Будущее без проклятий (Как беззаботно) (нет)

Воспоминания Мэгуми, за два месяца до шоу Лини «..?» …Где я? …Что это? …Что происходит? Резкий, обжигающий запах мрамора и антисептиков бьёт Мэгуми в нос. Он такой густой, что обволакивает горло изнутри. Кожа ёжится под жёсткой, колючей простынёй; холодная, незнакомая ткань покалывает кончики пальцев. Далёкие отрывистые шаги отдаются эхом и затихают, тонущие в непрерывном механическом гуле, дрожащем в воздухе. Мэгуми пытается пошевелиться, но веки словно срослись — такие тяжёлые, будто высечены из камня. Тьма давит, удушающая и непроглядная. Сквозь пустоту просачиваются голоса: торопливые, встревоженные, но приглушённые, как будто его голову держат под водой. Он в сознании — но в ловушке. Почему он не может пошевелиться? Почему ничего не видит? Что случилось? «Последнее, что я помню, — это…» Смерть. Последнее, что помнит Мэгуми, — то, как он умирал. В Синдзюку. Это был финал битвы между Сукуной, его Судьёй и Палачом. Сукуна едва не убил Хигуруму. Но Итадори — вероятно, с помощью связывающего обета — одним ударом Меча Палача рассёк душу Сукуны надвое. «Я умер. Я знаю, что умер. Как я мог не умереть?» Разум и душа Мэгуми были слишком нестабильны, чтобы вернуть себе контроль после гибели Сукуны. Пять пережитых «Бесконечных пустот» после убийства собственной сестры и учителя растоптали последние надежды на спасение. «Так как же… как я здесь оказался?» Как кому-то удалось собрать его обратно? Госпожа Иэйри, может, и смогла бы. Итадори мог попытаться. Но он не чувствует ни её, ни его. Тело — как труп. Он просто застрял. Он вслушивается, отчаянно ловя хоть что-то знакомое. Открывается дверь. Приближаются двое — шаги размеренные, врачебные. — Ну, как его состояние сегодня? — произносит усталый голос врача, скребущий Мэгуми по нервам. — Признаков пробуждения по-прежнему нет, — отвечает другой голос, мягче и осторожнее. — Мы рассматривали вариант принудительного пробуждения, но без истории болезни и без малейшего понятия, что с ним произошло, безопаснее дать ему прийти в себя самому. — Ладно. Пройдёмся по списку — и дальше. — Шаги приближаются. Тело Мэгуми вопит, требуя сделать хоть что-нибудь, что угодно, лишь бы не оставаться выставленным напоказ трупом. Он цепляется за любую возможность — и ему удаётся выдавить из горла сухой звук. — …а… Это вообще было слышно? Врач замирает, наклоняется ближе, неуверенно: — Хм? Мэгуми пробует снова. Ничего. Губы едва шевелятся. — Доктор? — шепчет медсестра. — Тш-ш! — обрывает врач, напряжённо вслушиваясь. Мгновение — тишина. Потом хриплое, надломленное: — …Э… Аах… Комнату охватывает паника. — Сестра, зажимы для век, живо! Кажется, он приходит в себя! — Медсестра убегает. Руки врача уже на Мэгуми, приподнимают его, усаживая. Мэгуми не может сопротивляться. Он слишком слаб, всё тело онемело. — Месье, прошу вас. Если вы меня слышите, издайте ещё один звук. — …Э… — Во имя Архонтов, вы действительно очнулись! — Медсестра возвращается под грохот шагов. — Доктор, зажимы у меня! Он подготовлен? — Да, да! Скорее! — Внезапный шум оглушает. Каждый звук вонзается Мэгуми в череп. Ему силой раскрывают глаза — и мир взрывается слепящей белой болью. Он вздрагивает, но терпит, заставляя себя не сопротивляться. Когда зрение проясняется, по углам вырастают мраморные колонны — резные, изящные, ничуть не похожие на традиционные японские залы магического техникума. Он где-то в незнакомом месте, где-то далеко от дома. Тревога грызёт глубже, чем боль в мышцах. Госпожа Иэйри залатала бы его раны в мгновение ока. Так где же она? Ни один из этих голосов не принадлежит ей — и Итадори тоже. Все они не те. Кто эти люди? — Месье, пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Ваше тело в тяжёлой атрофии. Мы подключаем питательную капельницу, чтобы помочь вам восстановиться. Вы понимаете? Он пытается заговорить: язык неповоротлив, слова выходят рублеными, обрывочными. — …гд…е?.. гд…е? — Доктор, кажется, он спрашивает, где находится. — Ах, да. Вы в государственной больнице Кур-де-Фонтейн. Здесь вы в безопасности. Фонтейн? Что, чёрт возьми, за Фонтейн? Воспоминания Мэгуми, продолжение; за месяц и неделю до шоу Лини — Вы уверены, что мы больше ничего не можем для вас сделать, господин Фусигуро? — Голос регистраторши мягок, её забота так искренна, что Мэгуми едва не поддаётся. Может, стоит принять