Восемьдесят шестая

— Это здесь, — доносится сквозь плотную темноту далёкий голос Германии. Глаза отказываются разлепляться, будто весят тонну. — Не сбрасывайте время, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю осознать, что говорю. Получается хрипло и тихо. — Я не мёртвая. Мелькает мысль: да кто бы стал поворачивать время ради одной меня? Придумала глупости. Да и они не дураки — пульс проверять умеют. — О чём ты? — спрашивает сверху Россия. Только теперь понимаю, что он несёт меня на руках. Я лежу, и меня слегка покачивает от его шагов. Под щекой чувствую шершавую ткань пальто. Не хочу я ничего пояснять. Спать хочу. Слышится скрип открываемой металлической двери. Мы добрались до убежища?.. Через пару шагов скрип повторяется уже позади, а следом раздаётся щелчок массивной щеколды. Чувствую, как Россия поднимается по лестнице, а дальше начинается какая-то суета. — Эй! Кто меня лапает и на ногу наступает? — возмущается Китай где-то в районе моей головы. Не я. У России вряд ли отросла третья рука… Или он меня одной несёт? Вполне возможно, я лёгкая. Стоп. У него же руки ранены! Наощупь аккуратно пытаюсь вывернуться и спуститься на пол, но меня только сильнее прижимают к груди. Да твою же, раны побереги! — Так… — медленно выдыхает Россия. — А кто там на мне? Странный вопрос. Разве, кроме меня, ещё кто-то?.. С усилием разлепляю глаза и то, понимаю это не сразу: вокруг царит полная, беспросветная темнота. То есть я, хотите сказать, ещё и ослепла от выброса силы? — Кто?.. Ай, мои волосы! — слышится усталый голос Франции. — Германия, тебе не кажется, что тут тесновато? В другой ситуации это было бы даже забавно… Ай! Кажется, он получает от кого-то куда-то. — Простите. Где-то здесь был выключатель, но… — бормочет немец. Россию качает, и по моему лицу скользит чужая ткань — видимо, в нас влетает кто-то высокий. Охает голосом Канады. Канада — это хорошо. — Секунду, он был где-то здесь… Раздаётся тихий щелчок, и воцаряется свет. Я резко вскидываю руку, прикрывая всё же не ослепшие глаза, и жмурюсь. Добрый вечер, наше дорогое убежище. Как же я по тебе скучала… — Потрясающе! Запад, что это за место? — восхищается Пруссия, оглядывая пространство. Удивляться действительно было чему. Комната оказалась просторной, метров сто. Слева от лестницы стоят два длинных обеденных стола, за которыми свободно уместились бы все страны, а если потесниться, то ещё и десяток человек сверху. Справа выстроились десять застеленных кроватей, отделённых от небольшой кухни стеной метров в пять. Впереди, у дальней стены, раскинулся настоящий склад: несколько огромных мешков картофеля килограммов по шестьдесят, столько же мешков с рисом и макаронами. Полки с приправами — сушёный укроп, чеснок, соль, перец и прочее. В бочках хранятся огурцы и помидоры, на полках поблёскивают банки с маринованными овощами. Сбоку виднеется дверь в ещё одно помещение. — Хм, вышло даже лучше, чем я рассчитывал, — с облегчением улыбается Германия. — Места достаточно, припасы есть. И главное, мы все здесь. Повезло, что не встретили монстра. — О, ты очнулся! — раздаётся радостный голос Америки. Я поворачиваюсь в его сторону, выглядывая из-за плеча России. Американец уже успел выбраться из нашей кучи-малы и осторожно усадить Англию на ближайшую кровать. Канада тут же перемещается к ним и присаживается рядом с опекуном, приходящим в себя. — Ч-чёрт, где это я?.. — Англия, видимо, с раскалывающейся головой пытается встать, но Америка мягким нажатием на грудь останавливает его. — Только не говорите, что мы… выбрались? Он окидывает взглядом комнату, совершенно не внушающую оптимизма насчёт смены обстановки, и разочарованно вздыхает: — Нет, видимо, нет. А мне неплохо бы зайти в ванную, привести себя в порядок. И потом, желательно, не выглядеть так, будто меня жевали, выплюнули и потом ещё раз пнули для верности. Воспоминание вспыхивает яркой вспышкой. У меня же в ванной есть магический запасник! Точнее, когда-то я точно его делала. Может, всё ещё не использовала? Надеюсь, что нет. — Россия, спасибо большое за помощь, — привлекаю внимание страны. Он переводит на меня взгляд и смотрит так, будто только сейчас вспоминает, что всё ещё держит меня на руках. — Отпустите меня, пожалуйста. — Ты стоять-то можешь? — спрашивает он. Интересно, это он обо мне беспокоится или ему просто нравится меня таскать? И тот, и другой вариант вызывают большие сомнения. Пожимаю плечами. Россия наклоняется, опускает мои ноги на пол и придерживает рукой за талию. На пару мгновений наши лица оказываются в каких-то десяти-тринадцати сантиметрах друг от друга — и мне рефлекторно хочется отстраниться, увеличить расстояние. Слишком близко. Я успеваю проконтролировать тело и не отшатнуться, поражённая собственной реакцией, и вместо этого тихо благодарю. Накатившее отторжение почти сразу испаряется, уступая место признательности и робкому спокойствию. Слегка качаю головой — видимо, от усталости совсем поплыли мозги, — но из-за движения она тут же начинает кружиться. Отстраняюсь от него и делаю пару шагов — ход нормальный, падать вроде не собираюсь. Благодарю его ещё раз. Проснувшееся эхо прошлой меня снова залезает куда-то вглубь души. Сейчас совершенно не то состояние, чтобы вспоминать прошлое. Лицо бы умыть — вот это было бы хорошо. И поспать. И подлечиться. — Нам многое нужно обсудить, — говорит Германия. — Но сейчас куда важнее выспаться. Лучше отдохнём, пока есть возможность, а завтра всё обсудим на свежую голову. — Если начать сейчас, то я всё равно ничего не пойму, — зевает Пруссия, ковыляет к ближайшей кровати и со счастливым стоном облегчения садится на неё. — Не беспокоить великолепного меня до утра! — Брат, раны, — тормозит его немец, но Пруссия лишь легкомысленно