Восемьдесят шестая

Привет, реальность. Несколько раз моргаю, пытаясь сфокусироваться на Италии. Он несильно тормошит Японию за плечо, потому что тот всё ещё не вернулся из воспоминания и смотрит куда-то сквозь него. Вспомнив то, что только что привиделось, я непроизвольно морщусь. Да, спасибо, чёртов дом! Франция пропал — так вот тебе воспоминание о его смерти. Как вдохновляюще! — Италия, может, не надо его трясти? — потирая ноющий висок, предлагаю я и подхожу ближе. Остальные страны пока находятся в прострации. Судя по отсутствующему взгляду Германии, ему тоже в этот раз досталось. Вряд ли, конечно, ему что-то привидится, но дом и память подтирать умеет. — Я беспокоюсь, что он опять увидит лишнее, — тихо бормочет Северный, бегло оглядывая остальных и проверяя, что нас не слышат. — Он в последнее время действует совершенно непредсказуемо. — Ит, ты ведь им ничего не объясняешь. Да ты даже мне план действий не рассказал, — тихо шиплю я, не в силах сдержать поднявшуюся волну обиды. Тут же глубоко вдыхаю, пытаясь не сорваться окончательно. — Прости. Он мрачнеет и несколько секунд молчит, глядя в пустоту. — Ты тоже прости, — с трудом произносит он, так и не поднимая на меня глаз. — Я совсем тебя оставил. По какой-то причине легче от этих слов не становится. Лучше бы он объяснил мне, что происходит и какого пути мы в этот раз придерживаемся. Но сейчас не то время, чтобы заниматься этими вопросами, да и план не обсудить при свидетелях. Италия снова переключается на Японию и несильно встряхивает его за плечи. — Ита, может, не надо устраивать ему личное землетрясение? — устало прошу я. — Или ты так пытаешься напомнить ему о доме? — Чего?.. — теряется тот и устало поворачивается ко мне. Видимо, всю поддержку, которую он смог получить наверху, он уже успел растратить. Или подборка памяти попалась отвратительная. Я всё равно упорно продолжаю, раз уж начала, хотя время для шуток хуже некуда: — Ну, знаешь, во время землетрясения японцы обычно брос… — Италия-кун! — неподдельно испуганно вскрикивает Япония, резко приходя в себя, и цепляется за Италию. Я мелко вздрагиваю и краем глаза замечаю, что остальные тоже постепенно возвращаются. — Ве? Япония? — тоже пугается звуковой атаки Северный, но, по крайней мере, расслабляется и пытается ободряюще улыбнуться. Получается криво. — Все хорошо! Помнишь, что мы говорили о часах? — О часах?.. Ох… — японец медленно ослабляет хватку. Оглядывает Иту с ног до головы и смущается своей внезапной эмоциональности, но в его глазах еще плещется плохо скрываемый страх. — Простите. Все хорошо. Я помню. — Ты видишь больше воспоминаний, чем мы, Япония, — произносит Китай, слегка встряхнув головой. — И они у тебя ярче. — Я ничего не увидел, — медленно говорит Германия. — Путаницы нет. Четко помню, что пришел с Италией, Пруссией и Японией. Но теперь слегка побаливает голова. — У меня пятьдесят на пятьдесят, — передёргивает плечами Канада. — Я даже завидую вам. Мне понадобилось время, чтобы вспомнить правду. А привиделось мне, как я убегал от Штуки вместе с Италией, а потом — как пришёл сюда только с Америкой. — У меня тоже были, — спокойно замечает Китай. — Но мне не составило труда откинуть эти видения. Главное — сохранять спокойствие и чистый разум. — Каждый раз возникает чувство, будто от неприятного сна просыпаюсь, — задумчиво бормочет Англия, слегка хмурясь. — В первые секунды сложно понять, какова реальность. Замечаю, как вспыхивает простое диагностическое заклинание, которое маг накладывает на себя — я знаю, что так он пытается вычислить магическое воздействие дома. Когда-то спрашивала, и потом даже сама применяла. Но оно почти не тратит ману и поэтому не приносит результатов, так как слишком простое. — Прошу прощения за странный вопрос, но вы не видели в них… незнакомые комнаты? — аккуратно спрашивает Япония, выглядя крайне растерянным и сбитым с толку. — У меня не было, — говорит Россия, и я тут же нервно кошусь в его сторону. — Воспоминаний много, но все связаны с комнатами, где мы уже были. Совершенно