предложение, остаться ещё на ночь — что угодно, лишь бы оттянуть встречу с неизвестностью снаружи. Но он лишь качает головой: горло слишком саднит, чтобы говорить. Немота сводит с ума. Не будь он и без того по уши в страданиях, одного этого могло бы хватить, чтобы утянуть его обратно в ту пустоту, из которой он выцарапался после смерти. Дрожащей рукой он подписывает бумаги о выписке. Каждая буква — неуклюжий акт воли. Библиотека или разведка — вот его приоритеты. Выяснить, где он оказался, или найти библиотеку. Забирая документы, он всё ещё чувствует, как к нему липнет призрак больничной стерильности. — Надеемся, вам у нас понравилось, господин Фусигуро. Берегите себя. — Слова благие, но отчего-то пустые. Мэгуми просто кивает и выходит в чужой холод фонтейнской ночи. Он озирается — чувство, что ему здесь не место, сильно как никогда, — и направляется к ближайшему информационному стенду в парке. Вывешенная карта с тем же успехом могла бы быть шифровкой. Названия улиц и символы ничего ему не говорят. По крайней мере, на ней отмечена публичная библиотека — правда, табличка сообщает, что та закрыта. Пустота парка подбирается ближе. Тишина давит. Он откидывается на спинку скамейки; усталость растекается по рукам и ногам. Хочется выкричать всё своё отчаяние — но это бессмысленно. Миру всё равно. Всё, что у него выходит, — сиплый хрип. «Мяу!» У его ног появляется маленькая кошка и принимается виться вокруг его ног. Этого хватает, чтобы вернуть его в реальность — хоть на миг. — Ой! Кисонька, иди сюда! — Женский голос, звонкий и певучий, доносится издалека. Приближаются шаги, и Мэгуми поднимает голову. Зрелище, представшее перед ним, настолько невозможно, что у него едва не останавливается сердце. Белые волосы, неземные, невозможно синие глаза, аура сплошной театральности. Он просто смотрит, наполовину уверенный, что галлюцинирует. Кошка в восторге вьётся у её щиколоток, и смех женщины взлетает переливчатой трелью. Поначалу она даже не замечает Мэгуми, позволяя кошке увлечь себя в тени пустынной улицы. Её лёгкость лишь обостряет холод, оседающий у него внутри. Он один, потерян, и ровно в тот момент, когда он раздумывает, вломиться ли в библиотеку или поискать место для ночлега, его отточенные чувства улавливают дрогнувший ветер и шелест шагов. Что-то не так. Звук движется туда же, куда ушла женщина-не-Годзё. Глаза Мэгуми взлетают вверх — и находят силуэт в плаще: руки черны как ночь, когтистые пальцы впиваются в перила моста прямо над ней. Намерение очевидно, опасность неминуема. Он слишком далеко от женщины-не-Годзё. Он не успеет. У его ног начинают вскипать тени. Мэгуми вскакивает, ладони складываются в знакомую теневую фигуру — собачью голову. Он пытается выкрикнуть заклинание, но голос срывается. — Бо… ные… п…сы… Звук — едва ли шёпот, бесполезный. Он беспомощно смотрит, как фигура в плаще спрыгивает вниз перед женщиной и надвигается с хищной угрозой. Впервые уверенность женщины даёт трещину: она отшатывается, в глазах распахивается ужас. В отчаянии Мэгуми стискивает рукой собственное горло, разминая его — так, как на его глазах делал Инумаки. Он выравнивает дыхание, сосредотачивается на форме звука. Это должно сработать. Заставив себя выпрямиться, он пробует снова, вкладывая в следующие слова всю волю без остатка. «[Божественные псы]!» Его тень взрывается, вскипая, как чёрная смола. Наружу вырываются два сикигами — Цуки и Тайё, оба живые, без единого шрама, с оскаленными клыками и вздыбленной шерстью. На долю секунды сердце Мэгуми ёкает: оба пса вместе — вместо единой Тотальности. Но на сантименты нет времени. Фигура в плаще застывает от его крика; голова рывком поворачивается к Мэгуми. Он указывает — команда ясна, — и псы срываются вперёд с неестественной скоростью, воя на бегу. Нападавший реагирует, создавая сферы огня, чёрно-алые, клубящиеся такой злобой, что воздух горит. Сферы детонируют одна за другой — шквал, способный испепелить любого обычного зверя. Но Цуки и Тайё — какие угодно, только не обычные. Они расходятся в стороны, лавируя между огненными шарами; тени мерцают, угли с шипением проносятся мимо их шерсти. Нападавший молча наблюдает. Цуки бросается слева, Тайё — справа, клыки сверкают. Фигура отпрыгивает и в считаные мгновения взбирается по стене — на волосок опережая лязгающие челюсти. Божественные псы приземляются, тормозя