отмахивается, снимая ботинки и пиджак. Пруссия в ответ только отточенным движением аккуратно складывает пиджак и кладёт его у изголовья, а ботинки ставит у изножья — пятка к пятке, носок к носку. Потом падает поверх покрывала, поудобнее устраивается на подушке и свешивает раненую ногу с кровати. — Ногу не свешивай, — тут же говорит Германия. Я почему-то не могу отвлечься от такого, можно сказать, уютного диалога и не двигаюсь с места. Остальные уже разбредаются по комнате в поисках полезностей. — Ты мне ещё порядок сна составь, — бурчит Пруссия, но всё-таки закидывает ногу на покрывало. — Тогда, если на ней останется кровь, кровать моя. Всё, я не спал вечность. Разбудите там… когда-нибудь… Последние слова он произносит уже из последних сил и, кажется, тут же проваливается в сон. Ну да: сначала стоял на часах, потом сражался с монстром вместе с Францией, дальше была беготня с Америкой. Хоть в клетке у него и был шанс вздремнуть, но отдых на полу не сравнится с матрасом. А потом ещё бой за Германию… В худшем случае он уже часов тридцать на ногах. Для этого дома — чертовски много. — Я голоден, — признаётся Китай, который успевает дойти до кухни и оглядеть ее. — Плита тут, к удивлению, электрическая. Но еда подождет. Сначала обработаем раны. — А здесь есть аптечка? — спрашивает Канада. — Да, вон там, на полке, — Германия указывает на полку с аккуратно расставленными медицинскими принадлежностями. — Берите всё, что нужно. Пост у двери сейчас всё равно мало что даст. Я закрыл её на несколько засовов. Раньше проверял: она не поддаётся даже с разбега. — Кстати, да, — поворачиваюсь к России. Выгребаю из сумки все мази и остатки таблеток и протягиваю ему. Он, пусть и не понимает зачем, молча принимает. Оглядываю бегло его руки — на бинтах виднеется лишь несколько алых пятен, то есть, перемотано качественно и, вероятно, они не настолько глубокие. — Я пойду посмотрю, что в той комнате, — поясняю, кивком указывая на дверь. — Надеюсь, ванная или хотя бы туалет. Думаю, вам помогут обработать раны. Но если что, потом я тоже готова помочь. — Япония, ляжешь потом рядом со мной, — жалобно просит Италия, с трудом осознавший реальность происходящего, и машет в сторону кроватей. — В смысле, на соседней! Германия, ты тоже. Я хочу спать посерединке. — Разумеется, — соглашается Япония, и я впервые за долгое время слышу в его голосе спокойствие. — Давненько не удавалось просто прилечь. — Тогда я на этой, — Германия указывает на кровать рядом с Пруссией. — Ты, Италия, на следующей. — Как скажешь, капитан, — Италия слабо улыбается и почти лениво отдаёт честь. — Но сначала я приготовлю что-нибудь горячее. Если здесь есть макароны, то хотя бы пасту. Есть хочу ужасно. Двигаюсь в сторону ванной. Судя по всему, у всех все относительно в порядке. Не слишком уверенной походкой добираюсь до нужного помещения и ныряю внутрь. Во-первых, мне срочно нужен горячий душ. Во-вторых — моя энергия! Попадаю в помещение, разделённое фусума на две одинаковые секции. В каждой из них ещё по две двери на противоположных стенах. Захожу в дальнюю левую, закрываюсь на замок и оказываюсь в небольшой комнатке с ванной, раковиной и туалетом. Ещё на пороге чувствую, как фонит моей магией. Поспешно отколупываю плитку под ванной и достаю несколько магических шариков, мысленно благодаря всё, что только можно, за то, что не использовала их раньше. Они восполняют резерв — по ощущениям, больше чем наполовину, — и я выдыхаю с огромным облегчением. Теперь я не абсолютно бесполезна. Поднимаюсь, отряхиваюсь, с великим удовольствием ощущая, как слегка отступает усталость. Случайно бросаю взгляд в зеркало — и вздрагиваю, отшатнувшись назад. Частично стёртые алые засохшие дорожки, протянувшиеся от носа к подбородку, не добавляют мне ни капли шарма. Кровь с царапины на переносице и вовсе не смылась до конца. Спешно умываюсь тёплой водой, но ранка на носу тут же начинает сочиться заново. С досадой понимаю, что у меня с собой нет ни пластырей, ни бинтов. Роюсь под раковиной и нахожу уже открытую упаковку ватных дисков. Раздеваюсь, одновременно прижимаю один к носу и с тоской рассматриваю тело, усыпанное синяками. На спине расплывается след от падения, по центру груди — самый большой синяк, сантиметров пятнадцать в диаметре. И ведь боли почти не чувствую. Обезболивающих переела. Решаю, что лучше потратить немного маны на лечение себя, чем завтра снова глотать таблетки, которые, к слову, не бесконечны, или страдать от боли. Первые ещё могут пригодиться другим, а второе только замедлит меня. Жаль, что мази все отдала, могла бы ими воспользоваться. Жутко жалея ману, подлечиваю синяки, превращая тёмно-фиолетовые пятна в желтовато-коричневые. Сращиваю края ранки на носу, а то кровь униматься не желает. Потом выпадаю из реальности на неизвестное количество времени, просто стоя под горячей водой. Когда жар наконец смывает с мышц напряжение, вылезаю и застирываю следы крови на подоле. Да, клетчатый красно-коричневый рисунок скрывает пятна, но сам факт, что на мне кровь, психологически давит. Немного сижу на краю ванной и глубоко дышу влажным воздухом. Тихо так. Так бы и просидела здесь ещё пару часов, ни о чём не думая и ничего не делая. В пижамку бы — и спать. А утром спуститься на кухню дома, приготовить бы… Картина моей кухни предстаёт перед глазами: тёплые золотистые лучи проникают через кроны деревьев в окно, отражаясь от раковины. Приятно-бежевые шкафчики на стенах лишь добавляют уюта, а холодильник мирно жужжит… Вокруг теплота, тишина такая, что слышно, как беззаботно щебечут за окном птички… Дёргаюсь и открываю глаза, понимая, что сейчас упаду, и резко встаю с бортика. Не хватало ещё в ванной свалиться из-за того, что усну! Ещё раз проверяю в