про него забыла из-за Италии! Россия, как всегда, спокоен, но я всё равно чувствую, как его аура стала тяжелее. Не настолько критично, вон, остальные даже не реагируют и ничего не замечают. Но мне, жившей с ним под боком десятки лет, понятно, что что-то он видел. — У тебя что-то было, Япония? — Италия настойчиво привлекает его внимание. — Ты выглядишь взволнованным. — …Нет, — с задержкой отвечает японец, не отводя взгляда. Северный пытается мягко улыбнуться, но улыбка выходит только натянутой. Мы оба знаем, что Япония врёт. Он плохо умеет врать Италии. — С часами порядок? — отзывается Англия, прерывая молчание. Все проверяют и нестройно сообщают, что да. — Тогда, думаю, пора прекратить здесь топтаться. — Я бы не отказался от короткого привала, — медленно выдыхает Китай. — Вам, молодым, постоянное движение даётся легче. Замечаю, как слегка морщится Англия, — ну да, рану он себе на ноге, вероятнее всего, магией подлатал, но магическое истощение приятных ощущений не приносит. — Я тоже был бы не против, — присоединяется Канада, то ли ради того, чтобы склонить большинство на отдых из-за слов Англии, то ли сам устал. — Хочется просто лечь где-нибудь хоть ненадолго. Десяти минут бы хватило. — Посмотрим, что за дверь открывает ключ, и передохнём, — качает головой Германия, двигаясь к выходу. — Вдруг за ней потерявшиеся? Все идут следом. Я выхожу из комнаты практически последней. — Италия-кун… — почти без выражения произносит Япония. Я оглядываюсь уже в дверях. Япония держит Северного за руку, не давая уйти вперёд. В комнате они остались вдвоём. — Скажи, тебе… тебе больно? Я с паникой смотрю на лицо Италии, мгновенно превратившееся в холодную маску. Твою нацию, Япония! Италия сразу двоих по неожиданным фразам не вывезет! Он итак уже как разбитая фарфоровая ваза и кое-как склеенная! Я не могу его больше собирать! — Нет. Совсем нет, — ровно отвечает Северный, не глядя на него. Он аккуратно освобождает руку — и уже через секунду вылетает за дверь, по пути едва не снеся меня с ног. — Ясно. Прости за странный вопрос, — тихо произносит Япония в пустой комнате, невидящим взглядом смотря в спину исчезнувшего Италии. — Что вы тут застряли? — слышится голос России. Сердце испуганно замирает. Я вскидываюсь на его него и неожиданно для себя встречаюсь с тяжелым и внимательным изучающим взглядом фиолетовых глаз. На этот раз я прерываю зрительный контакт быстро, понимая, что иначе будем играть в гляделки еще долго. — Уже идём, Россия-сан, — произносит Япония, покидая комнату. — Давайте догоним остальных. Я остаюсь у холодной страны под боком. В этот раз мне совершенно не хочется выкручиваться, будто бы не понимаю, что происходит. Не хочется врать, не хочется отмалчиваться. Сил верить в случай и удачу нет. Я даже уже не вспомню сколько петель выбирала пути побега от своих же действий и последствий, что они несут. Говорить правду еще тяжелее и больнее, потому что… Как бы то не было эгоистично, но я не хочу оставаться одна. Тем более сейчас. Но мы давно с Италией не получаем того, что хотим. Руки начинают трястись от одной мысли, что мне надо будет говорить, признаваться… Вцепляюсь в несчастную ручку сумки и пытаюсь выровнять дыхание. Россия ничего не комментирует, и мы просто замыкаем ход. Без проблем добираемся до последней закрытой двери на первом этаже — не считая выходной, конечно. Как и говорил русский, за ней оказывается спуск в подвал. — Надеюсь, что внизу нас никто не поджидает, — мурлыкает под нос Россия, но оружие на всякий случай достает. — Как ваши раны? — спрашиваю я просто ради того, чтобы не молчать, косясь на кровавое пятно на боку пальто. — Не разошлись? Вроде бы я нормально перемотала. — В порядке, — отзывается он, даже не посмотрев на место удара, словно его и не было. — Бывало и хуже. Знаю я твои «бывало и хуже». Под лестницей располагается небольшая комната размером примерно четыре на три метра. В ней две двери: одна — прямо напротив спуска, по центру стены, вторая — на той же стороне, что и лестница. К той, что