юзом, и мгновенно встают в защитную стойку перед дрожащей женщиной, превращая свои тела в живой щит. Несостоявшийся убийца сверкает горящими глазами из-под маски — и стрелой уносится в ночь. Мэгуми чувствует, как напряжение уходит из воздуха: псы расслабляются, принюхиваясь в поисках оставшихся угроз. Слабый, но полный решимости, он ковыляет к женщине, которая смотрит на него со смесью потрясения, страха и — как ни странно — надежды. Он протягивает ей руку, помогая подняться на ноги. Мгновение оба молчат. Псы поскуливают, стуча хвостами, выпрашивая похвалу. Мэгуми опускается на колени и зарывается руками в их шерсть, смакуя ощущение: Тайё — живой, тёплый, невозможно настоящий. Он пытается ощутить остальных своих сикигами, но откликаются только эти двое. Учитывая, что у него оба пса вместо Тотальности, вывод напрашивается сам собой. «Моя техника сбросилась? Такое вообще возможно?» Поглаживая их, он размышляет о странном огне, который использовал нападавший. Огонь был напитан проклятой энергией. Выходит, проклятый маг? Какая-то стихийная техника вроде управления льдом Ураумэ? Но ощущалось это иначе — почти как эхо его собственной магии, и всё же не совсем то. Этот город опасен. Если он собирается выжить, ему понадобятся союзники — и, в особенности, больше сикигами. Женщина-не-Годзё топчется неподалёку, потом всё же подходит: ей явно чего-то хочется, но она никак не решается попросить — совсем как Кугисаки с её упрямой гордостью. И это особенно живо напоминает ему, чего та обычно хотела, когда вела себя подобным образом. Он кивает на псов. Те склоняют головы набок, дружелюбно вывалив языки в предвкушении. Сдержанность женщины тает, уступая место детскому восторгу. — Ой! Ну разве ты не прелесть? Да! Да, прелесть! — И вот она уже стоит на коленях, осыпая Божественных псов вниманием. Мэгуми наблюдает, ощущая странное умиротворение. На мгновение он позволяет себе просто наслаждаться зрелищем: Тайё — к счастью и вопреки всему живой — и Цуки, оба льнущие к незнакомке за новой порцией ласки. Он украдкой разглядывает женщину. Определённо не Годзё: её энергия слишком бурная, голос слишком звонкий. Поднявшись и отряхнув пальто, она отвешивает Мэгуми театральный поклон. — Милостивый государь, позвольте представиться! Я — Фокалорс, самая ослепительная звезда Фонтейна! Благодарю за честь знакомства с вашими великолепными спутниками и за… кхм… ваше своевременное вмешательство! А теперь прошу меня извинить, мне пора — приключения зовут! — Её благодарность безудержна, слова сыплются торопливой скороговоркой. Она подмигивает псам на прощание и спешит прочь в ночь, оставляя за собой шлейф смеха и света. Мэгуми провожает её взглядом; Цуки и Тайё — по бокам. Уже растворяясь в тёмных улицах, Фурина вдруг замирает: по её лицу пробегает задумчивость. — Стоп. А я вообще-то поблагодарила его за спасение? — бормочет она себе под нос — и исчезает в фонтейнской ночи. Опера «Эпиклеза», личная ложа Фурины, возвращение в настоящее Мэгуми больше никогда не видел ту женщину — и не пытался её разыскать. Какое-то время смутное воспоминание о ней маячило на краю сознания, как сон, который никак не удаётся вспомнить. Несмотря на пугающее сходство с Годзё, он понимал: родственниками они быть не могут, а гоняться за незнакомкой в чужом краю казалось бессмысленным. И всё же порой он ловил себя на том, что всматривается в толпу или прислушивается — не мелькнёт ли где тот звонкий голос. Большую часть дней одиночество давило — тяжёлое, неотступное. Ему здесь не место, а память о Синдзюку — обо всех, кого он потерял, — так и не поблёкла. Даже собственный голос, возвращавшийся так медленно, напоминал, насколько он здесь чужой; каждый просипевший слог соскребал наружу ещё одну разновидность одиночества. Со временем — после достаточного количества упражнений для горла и тёплого питья — голос вернулся настолько, что можно было жить, а вместе с ним вернулись и мелочи, которые он почти забыл: рутина вступления в Гильдию искателей приключений, странное успокоение от простой бумажной волокиты. Заполняя те бланки, он вспоминал привычку Итадори делиться мангой — как тот с зубастой ухмылкой совал ему очередной том. Ностальгия резала по живому. Он никогда не признается в этом Итадори, доведись им встретиться снова, но то были хорошие времена. Иногда, когда чужой город затихал вокруг, Мэгуми скучал