зеркале, что более-менее похожа на страну, которая может функционировать, и покидаю комнату. Когда выхожу из ванной, замечаю сидящую за одним столом неразлучную троицу Оси: они о чём-то тихо переговариваются. Остальных не видно — вероятнее всего, уже спят. В воздухе витает великолепный запах готовой еды, и живот болезненно сжимается, напоминая, что за весь день я не съела ни крошки. Внимание переключается на Россию, сидящего в одиночестве за другим столом. Ему, по-хорошему, тоже не мешало бы отдохнуть и восстановить силы. Замечаю у него в руках кружку, и организм настойчиво напоминает, что вообще-то было бы неплохо попить. Быстрым шагом направляюсь на кухню, наливаю воду из ещё горячего чайника, разбавляю холодной из-под крана и залпом вливаю в себя. Господи, какая же вода вкусная. Выпиваю ещё один стакан и будто возвращаюсь к жизни. Теперь встаёт главный вопрос: есть или спать? Спать или есть?.. Смотрю в сторону кроватей — глаза моментально слипаются, и всё тело ноет о том, как прекрасно было бы раскинуть косточки на постели. Но аромат еды… Если садиться за стол, то либо мешать разговору Оси, либо оказываться рядом с Россией. Мешать троице не хочется: Италия заслужил спокойный разговор. А вот Россия… Тут тогда отпадает вариант сна и еды, и открывается лишь третий — разговор. От одной мысли о нем меня перетряхивает, и хочется тут же уползти спать в кровать. Желательно до тех пор, пока не наступит время, когда разговор не случится вовсе. Конечно, есть шанс, что он слишком вымотан и согласится отложить выяснение правды на потом, но знание его подсказывает мне, что этот шанс близок к нулю. Если тогда мы смогли прийти к временной заглушке «воспоминания — фальшивые», то теперь её время истекло. Если я просто сбегу спать… Вероятнее всего, непонятно каким образом выжившая его готовность всё ещё со мной разговаривать помрёт без права на воскрешение. Хотя мы же с Италией почти некроманты: нет памяти — нет последствий. От собственной мысли меня передёргивает. Совсем с катушек слетела с этим домом! Решительно, но совершенно не решительно направляюсь к России. Всё же у меня есть предлог, что я ему ещё сказала: если никто не поможет — ага, конечно, будто у нас тут одни изверги собрались, — помогу я. — Как вы? — добредаю до него практически на цыпочках и понижаю голос до шёпота. Он медленно поворачивается, а я кошусь в тарелку, стоящую перед ним: там лежат остатки пасты. Значит, меня не было так долго, что Италия успел её приготовить?.. — В порядке. Китай помог с перевязкой, — отвечает он, скользнув взглядом по моим мокрым волосам. Указывает головой на дверь за моей спиной: — Там, я так понимаю, ванная? Киваю и зеваю, с трудом успевая прикрыться. Понимаю, что он ещё что-то говорит, но смысл слов не достигает сознания. Несколько раз моргаю и всё же переспрашиваю: — Простите, можно ещё раз?.. — Ранена, спрашиваю? — Нет, я же на задних рядах держалась. Он приподнимает бровь, без слов ясно выражая саркастическое: «Да ну?» — По моим ощущениям, где-то на задних, — поправляюсь я. — Да и я вёрткая. Повисает молчание. Разговор он не начинает, и я с осторожной надеждой решаю, что тот самый почти нулевой шанс всё-таки выпал. Начинать самой — это будет, конечно, правильно, но хватит с меня сегодня инициативности. Пожалуй, безопаснее лечь спать. Еду, если что, могу и во тьме ночной холодной съесть в одиночестве… — В таком случае, пойду я… — робко произношу я и делаю шаг в сторону кроватей. — Латвия, — останавливает он меня со сквозящим в голосе лёгким неодобрением. Замираю и убито смотрю на него, понимая, что ещё несколько минут бодрствование тело просто не вывезет, но он лишь продолжает: — Может, ты уже нашла ответы на мои вопросы? Врать мне больше не хочется. — Нашла. Вообще на все. Даже на те, на которые вы, наверное, думаете, что ответа у меня нет. Но… я почти в ванной уснула, — с сожалением кошусь на кровати, потом умоляюще — на Россию. Делаю робкий шаг в сторону спасительного отдыха. — Может, завтра? Сразу рано-рано утром, как проснёмся? Пожалуйста?.. — Поверь, я сейчас сам усну, — тихо говорит он, бросая взгляд на троицу, что поднимается из-за стола. Понижает голос ещё сильнее: — Во-первых, я не думаю, что завтра на это будет время. Во-вторых… Латвия, нельзя просто сказать, что оставила меня умирать, а потом предложить обсудить это как-нибудь утром. Я отвожу глаза, не выдерживая зрительного контакта, а по спине бегут мелкие противные мурашки. Я и сама прекрасно знаю, что нельзя. Сам факт, что он всё ещё со мной говорит, — уже достижение. Ещё и, считай, терпеливо настаивает! Моргаю. Кажется, получается по очереди. — Я знаю, — шепчу я. — Но я правда сейчас вырублюсь. Пожалуйста, пятнадцать минут. — Десять. Это уже если получится… С жалостью кидаю взгляд на его тарелку. Произношу, обращаясь скорее к вселенной: — Есть хочется. Разворачиваюсь, ковыляю до первой свободной кровати и подрубленным деревом падаю на неё. Тело мгновенно расслабляется, и я расплываюсь по покрывалу так, будто желаю слиться с ним воедино. Хотя ни чёрта не «будто». Командую себе: «Десять минут, не больше» — и мгновенно отдаюсь в объятия приятной тьмы. В доме у меня появилась новая способность — спать урывками. Не всегда удавалось поставить кого-то на дежурство, не всегда вообще удавалось найти кого-то живого рядом или добраться до места, хотя бы отдалённо напоминающего безопасное. Временами приходилось засыпать на шкафах, под кроватями, в тёмных углах, когда уже не было сил бежать. Со временем я стала больше доверять внутренним часам организма. Вырываюсь в реальность. Судя по свету, который горит всё так же ровно, пробыла в дремоте я недолго. Встаю, несмотря на то что всё тело отзывается дикой тяжестью в конечностях. Оглядываюсь: кажется, все уже спят. По крайней мере, макушек много, так что на силе долга тащусь назад к столу. Кое-как добредаю до всё ещё сидящего там России и заторможенно смотрю на появившуюся напротив него дополнительную посуду. — Тебе, — поясняет Россия, выглядящий так, будто даже не двигался с места. Он сидит, опершись локтем на стол и подперев голову ладонью; кажется, тоже успел подремать. Кивает на тарелку с пастой и чашку горячего чая. — Ешь. — Спасибо, — тихо говорю я, выбрав между «спасибо» и «простите» первое. — Я даже не рассчитывала… Качаю головой, не в силах подобрать слова, и сажусь рядом. Сил обойти стол нет, так что я просто передвигаю еду на эту сторону. Не тратя время на разговоры, приступаю к восхитительной, великолепной, безумно вкусной… Возвращаюсь в реальность только тогда, когда тарелка оказывается пустой. По ощущениям, я всё заглотила за полминуты. Если я выберусь отсюда, надеюсь, от привычки есть так быстро всё-таки избавлюсь. Меня не дёргали, да и теперь вопросы на меня не сыпятся. Поворачиваюсь к России и встречаюсь с внимательным, сонным, изучающим взглядом. Интересно, есть ли какая-то связь между цветом радужки стран и их нациями? У него глаза фиалковые, почти как у меня, только темнее. Фиолетовая радужка — цвет, не встречающийся у обычных людей, но почему-то встречающийся у наций. У Пруссии глаза тоже тёмно-фиолетовые, с алым отливом — это вообще какой-то нонсенс. Или, точнее, тёмно-бордовые? У Канады фиолетовые, но бледнее, чем у меня, кажется, даже с голубым отливом… — Латвия. Перед носом машут рукой, и я уже осознанно моргаю. Я уснула с открытыми глазами?.. — Да, точно. Ответы, — отворачиваюсь и подтягиваю к себе кружку с чаем. — Только на что мне ответить? Он задаёт вопрос не сразу. Я крепко сжимаю ещё горячую кружку, почти обжигающую ладони, но от этого даже становится спокойнее. Оно такое согревающее и уютное… — Начнём с того, что ты обещала рассказать, что с тобой стало. — На это кратко не ответить, — медленно произношу я. — Только долго и сложно. Я даже не могу сформулировать, насколько. Боюсь, это займет много времени. Может, лучше другой вопрос? Но если хотите именно на этот — то отвечу на него. Россия тяжело вздыхает и на несколько секунд прикрывает глаза. Мне становится стыдно. Обещала всё рассказать, а на первый же вопрос — от ворот поворот. Но со мной действительно «стало» на неплохой томик. — Ладно. Насчёт воспоминаний. Судя по действиям Японии, он воспринимает эти «видения» как будущее. Это оно? — …нет. — То есть этого не случится? — Зависит от того, что вы подразумеваете. Иногда может быть похоже. Иногда — нет. Молчание становится куда тяжелее. Россия, кажется, окончательно просыпается и садится прямее. Мне же, наоборот, хочется сжаться, уползти куда-нибудь и спрятаться. Только, увы, спрятаться я хочу от самой себя, а от себя не убежишь. — В подвале ты реагировала так, — медленно произносит он, — и вела себя так, будто то, что ты видела, и то, о чём говорила, было не видением, а реальным прошлым. Это прошлое? Всё. Прощай всё хрупкое, что оставалось. Закрываю глаза, подкладываю руки под лоб и упираюсь локтями в стол. Стол и мои руки — не лучшая поддержка, но имеем что имеем. — Да. Тишина. Долгая. — В видениях мы умирали. Судя по всему, умирал и я. — Да. И ещё говорила, что оставляла вас. — Но мы все сейчас здесь, — говорит он после паузы. — Да. Он молчит, а потом продолжительно выдыхает: — Такого быть не может. Звучит как бред. — Было бы прекрасно, если бы то, что мы проходим, было невозможным, — произношу я. — Тогда бы мы это не проходили. С другой стороны, если бы временные перемещения были невозможны… видимо, мы были бы мертвы. Я с трудом сглатываю. — Если кратко: мы застряли во временной петле. Как в «Дне сурка». Когда-то давно мы пришли в этот дом. По моему счёту — полтора года назад. Вышло так, что в первый раз выжил только Италия. Он заключил сделку с монстром — да, Штука разумна, — и мы оказались в петле. Если кто-то умирает, мы перезапускаем время. Память о прошлых петлях почему-то сохраняется только у Италии и, по какой-то причине, у меня. Поэтому я странная. Поэтому всё знаю, но всё равно пытаюсь врать. Плохо умею, да и не хочу. Актриса я так себе. Но мне приходится, потому что это… удачная стратегия выживания. Я просто хочу, чтобы мы выбрались все. Открывать глаза я даже не собираюсь. Меня окутывает тьма, и этого достаточно. — Если предположить, что это правда, — произносит Россия, — какая сейчас петля? — Восемьдесят шестая. Тишина становится почти осязаемой. — Ты не боялась монстра. Лезла в бой. Пыталась бить по уязвимым местам, — бормочет Россия, словно перебирая картотеку моих странностей. — В сумке бинты. По дому целенаправленно собирала мази и таблетки. Раны всем обрабатывала. Чтобы выжили? — Да. Я опускаю голову на стол и закрываю её руками. Спрятаться хочется, сил нет. — Сейчас ты сказала, что хочешь вывести всех, — его голос ровный до жути. — Но ты позволяла мне умереть. Я молчу, не представляя, что вообще на это можно сказать. Но он перемалчивает меня. — Да, — выдыхаю я пересохшими губами. — Вы не были единственным погибшим. Мы всё равно бы вернулись. Но это не имеет значения. Я не должна была так поступать. Из меня вырывается горький нервный смешок. — Жаль, что, постоянно возвращаясь в прошлое, я не могу вернуться в него ещё глубже и не позволить себе так поступить… — перевожу сбившееся дыхание, хотя дико хочется просто рыдать от бессилия. — Как же я себя за эту жестокость… …ненавижу. Темнота обещает мне покой, и зовет в сон. Беготня с монстром так не выматывает, как эти разговоры. Наверное, посплю за столом. Невелика потеря. В ушах поднимается шум, и я понимаю, что против моей воли тело расслабляется… — Если бы