напротив, направляются Япония, Италия и Германия, попросив нас подождать. Я бы тоже двинулась за ними, но чувствую, что уже слишком долго хожу за Италией по пятам, а это подозрительно. Остаюсь на месте. — Здесь ещё один коридор и ещё дверь, — кривится Англия, выглядывая за оставшуюся. — Ждём троицу и идём дальше. — Наверное, было бы слишком просто, если бы тут была лишь одна огромная комната и на этом всё, — с лёгким налётом сожаления произносит Китай. Я всё же слегка смещаюсь к двери, за которой скрылись страны Оси, и прислушиваюсь. Тишина. Часов там нет, это я помню. Значит, можно не бояться, что страны пропадут надолго. Может, всё же зайти, так сказать, помочь искать?.. — Нет! — слышу приглушённый крик Италии и вздрагиваю. С трудом удерживаюсь, чтобы не рвануть к нему на помощь. Но меня останавливает то, что я помню о том, что в той комнате не может просто так появиться монстр. Там нет тайных проходов. Дальше голос Италии звучит уже тише, но я всё равно различаю: — …прямо сейчас! Не думай об этих странностях! Дверь резко распахивается и чуть не прилетает мне в лицо. К счастью, я успеваю отшатнуться. Италия широкими шагами выходит, быстро обходит всех, достигает следующей двери и первым ныряет за неё. Не закрывает. — Что с ним творится? — с исследовательским интересом спрашивает Россия у вышедших следом Японии и Германии. — Мне кажется, Италия раньше никогда таким нервным не был. Крыша у Италии поехала. Вернее, уже полетела. — Я плохо понимаю… — медленно произносит Япония, но быстро меняет тему: — Мы нашли ещё один ключ. На нём бирка: «От решётки». Часов не нашли. Надо двигаться дальше. — Значит, идём, — выходит за Северным Англия, и мы все следуем за ним. Отмечаю, что Италия маячит впереди всех, стараясь ни с кем не пересекаться, но приблизиться к нему не решаюсь. Я могу понять действия Иты. Бывало так, что страны понимали, что происходит и становились слишком самоуверенными, будто теперь всё знают. Действовали, не слушая нас, задвигали на задний план, самостоятельно разбивались на маленькие группы и… погибали. Или, наоборот, пытались переиграть ситуацию, изменить свои действия, поступить не так, как в видениях, но всё равно натыкались не на варианты спасения, а на новые смерти. Если же они ничего не знали, то могли наступать на одни и те же грабли, но зато на знакомые нам с Италией. К этому мы могли подготовиться или даже предотвратить. Италия, судя по всему, хочет придерживаться именно этого варианта в этой петле. Дальше по коридору у нас очередная развилка: прямо — метров через десять ход упирается в очередную чёрную дверь, а в сторону от неё отходит ещё один короткий коридор, заканчивающийся квадратным помещением, где виден чёрный диван. Сначала решаем свернуть туда. Очередная комната размером пять на пять метров. Убранство, как всегда, загадочно многообразное: один квадратный стол и три чёрных кожаных дивана вокруг него. На стенах — пустота. Никаких украшений. Стол кристально чистый. Даже ковров на полу нет. Но ни следов борьбы, ни крови я не вижу, а это самое главное. Проводим осмотр. В столе нет ни кнопок, ни потайных ящиков. Диваны тоже без секретов. В воздухе витает усталая напряжённость: по лицам многих стран видно, что им это уже крайне надоело. — Здесь обои приклеены неровно, — сообщает Япония, изучая одну из стен. Он стучит по ней костяшками, и раздаётся гулкий металлический звук. — Видимо, ещё один потайной проход. Китай без лишних слов присоединяется к Японии и помогает оторвать белые обои. Они отходят легко, единым большим куском, открывая обзор на очередную чёрную дверь. — Мне кажется, тот, кто создавал планировку этого дома, был маньяком, — негромко комментирует Россия. Я горько вздыхаю. — В чёрном-чёрном доме, за чёрной-чёрной дверью был чёрный-чёрный проход, — бормочу себе под нос, подавляя желание начать качаться из стороны в сторону, — ведущий к чёрной-чёрной двери… — Дом, кстати, жёлтый, — замечает Россия. — Может, это второй слой краски, а под ним — чёрная. Я немного молчу, наблюдая, как