по шуму тех старых дружб больше, чем по чему бы то ни было. Берясь за любые поручения, какие подворачивались, Мэгуми быстро доказал, что он на голову выше среднего искателя приключений. Вскоре ему разрешили в одиночку зачищать лагеря хиличурлов — работа, обычно требующая полной, хорошо вооружённой команды. Слухи разлетелись быстро. Примерно через неделю рядом начали появляться Лини и его родные, вплетаясь в его распорядок. Сначала — просьбы помочь с подготовкой шоу, затем приглашения на совместные охотничьи вылазки. Мэгуми обозначил свою позицию — вежливо, но твёрдо. «Я работаю один», — говорил он тоном, не оставляющим места для торга. Фремине понял сразу и отступил с кивком, но Лини и Линетт не отставали, и под их отработанными улыбками мерцало раздражение. Фремине пришлось одёрнуть их, чтобы не давили, — и на этом, к счастью, всё закончилось. По крайней мере, пока. Что и приводит его в настоящее: он стоит перед Фуриной в её роскошной личной ложе, а Гидро Архонт театрально восседает на своём троне. Мэгуми невольно отмечает, как она владеет комнатой — голос искрится для любого, кто мог бы наблюдать. — О, какая радость видеть вас снова, милостивый государь! Прошла же целая вечность. Непозволительно долго! И посмотрите-ка на себя — живой и невредимый! — Фурина сияет, чеканя каждое слово с показным весельем. Мэгуми не обманешь: он узнаёт спектакль с первого взгляда. И всё же остаётся вероятность, что это и есть её настоящий характер, — и он не уверен, какой из вариантов утомительнее. Он отвечает сдержанно: — Ага. Ваш телохранитель сказала, вас зовут Фурина, верно? Улыбка Фурины становится шире, глаза блестят лукавством. — Она самая — Фурина де Фонтейн, Гидро Архонт собственной персоной! — Она отвешивает вычурный поклон, словно ожидая аплодисментов. Мэгуми моргает, не впечатлённый. Архонт? Этот термин он встречал лишь мельком. Вроде бы это божества — но она не похожа ни на одного бога, какого он мог бы себе представить. Он переходит к делу: — Так зачем вы хотели меня видеть? Тем более что шоу вот-вот начнётся. На долю секунды бравада Фурины даёт сбой. Мэгуми успевает заметить трещину в её маске — румянец, заминку, — прежде чем она снова собирается. — Клоринда, будь добра, принеси нам чаю и сладостей. — Взгляд телохранительницы впивается в Мэгуми; подозрение исходит от неё почти физически, когда она выходит, демонстративно заперев дверь и выставив охрану снаружи. Оставшись с ней наедине, Мэгуми ждёт, скрестив руки, позволяя тишине растягиваться. Он не может прочитать Фурину. Она кажется нервной, дёрганой; её смелость утекает с каждой секундой. Ему почти жаль её. Почти. — Госпожа Фурина? — Голос его мягок, но в нём слышится нотка нетерпения. Она вздрагивает. — Ай! Простите, просто… я не знала, увижу ли вас когда-нибудь снова. Когда я заметила вас сегодня в зале, я не могла упустить этот шанс. — Её щёки заливает румянец, от бравады не осталось и следа. Мэгуми неловко переминается под этой внезапной искренностью. Всё это ощущается слишком… обнажённо. Фурина путается в словах. — В ту ночь я была застигнута врасплох. Поэтому, милостивый государь, я хочу поблагодарить вас. По-настоящему. Вы спасли меня. — Слова вырываются потоком, и она с облегчением выдыхает. Неловкость Мэгуми только растёт: он никогда не знал, что делать с благодарностью — тем более от кого-то вроде неё. Но Фурина быстро приходит в себя. Он наблюдает, как отточенная маска скользит на место; её голос снова светлеет, когда Клоринда возвращается с чаем и подносом сладостей. Фурина благодарит телохранительницу заученной улыбкой и широким жестом указывает на угощения. — Прошу, пробуйте всё, что приглянется! Только лучшее, что есть в Фонтейне. Благодарность Архонта лучше всего выражается в сахаре. — Она наваливает себе полную тарелку пирожных и ест с непосредственным наслаждением, пока Мэгуми молча пробует то одно, то другое, остро ощущая на себе немигающий взгляд Клоринды. Он приканчивает вторую тарелку и косится на зал внизу. Театр стремительно заполняется. Это его сигнал уходить. К тому же взгляд Клоринды начинает понемногу действовать на нервы. — Спасибо за гостеприимство, госпожа Фурина. Мне пора возвращаться на своё место. — Он встаёт, внутренне радуясь возможности сбежать. Фурина подаётся вперёд. — О, уже уходите? Вы уверены, что не предпочтёте ложу Архонта? Вид отсюда