осталась — спасла? Я дёргаюсь от неожиданности, открываю глаза и с трудом сажусь прямо. В немом шоке смотрю на Россию, который всё ещё какого-то чёрта сидит рядом и задаёт мне странные вопросы. Отвечаю не сразу, так как уснувший мозг просто не может вспомнить, как говорить. — Нет. Раны были слишком глубокие. Но я уходила, когда могла остаться. — Я видел, как ты вставала между мной и монстром. — Повезло, — слабо говорю я. — В смысле… мне повезло, что вам попалось хорошее. Это тоже правда. Мне надоело, что вы постоянно меня защищаете и из-за этого страдаете. — Почему ты уходила? Я моргаю. Я на ярмарке неожиданных вопросов или у меня уже просто бредовые сны о бесконечных разговорах?.. — Потому что это были первые десятки петель. Я ненав… считала, что это вы виноваты в том, что я здесь, — отвечаю я, выдавая правду за правдой. — Все умерли в первой петле. Я умерла предпоследней, до этого наблюдая смерть каждого. А потом всё перезапустилось — и опять смерти. И опять. И опять. Он молчит, переваривая все, что я ему сказала. Сколько мы уже тут сидим?.. — Ещё раз: ты ненавидела меня за то, что пошла со мной, хотя могла отказать и остаться дома? — очень медленно и вкрадчиво произносит Россия, наконец-то подавая признаки каких-то эмоций. — Я виноват в том, что ты не отказала? Я открываю рот. Закрываю. Ладно, это мы уже проходили. — В этом виновато то, что я не могла представить, что так можно, — показываю ладонью сначала на себя, потом на него — снизу вверх, почти с отчаянным возмущением, хотя хотела сказать об этом спокойно. — Вы себя видели? А меня? Вы выглядели так, будто, если я скажу: «Нет, уходите» — и захлопну дверь, вы мне её с ноги вышибете! Россия несколько секунд молчит, явно пытаясь представить эту картину. Потом ставит локоть на стол и подпирает щёку ладонью. — Я бы не стал выбивать тебе дверь. Так что при чём здесь я? Я глубоко вздыхаю и берусь за несчастную кружку. Чай уже остыл. Керамика неприятно холодит ладони, но отпускать её я не собираюсь. — Это риторический вопрос? — Был, — Россия смотрит на меня с хмурым интересом. — Ты сейчас отвечаешь на все вопросы? — Да. Только ответ вам не понравится, хотя вы, по сути, сами мне его когда-то дали… — кисло отвечаю я. — Только вы после него со мной общались односложно. Я до сих пор не понимаю, почему сейчас вообще со мной говорите. Он трёт переносицу и на пару секунд закрывает глаза. Когда открывает, взгляд становится усталым, но решительным. — Ответь. Я сглатываю. Слова встают поперёк горла, будто я пытаюсь протолкнуть через него стекло. — Понимаете… — я непроизвольно переставляю кружку дальше от него и сама чуть отодвигаюсь. — Ведь когда-то давно… когда-то вам тоже было сто лет. И… Показываю ладонью рост ребёнка лет восьми. Россия начинает хмуриться сильнее, явно вспоминая собственное прошлое. Я отодвигаюсь ещё на пару сантиметров, упорно таща за собой кружку. — Вы тоже были… маленьким. И… Отступать, наверное, уже поздно. Но говорить прямо я больше в жизни не буду. — Как лично вы в свои сто лет давали отпор взрослой стране?.. Россия замирает. И от этого мне становится гораздо страшнее. Потом в его глазах вспыхивает тихая, с трудом сдерживаемая ярость. Вероятнее всего, ему хочется высказать, где он видел сравнение себя маленького — и Орды, что над ним тогда стоял, — со мной и собой. — Я знаю, вы не он! — умоляюще шепчу я, выставляя ладони вперёд, хотя на самом деле достоверной правды о той ситуации я ни чёрта не знаю. Первая ложь за разговор. — Я не сравниваю! Я говорю о том, что младший не всегда может просто взять и… просто сказать «нет»! Россия смотрит в стол так, будто тот в чём-то виноват. Глубоко вдыхает. Выдыхает. Тихо произносит на русском: — Твою мать, Латвия… Я молчу. — Как можно… — продолжает на нем же, прикрывает глаза и с силой проводит рукой по лицу. — Ты же вообще не… — Не знаю, каково это было у вас, да, — быстро соглашаюсь я. — И времена были другие. Но суть в том, — продолжаю тише, — что я не чувствовала, будто могу сказать вам «нет» и этим всё закончится. Повисает долгое молчание. Россия тихо барабанит пальцами по столу. — Ладно, — наконец произносит он. — Я принял твой… свой аргумент. От этого почему-то не становится легче. — Сильнее надо быть, — бормочет он себе под нос, и я вздрагиваю, как от удара. — Только сила даётся высокой ценой. Он качает головой, будто отбрасывая собственные мысли, и добавляет уже холоднее: — Но это не отменяет того, что потом ты выбирала сама. — Знаю. Это «знаю» выходит совсем тихим. Почти беззвучным. Он смотрит на меня ещё несколько секунд, потом устало откидывается назад. — Всё. Хватит, — Россия хочет подняться из-за стола, но останавливается. — Нет. Не хватит. Последние два… Он прожигает меня взглядом. — И как же ты теперь ко мне относишься? Что от тебя ожидать? — Я… не могу это сформулировать, — медленно произношу я, ведь в голове вспыхивают десятки ответов. Я не прощу, что меня сюда привели. Я благодарна, что меня не оставляли. Мне спокойно стоять рядом. Мне непривычно и неловко стоять рядом. Стоять рядом и чувствовать безопасность — неправильно. Чужое присутствие помогает не сойти с ума. Взгляд натыкается на кружку. Пить хочется. В пару больших глотков осушаю половину чая. Приторно-сладкий. Кидаю взгляд на перемотанные руки России. На раненный бок. Взгляд упирается в район сердца. Грудь спокойно вздымается и опускается. Живой. Это успокаивает. Пусть и от его взгляда хочется спрятаться, но… — Лучше всего — когда вы живы, — наконец говорю я. — Вы можете относиться ко мне как хотите. Не доверять. Злиться. Держаться от меня подальше. Но всё, что я от вас хочу, — пожалуйста, оставайтесь живым. Ведь если умрёте, я перезапущу время и вернусь за вами. Горло сжимает так, что последнее