Япония пытается подцепить остриём меча край двери. Дверной ручки, конечно же, нет. Зачем вообще в этом доме ручки? И так слишком счастливо живём. — Так или иначе, у дизайнера явно был один любимый цвет, тяжёлое детство и скидка на чёрную краску, — заканчиваю я. — И странное отношение к дверям, — сухо замечает Англия, услышавший наш разговор. — И к извилистым коридорам, — подхватывает Китай. — Когда выйдем отсюда, я спокойно смогу написать трактат: «Чёрные двери как симптом архитектурного безумия». Япония слегка улыбается и, немного поменяв угол, успешно просовывает меч между дверью и стеной. Поддевает её. — Меня больше интересует, почему тут везде включены лампы… И кто платит за коммунальные услуги? Эта… Штука? — присоединяется к нашему странному разговору Канада. — У неё и договор с поставщиком электричества есть? По комнате раздаются тихие смешки, и даже Италия начинает робко улыбаться. — О. Дверь не заперта, — сообщает Япония, открывая её с тихим скрипом. — Удивительно, — произносит Германия. После наших шуток он тоже будто немного расслабился. — Возможно, мы здесь заперты не только с монстром, — тихо, уже так, чтобы слышала только я, произносит Россия и бросает на меня острый, колкий взгляд, совсем не совпадающий с легкомысленным тоном. Я зябко передёргиваю плечами. За все петли мы не встречали здесь никого, кроме монстров. Но даже сама мысль, что за нами могут наблюдать, как за участниками шоу, мерзко холодит кожу. Дальше ничего нового: коридор шириной метра в два, длиной около десяти, а в конце — одинокая дверь. На этот раз запертая. Ключ к ней не подходит. Странам это настолько надоедает, что кто-то предлагает её выломать, но, увы, даже совместные усилия России и Германии не заставляют дверь хотя бы дрогнуть. Магией Англия пользоваться отказывается, но после завуалированно-колкого комментария Китая о его способностях раздражённо признаёт: стены дома поглощают магию, как и двери. Легче от этого никому не становится. Приходится возвращаться. — Ещё вопрос для размышления: зачем здесь столько коридоров? — продолжает нагонять жути Россия, пока мы неспешно плетёмся в хвосте группы. — Чтобы приходилось больше бегать и ходить, — просто отвечаю я, не задаваясь лишними вопросами, почему он не оставляет эту тему в покое. — Ты, кстати, обещала не оставлять меня одного, — неожиданно произносит Россия. Я спотыкаюсь на ровном месте и едва не лечу носом в пол, но меня ловко ловят за шиворот и ставят обратно. Расстроенно и почти оскорблённо смотрю на страну, решившую тоже заняться случайными вбросами, и тру горло, на пару мгновений пережатое воротником. Понятно. Это у него была подводка к серьёзному разговору. — Простите, а когда я такое говорила? — на автомате кисло спрашиваю я, хотя ответ прекрасно знаю. И всё равно отчаянно пытаюсь отсрочить неизбежное: — И вообще, когда вы вдруг говорите такие вещи, не обязательно так грубо ловить падающих от удивления стран… — Это было в одном из воспоминаний, — очень подробно поясняет Россия, проигнорировав моё замечание. Я даже не знаю, хорошо это или плохо, что ему показало что-то хорошее. Раньше бывало так: после хороших воспоминаний он начинал защищать меня настолько усердно — и, я бы сказала, настолько не думая о себе, — что… Не хочу я больше его смертей. Я растерянно иду вперёд, обнимая себя за талию. Шаги остальных глухо отдаются от стен, а холодный свет ламп словно становится мрачнее вместе с моими мыслями. Может, раз он сам поднял эту тему, спросить про плохие воспоминания? Но что мне даст знание, что они были? Определённость? Вряд ли. Если их не было, делать вид, будто существуют только хорошие? Это уже осознанный обман. И совсем не факт, что в следующих разбитых часах ему не попадётся что-нибудь плохое. Что делать-то? Я понимаю, что должна сказать то, что должна. Понимаю так ясно, что от этого хочется бежать, как от огня. Потому что тогда… тогда мне снова придётся вывозить всё одной. Но получать поддержку — пусть и своеобразную — в тупой надежде, что я имею на неё полное