изумительный, а сладости, обещаю, не закончатся никогда. — В её тоне дразнящий вызов, но Мэгуми качает головой. — Мне и там хорошо. — Он разворачивается и направляется к выходу, твёрдо решив не позволять никому сбивать себя с пути — каким бы заманчивым ни было предложение. Зрительный зал, двадцатью минутами ранее Нёвиллет насторожен. Сколько он знает леди Фурину, она всегда была почти агрессивно прозрачна во всём, что касается её жизни: вечно врывается к нему в кабинет и щебечет без умолку, пока он пытается сосредоточиться на бумагах. Это неизбывное раздражение — но, по крайней мере, он всегда был в курсе всего, что её касается. Тем непонятнее этот незнакомец. Фурина ни разу даже не упомянула о нём. Если она сохранила своё знакомство с этим человеком в полной тайне — значит ли это, что она не доверяет Нёвиллету свои личные дела? Или на кону нечто более опасное? Он смотрит на Мэгуми, прищурившись; в голове роятся вопросы. Какова роль этого человека в Фонтейне? И что ему нужно от Гидро Архонта? — Эй, Нёвиллет, что думаешь о том парне? — Голос Паймон прямолинеен, как всегда, а любопытство бесхитростно, как у ребёнка. Он не утруждается скрывать скепсис. — Я его не знаю. Леди Фурина ни разу о нём не упоминала. — Он поднимает взгляд на VIP-ложу, бессознательно сжимая трость. Если этот человек — угроза для Фурины, Нёвиллет не колеблясь примет меры. Голос Лини вклинивается — гладкий и как нельзя кстати: — Добрый день, господа! Вы, случаем, не о моём добром друге Фусигуро говорите? — Нёвиллет внимательно наблюдает за Лини. Тот слишком проницателен, чтобы упустить возможность направить разговор в нужное русло. Люмин оживляется: — Лини! Так его зовут Фусигуро? — Она подаётся вперёд с искренним интересом, побуждая Линея продолжать. — Именно так, мадемуазель Люмин. Мэгуми Фусигуро — хотя мы обычно зовём его «господин Фусигуро»; светские беседы — не его конёк. У Линетт ушло больше месяца только на то, чтобы уговорить его прийти сегодня. — Тон Лини лёгок, но Нёвиллет подмечает скрытую досаду. Неприветлив, замкнут, труднодоступен. Человек с секретами — или просто тот, кто отказывается показывать свои слабые места? Паймон всплёскивает руками: — Как это он может встречаться с Гидро Архонтом, когда захочет?! Мы слышали, что к ней записываются за несколько месяцев! — Недоверие на её лице зеркально отражается во вздохе Лини. Хоть он и знает, что Фусигуро не опасен, разгадать его оказалось почти невозможно. Даже Отец раздражён отсутствием прогресса. Люмин пытается воззвать к здравому смыслу: — Может, они просто друзья, Паймон. У кого-то вроде Фурины должна ведь быть пара друзей, правда? — Она ищет поддержки у Нёвиллета, но тот лишь поджимает губы в тонкую линию. Его это не убеждает. Пока они спорят, Мэгуми возвращается из ложи Фурины и молча опускается на своё место. Он даже не удостаивает компанию взглядом — просто смотрит прямо на сцену, ледяно-спокойный, ничуть не смущённый их пристальным вниманием. Нёвиллет наблюдает, оценивая. Лишь когда Лини заглядывает за Люмин и Паймон, все четверо наконец замечают Мэгуми. Тот не вздрагивает, не реагирует. Просто смотрит на сцену, сжав челюсти. Паймон пытается разрядить обстановку — голос высокий и неловкий: — Э-хе, эм, Фусигуро, да? И давно ты тут сидишь? — Мэгуми бросает на неё нечитаемый взгляд и снова отворачивается, ясно давая понять, что светская болтовня его не интересует. Зал стремительно заполняется. Лини спешит за кулисы, а Люмин с Паймон молча возвращаются на свои места. Мэгуми сидит один; сожаление тихо грызёт его изнутри. Может, стоило вообще всё это пропустить. Мысль просто встать и уйти становится всё соблазнительнее. Лини и Линетт выплывают на сцену в идеальной синхронности. Голос Лини звонок и театрален, Линетт же почти не утруждается скрывать скуку. Публика смеётся над её невозмутимой подачей, мгновенно очарованная их дуэтом. Вперёд выходит ассистент и эффектным жестом собирает их Глаза Бога, наглядно доказывая, что выступать со стихийными силами они не будут. Зрители подаются вперёд, заворожённые обещанием опасности. В качестве вступительного номера Лини обрушивает на зал головокружительную серию трюков. Карты порхают в воздухе, из пустых шляп появляются голуби, шёлковые платки сплетаются в цветные ленты. Мэгуми, скрестив руки, старается не выглядеть впечатлённым. Но отрицать сложно: мастерство у них