выходит почти беззвучно: — Всё же я обещала. Разворачиваюсь к столу, подхватываю грязную посуду и ровным механическим шагом отправляюсь к раковине. Когда добираюсь, позади слышится тихий щелчок двери: Россия скрывается в ванной. Оставляю на кухне грязную посуду — мыть сейчас я ничего не буду, я заслужила сон — и спешу к свободной постели. «Сильнее надо быть» — прокручиваю слова, так задевшие за живое. Я всегда старалась быть сильнее. Кутаюсь в одеяло и закрываю глаза. Вот я и пыталась… Пытаюсь всегда стать сильнее. Уже сколько лет… Осознание бьет сильнее пощечины. Пазл странным способом складывается. В голове чередой быстрых кадров мелькают обрывки. Далекие, будто и не было их в этой жизни. Так давно, когда я была свободна. …Шум ветра за окном. Я потянулась задуть огонёк. «Ты не можешь просто так прервать ритуал». Недовольный скрипучий голос из пентаграммы. Свечка, выпускающая клубы чернильного дыма. Голос стал угрожающе-хриплым. «В книге написано: я уйду только после заключения сделки. Не надейся, я просто так обратно не свалю.» Рывком тянусь к ватману, желая порвать край и нарушить пентаграмму. «Не трогай! Ты — моя!» Кончики моих пальцев обожгло, словно я сунула их в огонь. «Я еще никаких сделок не совершала!» «Так соверши.» Пытаюсь встать — ноги не слушались. Пытаюсь ползти прочь — слабые руки не тянут тело. «Сделку! Или смерть! Сделку! Или смерть!» Существо скандировало, похожее на облако черного яростного дыма. В нем потрескивали алые молнии. Я, стуча зубами, понимаю, что по полу идёт жуткий сквозняк. Все окна распахнуты настежь «Х-хорошо! Я-я х-хочу стать с-сильнее! Х-хочу пр-рекрат-тить б-бояться остальных. Я хочу стать смелой! Я хочу быть в состоянии дать отпор.» «Вот как. Тогда… Я дам тебе силу. Помогу тебе стать смелой. Ты прекратишь бояться.» «Но… Какая цена?» Холодно. Слишком холодно. Темное облако раскатисто смеется. «Ты повеселишь меня своими попытками. Мне давно так скучно. Я буду наблюдать. Ты можешь попытаться вызвать меня ещё раз, но — знай, каждый вызов — сделка. Я не консультант.» Через мгновение у меня перед носом появляется… Контракт на пятнадцать лет? «Не делай глупостей. Подписывай.» Мурлыча, протягивает существо, впихивая мне в руку ручку. Онемение пропадает с правой руки, но захватывает область около сердца. Делаю быстрый росчерк… Ведь мне… ведь… Ни одного слова лжи. Хотела перестать трястись перед старшими странами и начать говорить с ними на равных. Хотела уметь сказать «нет» – и чтобы это «нет» услышали. Хотела стоять ровно, когда внутри всё сжимается от ужаса. Хотела, чтобы мой голос хоть что-то значил. И получила. Только не так. Совсем не так. Смелость оказалась не отсутствием страха, а привычкой идти вперёд, пока тебя трясёт. Сила оказалась необходимостью снова и снова брать на себя чужие смерти, чужие раны, чужие решения. Говорить приходилось увереннее, потому что иначе кто-то мог пострадать. Подбирать слова – точно и чётко, без дрожи и сомнений, потому что только так меня действительно слышали. Я получила всё, чего просила. И от этой мысли хотелось выть. Неужели я здесь из-за собственной глупости? Из-за той ночи, того круга, той подписи? Но если это так, я же не виновата, что здесь остальные?.. Саммит бы состоялся. Италия всё равно услышал бы о доме. Рассказал бы остальным. Наверное. Наверное. Мысли кружат в голове стаей испуганных воронов, но бороться с ними сил нет. Я проваливаюсь в сон, почти с облегчением позволяя темноте забрать хотя бы это. Ненадолго. Потому что воспоминания не оставляют меня даже во сне. Я оглядывала комнату, где находилась совсем одна. Что-то коснулось плеча, слегка тряхнуло – я вздрогнула и рывком обернулась, но позади никого не было. Холод прошёл по спине. Так не должно было быть. Призраков в доме не водилось! Я сделала большой шаг назад, но из-под ног ушла земля. Я полетела вниз. Визг страха застревает в горле, ведь кричать бесполезно, да и нельзя, иначе подставлю других!.. Удар приходится по спине. Я распахиваю глаза и вижу перед собой лишь тьму. – Ты чего так дёргаешься? – тихо интересуется сверху Россия. – А вы чего меня лапаете?! – испуганно шиплю я, распластавшись на полу, ещё слабо понимая, где нахожусь. – Я не лапаю. Я тебя будил, – на удивление спокойно поправляет он. – Ты дёрнулась и свалилась. Ох. Точно. Мы же в убежище. Постепенно различаю его силуэт, стены, кровати. В комнате стоит сонная тишина. Главное сейчас – меньше думать. – А зачем вы меня будили?.. – Тут десять кроватей, а нас одиннадцать. Я пришёл последним. Свободных нет. – А почему я?.. – недоумённо начинаю я и сама же прерываю. – Я думал, ты знаешь, что делать в такой ситуации. До мозга доходит, что он сказал: нас одиннадцать, кроватей – десять. Несколько секунд молчу, пытаясь заставить мозг обработать такую сложную математику. – Подождите. В каком смысле нас больше, чем кроватей? Рывком сажусь и чуть не сталкиваюсь с ним лбом. У нас что, никогда раньше не удавалось добраться сюда в полном составе? Или что? Как?.. Господи, какой кошмар. – В прямом, – устало отвечает Россия. – Что делать будем? – Эм, я… Теряюсь, не представляя, что делать. Не с ним же под боком спать. Идти будить остальных, чтобы кто-нибудь к кому-нибудь перелёг и дал мне свободную постель? Спать в ванной с подушкой и одеялом? Так у нас запасных-то нет! – Я разбужу Италию, – наконец сдаюсь я, понимая, что одна моя голова хорошо, а две знающие лучше. – Вы ложитесь. Вам тоже надо отдыхать. – Хорошо, – Россия протягивает мне руку. Я оторопело смотрю на неё, но поспешно хватаюсь, пока он не передумал. Россия одним движением ставит меня на ноги. – Спасибо… – бормочу я и отступаю от кровати в проход между ними. – Спокойной ночи… – Спокойной, – через несколько секунд прилетает мне в