право, когда сама поступала настолько мерзко и неправильно, ещё хуже. Значит… Значит, в таком случае, мне нужно, чтобы он начал подозревать меня сильнее. — Но вы же сами… Мы же все вроде решили, что эти воспоминания ложные? — тихо говорю я, пока в ушах противно нарастает грохот сердца. — Мы же сказали, что не будем им верить. И вообще… забудем. Россия хмурится, но больше ничего не спрашивает. На мгновение мелькает слабая надежда: вдруг он всё-таки решит не развивать тему? Вдруг мне не придётся ничего рассказывать? Меньше знает — легче мне. Только вот правда всё равно рано или поздно просочится наружу. И пусть лучше это будет рано. Пусть заранее разочаруется во мне, чем потом. Хочется горько рассмеяться, но я давлю усталый порыв, чувствуя, как ноги с каждым шагом становятся тяжелее. Ну, хотя бы в этой петле я смогла обработать его раны. И сейчас он не смертельно ранен, так что… так что это уже что-то. Было бы ещё лучше, если бы я не грубила с самого начала. Если бы правильно подбирала слова. Чёрт, ещё и уткнулась в него в проклятой японской комнате. Ведь когда расскажу — потеряю эту идиотскую, слабую, тупую, мать его, возможность. А мне ведь здесь больше не в кого. Сама виновата. Мы молча доходим до предыдущей развилки и проходим в теперь уже незапертую дверь. За ней оказывается совершенно пустое квадратное помещение; на противоположной стене виднеется извилистый проход дальше. Россия, кажется, больше не намерен продолжать разговор, и я открываю рот первой: — Ладно, согласна, планировка идиотская. Я ведь тоже хороша. Как и мои подводки к серьёзным разговорам. — Что? — почти мгновенно отзывается Россия, возвращаясь из своих мыслей. Всё ещё удивляет, как чутко он слышит меня здесь. Там, на свободе, он редко обращал внимание на моё бормотание. Даже если переспрашивал, не факт, что действительно хотел услышать ответ. До чего мы докатились. Я повторяю. Он на секунду хмурится, пытаясь понять, к чему это, а потом просто качает головой: — И всё же я считаю, что ты должна сдержать своё слово. — А может, они… всё же фальшивые?.. Россия улыбается. Жаль только, что неестественно и как-то пугающе холодно. И в его голосе мне чудится разочарование: — Что же ты так хочешь, чтобы они были фальшивыми? Ясно. Плохих воспоминаний ему точно не показывало. Я понимаю его желание, чтобы я согласилась на «фальшивое». Умирать и так больно, к этому не привыкнуть, а умирать в одиночестве… ещё ужаснее. Прежде чем я успеваю ответить, он берёт меня за плечо — не сильно, но так, что, чтобы освободиться, пришлось бы приложить усилие. И тихо, почти вкрадчиво добавляет: — Латвия, ты же сказала, что я твой друг. И что друзья держат обещания. Холодок пробегает по спине, и я застываю, будто налетела на стену. Господи, это же надо было мне подобрать именно такую формулировку. Теперь всё становится в разы хуже. — Да даже если оно и фальшивое, — голос России неожиданно звучит бодрее, будто он нашёл решение. — Ты же не хочешь сказать, что друзья оставляют друг друга в беде? Слова будто превращаются в кулак и со всей силы бьют под дых. Если бы не его рука на плече, я бы, наверное, без сил привалилась к стене, но так всё ещё умудряюсь двигаться вслед за остальными. Быстро моргаю, не в силах осознать, как я с каждой петлёй ухитряюсь ломать всё сильнее и сильнее. Как же это до ужаса неправильно. Теперь ещё объясняй ему, что «друзья» бросают умирать. Коридор изгибается буквой «Г» и заканчивается единственной дверью. Страны заходят внутрь, а Россия тем временем делает шаг вперёд, обгоняет меня и разворачивается так, чтобы оказаться между мной и дверью. Придерживает её плечом, не давая закрыться. — Латвия… — он слегка наклоняется, заглядывая мне в лицо, а я поспешно утираю тыльной стороной ладони успевшие намокнуть глаза и стараюсь смотреть куда угодно, только не на него. Мысли начинают бежать быстрее, натыкаясь друг на друга, сбиваясь в огромный непонятный ком. — Что же ты… — он тяжело, устало вздыхает, и в этом вздохе столько разочарования, что мне хочется вжаться в стену