настоящее. Нормальна ли такая точность для сценического фокусника? Или тут нечто большее, чем ловкость рук? У беспокойства Мэгуми нет внятной причины, но он не может заглушить голосок, твердящий: Лини слишком гладок, чтобы ему доверять. Луч прожектора вырезает круг в темноте, освещая опускающийся стеклянный резервуар. Внутри плещется вода; Линетт с непроницаемым лицом забирается внутрь. Лини ухмыляется залу: — Для следующего номера я заставлю мою сестру раствориться в воздухе! Смотрите внимательно! — Линетт захлопывает за собой крышку, едва удостоив брата взглядом. Что-то в этом номере скручивает Мэгуми нутро. Он напрягается; рука бессознательно складывается в теневую фигуру. Ему не нравится сама идея — кто-то заперт и беспомощен, пусть даже понарошку. Если что-то пойдёт не так, он разрушит иллюзию без колебаний. Но тревога оказывается напрасной. Резервуар наполняется пузырями — они клубятся так густо, что скрывают силуэт Линетт. И вдруг её нет; в воде плавает лишь её одежда. Удар ошеломлённой тишины — и Линетт выходит из-за занавеса, мокрая, но безмятежная, и слегка кланяется публике. Мэгуми выдыхает. Ладно, он признает: это было хорошо. Лини, оказывается, не только болтать умеет. Ухмылка Лини становится шире, когда ассистенты выкатывают два больших изукрашенных ящика. Один ставят на сцену, другой — на парадной лестнице. — А теперь — моя следующая иллюзия! Мне понадобится доброволец. С помощью этого генератора чисел, созданного нашей труппой, я выберу случайного зрителя! — Рычаг опущен — устройство начинает вращаться. Когда оно выплёвывает число, прожектор вспыхивает над соответствующим человеком. Избранную женщину провожают к ящику у зрительских рядов, а Лини забирается в тот, что на сцене. Как он это провернёт? Прошлый трюк — вероятно, зеркало и потайное отделение. Но это? Поменяться местами с человеком на другом конце зала? Даже со всеми своими знаниями о магии Мэгуми ловит себя на искреннем любопытстве. Магия ради чуда, а не ради насилия… это почти освежает. К собственному удивлению, он осознаёт, что улыбается. Едва заметно — но улыбается. Лини ловит это выражение и подмигивает ему, подстёгнутый одобрением. Толпа вскипает предвкушением: начинается отсчёт. — Все вместе! Шестьдесят, пятьдесят девять, пятьдесят восемь… — Голос Лини заразителен; зал подхватывает, и каждое число звучит громче предыдущего. Когда счёт переваливает за пятый десяток, улыбка Мэгуми сползает. Что-то не так. Едва уловимая вибрация под половицами, нота диссонанса, вплетающаяся в овации. Он подаётся вперёд, хмурясь, пытаясь распознать, что именно не так. Люмин, Паймон и Нёвиллет замечают, как изменилась его поза. Нёвиллет наклоняется вперёд, следя за Мэгуми с обострённым интересом. Шум толпы сливается в глухой рокот: Мэгуми отсекает всё, кроме странного ощущения, покалывающего на краю чувств. … — Тридцать три! Тридцать два! Тридцать один! — Публика неумолима; голоса отражаются от мрамора и бархата. … БУХ Мэгуми прошивает внезапный толчок. Он резко выпрямляется; сердце колотится. Он обшаривает взглядом ложи и толпу в поисках чьей-нибудь ответной реакции. Соседи по ряду уже смотрят на него; на их лицах — тревога. Голос Нёвиллета тих и настойчив: — Что такое? Что вы услышали? Мэгуми качает головой: — Что-то не так. Я услышал что-то под нами, а потом этот звук. Вы ведь тоже его слышали? Люмин кивает, беспокойно оглядывая зал: — Да, слышали. Но… под нами? Отсчёт несётся к финалу. — Десять! Девять! Восемь! — Дурное предчувствие Мэгуми сжимается туже. На счёте «пять» Лини вырывается из своего ящика, раскинув руки, со звенящим смехом. — Стойте, так не считается! — дразнит он, стрельнув взглядом в сторону VIP-гостей. Его улыбка вянет, когда он видит их встревоженные лица. Не сбившись с ритма, он ныряет обратно в ящик — ровно в тот миг, когда отсчёт заканчивается. Прожектор перелетает к ящику на лестнице. Двери распахиваются с шипением тумана и вспышкой света — и из них, триумфально вскинув руки, выходит Лини. Зал взрывается аплодисментами, когда он эффектно указывает на ящик на сцене, давая сигнал каскаду фейерверков. Но по коже Мэгуми ползут мурашки. Что-то очень, очень не так. Ему хочется повернуть время вспять. Остановить самого себя — не дать прийти на это шоу. Может, тогда он не чувствовал бы такой вины за то, что ничего не смог сделать. ХРУСТЬ Чудовищный звук раскалывает