спину ответ. Растерянно оглядываюсь в темноте. Нахожу чёрную макушку Японии, светлые волосы Германии и, ступая на цыпочках, пробираюсь к кровати между ними. Подхожу со стороны японца – он обычно спит крепко. Не хочется сейчас будить ещё больше стран своими переговорами. Сажусь на кровать и почти невесомо кладу ладонь на бок Северного. – Ит?.. – очень робко начинаю я, резко осознав, что будить самого усталого из нас крайне неловко. – Что? – мгновенно шепотом спрашивает он, глубоко вздыхает и чуть приподнимается. Бегло оглядывается: – Убежище?.. Вия, что такое? – Прости, пожалуйста… Понимаешь, нас здесь одиннадцать, – тихо говорю я. – А кроватей десять. Я не знаю, как мне быть. – Это как так?.. Он слегка просыпается и оглядывается. – И правда… Ненадолго замолкает, а потом просто двигается чуть в сторону и хлопает ладонью по матрасу. – Если ты не против, можешь поспать со мной. Или мне пойти разбудить Германию? – Если я не буду мешать, то могу с тобой, – признаюсь я. – Пускай они отдыхают. Пристраиваюсь на краю кровати, стараясь занять как можно меньше места. Прижимаю руки к груди, чувствуя, что одно неосторожное движение – и я просто упаду. Италия шевелится, устраиваясь удобнее, и, кажется, не испытывает никакого дискомфорта от моего присутствия. Перебрасывает через меня одеяло, бормочет, что я могу лечь ближе, что он не ядовитый и с Германией спал не раз, а тот до сих пор жив. Я слегка улыбаюсь такой редкой шутке от Италии. Я всё же придвигаюсь и закрываю глаза. Через пару секунд его дыхание щекочет мне лоб. Сердце ударяется о грудную клетку так сильно, что, кажется, лишает меня возможности думать. Все дошли. Все живы. Мы живы. Впервые за… – Можно тебя обнять?.. – как-то полузадушенно прошу я. В глазах предательски щиплет. Да, я хотела дать ему отдохнуть. Да, хотела. Но это ощущение спокойно лежащего рядом человека… Это не прощальные объятия. Не попытка удержать раненого товарища на этом свете. Не последнее “прости” перед перезапуском. – Конечно, – соглашается Италия после короткой паузы и первым прижимает меня к себе, уткнувшись носом в макушку. Бесстыдно вжимаюсь в него лицом, пытаясь не разрыдаться в голос от усталости и облегчения. Судя по тому, как мелко его трясёт, он чувствует то же самое. – Интересно, почему мы раньше не додумались так спать? – совсем тихо бормочет Италия спустя неизвестное количество времени нашего отчаянного молчания. Я думаю, что он имеет в виду Германию или Японию. – Так же гораздо спокойнее... Я сонно киваю. И под мерное чужое сердцебиение в который раз падаю в прошлое. Петля. – Пруссия, что с Японией? – вскочил с места Италия и, хромая, бросился к раненому Пруссии, ввалившемуся в нашу временную комнату-убежище. Я в первое мгновение испугалась, что это монстр и снова придётся драться на издыхании, но потом облегчённо спряталась за спиной России, пряча меч в ножны. Оказалось, с Россией в этот раз сработал путь осторожной доброжелательности. Я только-только научилась угадывать тонкую грань, где моё присутствие не напрягало его и не заставляло сторониться от резкой смены моего отношения. – Он… уснул, – споткнувшись на слове, Пруссия сглотнул ком в горле и благодарно опёрся на плечо Италии. – Очень… крепко. – Уснул?.. – с ужасом прошептал Китай. Ноги всё же не выдержали, и он медленно опустился на стоявшую рядом кровать. – Этого не может быть… Я опустила взгляд в пол, пытаясь сдержать навернувшиеся на глаза злые, бессильные слёзы от жестокости этого дома. Ладонь на секунду легла мне на макушку – осторожно, почти невесомо, в немой попытке поддержать. – Значит, остались только мы, – тихо и тяжело произнёс Россия. Италия помог Пруссии дойти до уснувшего на другой кровати Германии. Тот так долго принимал на себя все удары, что вырубился от усталости сразу же, как только прилёг. Ита с отчаянием посмотрел на дверь, будто надеясь, что Япония всё-таки войдёт. Но она так и не открылась. – Проклятье! – выругался Англия и добавил ещё пару ругательств на староанглийском, в которых я смогла разобрать лишь общий смысл. – И всё впустую. Что нам теперь делать?.. У нас есть ключ. Сейчас… Он с ненавистью посмотрел на крошечный спасительный ключик от входной двери и опустил голову. За него отдал жизнь Франция – до невозможности глупо, до невозможности по-человечески встав между магом и монстром, словно живой щит. На первом этаже, в японских комнатах, плечом к плечу остались Америка и Канада. – Когда мы потеряли столь многих? – горько усмехнулся Пруссия, оценивая состояние брата. – Я не смогу. – Это бессмысленно, – согласился Россия. – Я бы не хотел, чтобы меня оставили тут мёртвым. – Оставим ключ следующим «нам», – устало решил Англия. – Только нужно найти место. – Если бы всё было так просто, – робко подала голос я, желая, чтобы они не тратили на это время. – Ключ от входной двери всегда оказывается в комнате с цифрами. Мы раньше пытались оставить его в десятках мест… но он всегда перемещается туда. – Простите меня… – выдавил Северный, садясь прямо на пол и торопливо вытирая слезящиеся глаза. – М? За что? – резко вскинулся Германия, вынырнув из сна, словно почувствовал беду. Он сразу заметил брата, встретился с его взглядом, потом оглядел остальных и понял всё без слов. – …Ясно. – Италия, ты не сделал ничего плохого, – попытался подбодрить Иту Пруссия, но тот лишь судорожно помотал головой. – Простите меня. Это всё моя вина… Из-за того… – он всхлипнул и спрятал лицо в ладонях. – Это всё я. Это всё из-за того, что я… Петля. – Наверно, из этого леса красивый вид на звёзды, – с неподвижным взглядом и улыбаясь только уголками губ, произнёс Япония и зашёлся кровавым кашлем. Я вздрогнула от его слов, испугавшись, что он всё ещё жив. Всё же усталость взяла своё, и я стала до