и слиться с ней. На секунду он прикладывает руку к переносице, потом берёт меня за плечи и слегка встряхивает. — Я тебя что, прошу о чём-то страшном? Прекращай. Нашла время… — Да. Всё верно. Друзья не оставляют друг друга, — сглатываю я и выдавливаю слова с таким трудом, будто вытаскиваю из горла наждачную бумагу. Руки дёргаются к его ладоням. Я ведь знаю: если просто разожму его пальцы, держать он меня не станет. Только вот скоро меня вообще никто держать не будет. Рассыплюсь фарфоровыми осколками, как Италия, и даже собрать будет некому. Поэтому я хватаюсь за лямку сумки, будто именно это и собиралась сделать. Всплывает несвоевременная едкая мысль о том, что я оказалась в этой ситуации именно из-за той страны, которая последние сорок петель не даёт мне развалиться. Голова начинает болеть ещё сильнее. Так или иначе, да, это правда, но я… Я же… — Но в тех воспоминаниях, что видела я, — на одном чувстве долга продолжаю шелестеть я, отчаянно пытаясь сморгнуть влагу с глаз, — я вас оставляла. Так не поступают друзья… Ненавижу себя прошлую за эту человеческую ненависть до бесконечности. — Что, прости?.. — Я не хочу, чтобы оно было настоящим, потому что… — я спотыкаюсь на предложении и произношу как могу, но выходит до ужаса тихо: я сама едва себя разбираю. — Потому что там я оставила вас одного умирать. Чувствую, как он выпрямляется, а его руки исчезают с моих плеч, как и моя возможность воспринимать реальность. Лишь через неизвестное количество секунд, растянувшихся в бесконечность, осознаю, что мои разгорячённые ладони вцепились в чужую прохладную — такую живую — руку. Понимаю ещё и то, что забыла дышать, и резко втягиваю воздух. Закашливаюсь, встряхиваю головой, пытаясь прийти в себя. Так, первым делом — отпусти руку! Отпусти руку, отпусти чужую руку, отпусти, кому сказано! Кто вообще признаётся в таком и тут же вешается на человека?! Только пальцы совсем не слушаются. — Я не хочу, чтобы это было реальностью. Это жестоко. Это неправильно. Я не должна была так поступать. Мне жаль, — продолжаю я. — Пожалуйста… Я должна была… сделать хоть что-то. Но вместо этого ушла. Я вообще не хочу быть той, кем когда-то была. Даже ассоциироваться с ней не хочу. Мои пальцы аккуратно пытаются разжать. С грандиозным отчаянным трудом убиваю в себе желание взвыть раненым зверем и вцепиться ещё крепче — чуть ли не ногтями, лишь бы меня не отстраняли. Но всё-таки отпускаю его и отшатываюсь назад. — Россия, хватит теряться! — дверь бьёт страну в плечо, когда её распахивает раздражённый Германия. Мой мозг с поразительной быстротой прочищается, и я быстрыми рывками вытираю слёзы. — Это… — Простите! Моя вина! — прерываю его я, оказывается, охрипшим, севшим голосом. — Здесь… здесь как-то совсем плохо. Я… Я пытаюсь прийти в себя. Он меня… охраняет?.. Это что вообще за оправдание такое? — Да? — черты лица Германии смягчаются, и мне кажется, он с сочувствием смеряет меня взглядом. Глубоко вздыхает, кивает и обращается уже к России, изображающему каменную статую самому себе: — Прости. Не хочу торопить, но… мы должны идти дальше. — Я знаю, — произносит Россия, пока я лезу в сумку и среди таблеток с бинтами откапываю носовой платок. — Дайте ещё пару минут. — Там, — немец что-то тихо бормочет себе под нос на матерно-немецком, — ещё коридоры. И исчезает за дверью, не закрывая её. Россия облокачивается плечом о край проёма и скрещивает руки на груди, пока я пытаюсь привести себя в порядок. — Я тебя не понимаю. — Что?.. — не веря, что он вообще решил обменяться со мной парой слов, поднимаю взгляд и тру уголки глаз. — В чём?.. — Во всём, Латвия, — тихо произносит он и устало проводит рукой по лицу. — Во всём. С него спала обычная спокойная, ровная маска, оставив… что? Я не могу назвать это спокойствием, потому что спокойствием оно не является. Оно будто вообще ничем не является, словно он сам не определился, что должен сейчас испытывать. Мы молчим. Он некоторое время сверлит взглядом потолок. — У тебя они такие же яркие, как у Японии, — медленно произносит