, и он рухнул на окровавленный пол.
Он беспомощно наблюдал за медработниками — как те разрезали рубашку Хумина, плотно прижимали марлю к ране, надевали кислородную маску на его бледное лицо.
Он уловил обрывки их торопливых слов.
"Давление быстро падает."
"Поставьте капельницу—сейчас же!"
"Возможно внутреннее кровотечение—готовимся к шоку!"
Бэкджин не мог двигаться, не мог думать.
Его собственные руки, одежда, даже его волосы были запачканы кровью Хумина.
Она была повсюду.
Казалось, она просочилась в его душу.
Фельдшерам удалось стабилизировать Хумина настолько, чтобы перенести его на носилки.
Когда они повезли его к машине скорой помощи, Бэкджин вскочил на ноги, спотыкаясь, и последовал за ними.
"Стойте—я тоже поеду!" закричал он хриплым, отчаянным голосом.
Один из фельдшеров колебался, затем кивнул. "Ладно. Садись на переднее сиденье. Не мешай."
Бэкджин не терял ни секунды.
Он бросился на пассажирское сиденье, захлопнув за собой дверцу.
Сирены снова взвыли, и машина скорой помощи умчалась в штормовую ночь.
Поездка до больницы прошла как в тумане.
Бэкджин повернулся на сиденье, пытаясь заглянуть через маленькое окошко, отделяющее его от медицинского отсека.
Под жесткими люминесцентными лампами лежал бледный и безжизненный Хумин, с кислородной маской на лице; над ним склонился фельдшер, усердно работая и выкрикивая показания водителю.
Красно-синие огни мелькали на испуганном лице Бэкджина, как кошмарный калейдоскоп.
Не умирай.
Пожалуйста, не умирай.
Бэкджин крепко зажмурился, прижавшись лбом к холодному стеклу, шепча эти слова снова и снова, как молитву.
Он почти не заметил, как они подъехали к приемному отделению, как распахнулись двери и Хумина вкатили внутрь на носилках, а команда врачей и медсестер тут же окружила его.
Бэкджин попытался последовать за ними, но твердая рука остановила его.
"Вам туда нельзя," сказала медсестра мягким, но непреклонным тоном.
"Вам нужно подождать здесь."
"Но—"
"Вам придётся подождать."
Раздвижные двери закрылись перед его лицом с мягким, жестоким шипением.
Зал ожидания был холодным, стерильным чистилищем.
Бэкджин сидел на одном из неудобных пластиковых стульев, промокший до нитки, сильно дрожа — но не от холода.
Его руки, все еще сильно запачканные кровью Хумина, безвольно лежали на коленях.
У него даже не было сил вытереть их.
Куртка промокла насквозь и тяжело давила на тело, но ему было все равно.
Он не чувствовал ничего, кроме пустой, гложущей тревоги, прогрызающей внутренности.
Минуты тянулись часами.
Лампы жужжали над головой.
Дешевые настенные часы тикали безжалостно громко.
Единственными прочими звуками были отдаленные голоса медсестер, случайное потрескивание систем внутренней связи, тихий плач какой-то несчастной семьи, ждущей новостей.
Никто не пришел за ним.
Он был просто мальчиком, одиноко сидящим в больнице, промокшим до нитки, в крови.
Хумин спас его однажды, и с тех пор спасал каждый раз...
Но он не был бессмертным.
Он не был в безопасности.
И Бэкджин не смог защитить его.
Тяжесть этого сокрушала его.
Бэкджин спрятал лицо в окровавленных руках, его плечи дрожали от беззвучных рыданий.
─── ･ ｡ﾟ☆: *.☽ .* :☆ﾟ───
Уже светало, когда к нему наконец подошел доктор.
"Это вы привезли пациента?" — спросил он.
Бэкджин так стремительно вскочил на ноги, что чуть не упал.
"Он—? Он—?"
Он даже не смог закончить вопрос.
Лицо доктора было серьезным, но не мрачным, и Бэкджин цеплялся за этот крошечный проблеск надежды, как утопающий.
"Состояние стабильное. Нож проткнул ему бок и вызвал значительное внутреннее кровотечение.
Он потерял много крови."
Доктор сделал паузу, тщательно подбирая слова.
" Молитесь За Него... "
─── ･ ｡ﾟ☆: *.☽ .* :☆ﾟ───