отвратительности рассеянной. Растерянно дёрнула край шарфа России, который забрала с его тела. Не знала зачем. Но, пока бегала по коридорам, призрак холода и запах елового леса будто следовали за мной, давая силы идти дальше. Иллюзия, что я не так одинока. Я же говорила – не надо было меня защищать. – Да… здесь, наверное, видно Млечный Путь, – всё же ответила я, косо глядя на Японию. Монстр любил разрывать грудные клетки. – Жаль, что так вышло с Англией-саном, – он перевёл пустой взгляд на безголовую в прямом смысле страну. – Ты должна… идти дальше. – Должна, – согласилась я. Подошла к Японии, опустилась рядом и, обняв колени, положила голову ему на плечо. – Скоро пойду. Надо попытаться найти ещё кого-то живого. Не хочется мне опять таскать трупы. – Зачем их… таскать? – затихая, зачем-то спросил Япония. – Найдёшь Италию-куна… передашь… что он был хорошим другом? И Германии-сану… что для меня было честью… сражаться рядом с ним. – Сам передашь, – отмахнулась я, помня, что Германия в этой петле погиб у него на глазах, в проклятом подвале. А Ита… кто знал, где он там бродил. – Если только… на другой стороне. Его голова мягко коснулась моей, но через несколько секунд безжизненно обмякла, давя полным весом. Я просидела ещё какое-то время, не в силах сдержать предательские слёзы, и рыдала. Мне не нравится быть одной. Мне страшно. Я слабая. Я не хочу идти дальше. Я боюсь выйти из этой комнаты! Бедный Япония, бедный Англия, бедные все, бедный Италия… и бедная я, чтобы этот дом ядерной бомбой снесло!.. Пережив краткую истерику, я всё-таки поднялась с места. Поймала тело Японии и осторожно уложила на пол. На этот раз глаза он закрыл сам. Погладила его по волосам, прошептала, что всё будет хорошо, что он сражался до конца и достойно держался. Из-за этого захотелось рыдать снова – желательно ещё сильнее, с криками и избиванием проклятых стен. Но я лишь судорожно втянула воздух, рывком поднялась и пулей вылетела из комнаты. На Англию меня бы не хватило. Никаких почестей... Вроде бы Америка с Канадой должны быть еще живы... …я должна отыскать их... Да и если бы я опять взглянула на оторванную голову, из комнаты адекватной я бы точно не вышла. Петля. Одна из комнат второго этажа. Я стояла посреди неё, качаясь из стороны в сторону, словно пьяная. Несколько раз моргнула, пытаясь прогнать туман перед глазами. Медленно оглянулась. Перевёрнутые кровати, упавшие шкафы, местами капли крови на полу. Встретилась взглядом с Канадой. Вздрогнула. Его мёртвые глаза смотрели в пустоту, а мне казалось – прямо сквозь меня. На негнущихся ногах подошла к телу. При попытке опуститься колени словно сломались, и я упала платьем в кровь, слабо текущую из разодранного горла. Тёплая. Подняла трясущуюся, как у лихорадочной, руку и закрыла стране глаза. Его лицо было белее полотна. Моя кожа, наверное, такого же цвета. Я точно живая? Встала на плохо держащие ноги, повернулась к распластанному у стены телу Англии. Надо бы и ему глаза закрыть. Зачем? Просто так надо. Так делают испокон веков. Люди закрывают глаза, когда ложатся спать. На полпути меня отвлёк шорох со стороны. Я дёрнулась и испуганным зайцем посмотрела в направлении звука. Неужели чёртов русский жив после такой битвы с монстром? Видимо, он не мог встать. Сама не заметила, как губы расплылись в чудовищном оскале. Но на это не было времени. Надо было закрыть глаза Англии. Вернулась к магу, опустилась на одно колено. Провела рукой по его векам, чувствуя благодарность за спасение. Хотя, скорее всего, он просто хотел отомстить за Канаду. Вот и всё “спасение меня”. Послышался слабый голос со стороны русского. Я поморщилась. Противен. Надоел. Но всё же встала и подошла ближе, огибая кровать, закрывавшую обзор. На страну упал шкаф. Судя по всему, тяжёлый, из добротного дерева. Из-под него медленно текла тонкая алая линия. Одна рука у России стала бесполезной – рассечена до кости. Второй он пытался что-то сделать со шкафом, но тот накрыл его по самую грудь, не давая даже шанса пошевелиться. Да. Подняться, когда лежишь придавленный на спине после изматывающей битвы, сложно. – Помоги мне, – наконец различила я слова. А я не хочу. – Теперь вы знаете, как я себя всегда чувствовала, живя под вашим боком, – произнесла я хриплым голосом вместо того, чтобы прийти на помощь. – Ты никогда меня не слушал. Не слышал. Лучше бы тебя никогда не существовало. Отвернулась и ушла, не оборачиваясь. Больше я в эту комнату не вернусь. Когда открываю глаза, в комнате всё ещё тихо. Судя по тяжёлой, но уже не смертельной усталости в теле, я проспала часов шесть, не меньше. Несколько секунд не понимаю, где нахожусь. Потом осознаю: лежу, уткнувшись носом в спину Италии. От него пахнет пастой, пряностями и чем-то тёплым, почти солнечным. Во рту – сухо и мерзко, будто после тошноты. Меня передёргивает от такого омерзения к себе, что на секунду хочется отползти от Италии, от кровати, от всех – куда-нибудь в тёмный угол, где меня никто не увидит. Не будет обнимать. Не будет доверять. Ведь никто, кроме России, не видел моей жестокости. Они даже не знают, что я была на такое способна. Но я все равно утыкаюсь в спину тёплого Италии и что есть сил зажмуриваю глаза до цветных кругов. Заставляю себя дышать ровно. Это было давно. Это была третья петля. Я была напуганной и слабой – я имела на это право. Но быть мерзкой и полной ненависти – нет. Я пытаюсь исправиться всеми силами. Больше такого не допущу. Сейчас… все здесь. Все дышат. Никто не брошен. Всё в порядке. Что было – уже не изменить. Легче не становится. Но хотя бы не даёт сорваться. Я должна ещё отдохнуть. Хочу, не хочу, могу, не могу – тело должно наполниться силами. Я должна защитить других. Я должна помогать Италии. А для этого… Надо спать.