воздух: резервуар с водой из номера Линетт срывается с колосников и обрушивается на сценический ящик с тошнотворной силой. Крышку срывает; вода и кровь разливаются по сцене. По залу прокатываются ахи — и обрываются при виде того, что следует дальше. По кровавой реке плывёт одинокая маска — с пустыми глазницами и ухмылкой. Весь зал застывает, не дыша. Это кульминация номера — или нечто совсем иное? Лини стоит в центре сцены, всё ещё указывая пальцем, но рука его дрожит. Триумф в его позе тает, сменяясь ужасом, по мере того как до него доходит реальность произошедшего. Пять минут спустя — Итак, до прихода на шоу вы были в местной библиотеке? — Да. Служащая сказала, что жандармам нужен зал — поднять старые материалы расследований. Я взял несколько книг на дом. Есть квитанции, если нужны доказательства. Жандарм едва удостаивает его взглядом, отмахиваясь от подробностей. Судя по всему, алиби сходится — или, по крайней мере, совпадает с графиками в журналах жандармерии. Вопросы, впрочем, продолжаются: связи, повседневные занятия, кто может за него поручиться. Мэгуми отвечает, а взгляд его плывёт к сцене, где среди хаоса теперь стоит Нёвиллет; Лини — в кольце жандармов, голова опущена так низко, что он кажется почти сломленным. — На данный момент, — объявляет Нёвиллет, — нам неизвестно, почему в ящике оказался Кауэлл, а не выбранная зрительница. Поисковая группа не нашла никаких следов женщины, что заставляет меня подозревать: это не простое происшествие. — Если бы Мэгуми мог видеть лицо Лини, оно, подозревает он, было бы белее мела. — Исходя из обнаруженного, есть явные признаки связи с делом о серийных исчезновениях. — Толпа мгновенно взрывается бурей голосов; паника и шёпот вихрятся по оперному залу. Люмин и Паймон стоят в стороне, ошеломлённые обвинением. Паймон — храни её небо — выпаливает своё недоумение: — Но он же всё время был на сцене! Мы даже слышали его голос из ящика! Фурина разражается смехом, разрубая напряжение: — О-хо-хо, вот это номер! Она качает головой; в глазах искрится драматизм: — Истина очевидна! Уж наверняка настоящий вдохновитель придумал бы более убедительное прикрытие для столь гнусных деяний. Она выплывает вперёд, упиваясь светом прожекторов: — Я заявляю: великий фокусник Лини и есть виновник серийных исчезновений! — Её голос звенит, палец пронзает воздух. Лини отшатывается; из него сыплются слова протеста, а толпа ахает. Мэгуми наблюдает за сценой; разум работает на пределе. Чем дольше он изучает реакцию Лини — неподдельный ужас, а не вину, — тем неспокойнее ему становится. Всё это слишком гладко. Почти по сценарию. А Фурина… она серьёзно? Или это очередное представление для обожающей публики? «Во что ты играешь? Ты правда в это веришь — или это просто спектакль?» Сладкое послевкусие недавних угощений внезапно горчит во рту. Голос Нёвиллета рассекает театральность: — Леди Фурина, следует ли мне расценивать ваши слова как официальное обвинение против господина Лини? — Вопрос вышибает из Фурины всю браваду; она колеблется, переводя взгляд с Лини на сурового верховного судью. Отступать некуда. Народ жаждет зрелища. А Гидро Архонт не может показать слабость. Нёвиллет почти жалеет её — попавшуюся в собственные сети. Фурина приходит в себя, вздёрнув подбородок: — Разумеется, месье Нёвиллет! Клянусь своим долгом Архонта Справедливости: я разоблачу все тайны этого злодея раз и навсегда! Путешественница, ты ведь ему поможешь, не так ли? Люмин стоит на своём: — Само собой! Лини— мой друг, и я ему доверяю. Фурина сияет при виде такого альянса: — Чудесно! Тогда уладим нашу маленькую ссору на единственно подобающей арене. Суд — здесь, на сцене оперы «Эпиклеза», перед всем Фонтейном! — Понял. Обвинение официально выдвинуто. — Тон Нёвиллета — холодная сталь, и даже актёрство Фурины даёт сбой. Она съёживается — самую малость — под его взглядом. Он поворачивается к Люмин и Паймон: — Вы выступите защитой Лини? — Вне всякого сомнения! — отвечает Люмин, и даже Паймон удаётся решительно кивнуть. Облегчение Лини почти осязаемо: плечи опадают, но на щёки возвращается краска. — Хорошо. Лини и его труппа отныне подозреваемые и должны оставаться здесь. Зрители будут отпущены после проверки жандармами. Мэгуми выдыхает; усталость смыкается вокруг. Он пришёл сюда отвлечься — и оказался в центре расследования убийства. Ну конечно. Он уже на середине