он и опускает на меня нечитаемый взгляд. — Значит, поступаем так. Считаем, что воспоминания фальшивые. А обещание ты выполняешь. Я открываю рот. Закрываю. Не верю в то, что слышу, и встряхиваю головой. Кто из нас двоих сошёл с ума? — Но я же… только что… — не в силах выразить масштаб своего непонимания, я взмахиваю руками. Жестами тоже не получается. В сердцах выдаю, оторопело уставившись на него: — Лучше бы вы меня прибили, честное слово. Это было бы хотя бы справедливо. — Если они фальшивые, — с нажимом на «если» произносит Россия, — это вообще не справедливо. Если мы видим всё разное, то где гарантия, что я… Хм. Даже звучит странно, но допустим. Где гарантия, что я не прибивал тебя в них? — Вы не такой, — выдыхаю я слишком быстро и уверенно. Он слегка удивлённо вскидывает брови. Я хмурюсь, на секунду допуская возможность, что память могло выбить настолько сильно, но всё равно качаю головой: — По крайней мере, мне так кажется. Прикрикнуть в стрессовой ситуации — да. Кажется, бывало, что он и на другие страны рявкал, а если кто-то бился в истерике, мог и по лицу врезать. Аккуратно так, не до крови, но чтобы пришли в себя. Но убить? Бросить? Меня он не бросал. Россия криво усмехается. — Удивлен. В любом случае, ничего я тебе не сделаю, — отрезает он и уже хочет зайти в дверь, но останавливается. — Послушай, а если бы ты в этом воспоминании, что видела, сделала «хоть что-то», я бы выжил? Я вскидываюсь на него с такой злостью, будто это он только что признался, что бросал меня умирать. Едкая часть меня снова подкидывает мысль, что он всё-таки притащил меня в этот ад против моей воли, так что это почти равносильно моему убийству. А с другой стороны… ему, как и Италии, откуда знать-то было? — Да какая разница?! Это не имеет значения! — почти восклицаю я, но успеваю срезать громкость. — Нельзя бездействовать при чужой смерти! Даже если она обратима. Россия трёт переносицу и прикрывает глаза: — Всё стало ещё непонятнее. Я уже вечность не понимаю ни этот дом, ни происходящее, ни свои шесть пластов эмоций, которые противоречат друг другу. Я скоро смогу пойти работать ядерным коллайдером, потому что энергия моего непонимания разорвёт меня изнутри! — К слову, это поэтому ты такая странная? — интересуется Россия, потом хмурится. — Нет. Странная ты была ещё до часов, кажется. — Такая, сякая, другая, странная, неправильная… — хмуро перечисляю я, нервно дёргая сумку за ремешок с каждым словом. Тру виски. — Я неправильная уже, кажется, с самого начала своего основания. Молотки, стучащие в голове, становятся невыносимыми. Лезу в сумку и быстро закидываю в рот несколько таблеток обезбола. Горечь отрезвляет, заставляя скривиться. — Дашь несколько и мне, — просто говорит Россия, а потом кивком указывает на дверь. — Как я вижу, ты успокоилась. — Я… — сейчас отберу у Японии катану и сделаю себе харакири. — Да. — Отлично. С твоими воспоминаниями, видениями или что это там вообще разберёмся позднее. Сейчас всё равно ничего не решим. Пошли давай. У меня ощущение, что лучше бы я вообще молчала. Мы входим в очередную квадратную комнату со стульями и столом. Я кое-как придаю себе адекватное выражение лица. — Пока вы там стояли, мы выяснили, что коридор за ней ведет как раз в ту комнату с диванами, — показывает на одну из двух имеющихся новых дверей Германия. — Осталась только одна неизвестная. — Интересно, что с вами всеми творится… — произносит Англия, переведя взгляд с меня на Италию. Морщится: — Даже у взрослых наций нервы сдают. Может, вы постараетесь оставить свои проблемы до тех пор, пока из дома не выйдем? Я прикусываю себе язык, как и рвущиеся слова наружу о том, что я бы сделала это с превеликим удовольствием, только дайте мне отсюда наконец-то выйти. Англия же просто отворачивается и покидает комнату. Другие следуют за ним. Канада успевает тихо кинуть нам смущенное: «Простите его». Я отстраненно киваю. Конечно, он не хотел ничего плохого. Мы все тут уже на ладан дышим. А за дверью нас ждет очередной, будь он не ладен… Ко-ри-дор.