лестницы, когда голос Нёвиллета прорезает толпу: — Кроме вас, господин Фусигуро. Повисает тишина; взгляды впиваются в него со всех сторон. Мэгуми останавливается; спина каменеет. Он оборачивается, стараясь не выдать раздражения: — Почему выделили именно меня? Лицо Нёвиллета непроницаемо: — Поскольку вас пригласил господин Лини, вашу причастность нельзя исключить. Вы останетесь в здании оперы до разрешения дела. Лини захлёбывается словами; паника пробивается сквозь горе: — Месье Нёвиллет, это же абсурд! Господин Фусигуро не имеет почти никакого отношения к нашей труппе! — Фурина встревает: — Именно, он ничего не сделал! Теперь все взгляды устремлены на Фурину — и она запинается, не готовая к этой части. — Я хочу сказать… он достойнейший господин! Он даже спас меня однажды! Нёвиллет пригвождает Мэгуми ледяным взглядом. Мэгуми выдерживает его, не моргнув. Фурина — то надменная, то смиренная, теперь вот праведная и до странного искренняя. Она вообще когда-нибудь перестаёт играть — или ничего другого просто не умеет? — Как бы то ни было, — произносит Нёвиллет, — ваше прежнее знакомство с господином Лини делает вас подозреваемым, хотя, ввиду отсутствия прямых улик, вам будет предоставлено больше свободы. Он обращается к залу: — Зрители покидают помещение организованно, защитники могут приступать к расследованию, подозреваемые остаются под надзором жандармов. — С этими словами Нёвиллет стремительно покидает сцену, оставляя за собой хаос и смятение. Мэгуми стоит, окружённый неизвестностью, и гадает, как вечер в театре обернулся испытанием огнём. Три минуты спустя, вход в зрительный зал оперы «Эпиклеза» — Сегодня. Именно сегодня должно было случиться что-то подобное? — бормочет Мэгуми, глядя сверху вниз на понурого Лини. Линетт молча маячит рядом, а Люмин и Паймон стоят по бокам от Мэгуми. Люмин вступается — голос мягкий, но твёрдый: — Эй, полегче, Фусигуро. Лини ничего этого не хотел. Не отыгрывайся на нём. Мэгуми резко выдыхает; раздражение кипит под словами: — Я не обвиняю его в убийстве, Люмин. Но то, что меня втянули в этот цирк, — это на его совести. Ты слышала юдекса. Если Лини пойдёт ко дну — я пойду следом, всего лишь за то, что оказался не в том месте и не с теми людьми. — Он косится на Лини и Линетт; оба отводят глаза, сожалея, что использовали это шоу как повод подобраться к Фусигуро поближе. Отец хотел ответов, а ответов не было — ну подайте на них в суд за каплю отчаяния, что уж там! Следующую горькую мысль Мэгуми оставляет при себе, стиснув зубы. Нет смысла спорить о прошлом. — Слушайте, — говорит Мэгуми, потирая глаза, — как меня сюда затащили — уже неважно. Важно выбраться. Желательно — не сделав хуже. Линетт вклинивается, тоном ровным, как всегда: — Согласна. Проблема в том, что мы под надзором. Жандармы не позволят нам помогать вам в расследовании. Как работает этот ваш статус «стороннего причастного», господин Фусигуро? — Я могу участвовать в расследовании, но только в присутствии жандарма или защитника. Они будут следить за каждым моим шагом. — Не идеально, но, по крайней мере, он может хоть что-то сделать, чтобы очистить своё имя. Линетт кивает: — Значит, вы присоединитесь к Люмин и Паймон? Мэгуми пожимает плечами: — Похоже, выбора у меня нет. Паймон вскидывает кулак, полная решимости: — Не-а! Так что вперёд, господин Фусигуро, — великий детектив Паймон раскроет шокирующую правду! — Она нацепляет нелепые очки с приклеенными усами и встаёт в позу. Мэгуми остаётся лишь вздохнуть и сжать переносицу. Этот день становится всё страннее и страннее. Он складывает ладони, сосредотачиваясь. «[Божественные псы]», — бормочет он, и тени у его ног вскипают, сгущаясь в Цуки и Тайё. Люмин и Паймон вздрагивают от острого, настороженного взгляда псов. Лини и Линетт могут лишь заворожённо смотреть — заинтригованные и, пожалуй, немного успокоенные. Наконец-то есть что доложить Отцу. — Раз уж работаем вместе, хватит этого «господина Фусигуро». Зовите меня просто Мэгуми. Он поворачивается к месту преступления; Божественные псы трусят следом. Лини и Линетт обмениваются нервно-взволнованными взглядами и плетутся обратно к приставленным жандармам. Люмин давится смехом, глядя, как Паймон взбирается на спину Цуки — вылитый рыцарь, седлающий верного скакуна.Мэгуми лишь качает головой и продолжает путь, твёрдо решив довести этот нелепый день до конца.