Слишком поздно ненавидеть

Прошло две недели. Казалось бы, мир между Эммой и Реджиной, скреплённый тихим обещанием, должен был укрепиться. И в первые дни — действительно. Они вежливо кивали друг другу при встрече, сдерживали колкие замечания в присутствии Генри, иногда даже обменивались несколькими фразами без сарказма. Но это длилось недолго. Как только исчезал мальчик — с их лиц спадали маски. — Конечно, мисс Свон, вы же лучше всех можете объяснять другим, как воспитывать детей, — бросала Реджина на парковке школы, скрестив руки и излучая ледяную снисходительность. — Ну, по крайней мере, я не держу его под замком и не запрещаю дышать, — огрызалась Эмма, склонив голову и улыбаясь почти слишком широко. — Однако ваш метод, который вы называете «свободой», я называю безответственностью. — Ну, по крайней мере, не диктатурой. Слова жгли, но всегда — под наблюдением Генри — всё оставалось в пределах приличия. Мальчик замечал напряжение, но видел, как они обе сдерживаются ради него. И этого было достаточно, чтобы снова улыбаться. Он проводил всё больше времени с Эммой — они гуляли, читали вместе комиксы в кафе, обсуждали «Звёздные войны» и даже однажды делали вместе домашку. Генри смеялся с ней так, как не смеялся давно. И, впервые за долгое время, он не называл Реджину «злой королевой». Он начал видеть в ней нечто другое — маму, настоящую. Не персонажа из книги. Однажды вечером, когда он пришёл домой, он крепко обнял Реджину на пороге и сказал: — Спасибо, что разрешаешь мне проводить время с Эммой. Я знаю, тебе это сложно… Но я так счастлив. Реджина замерла. Сначала растерянно. Потом медленно положила руку ему на затылок и прижала ближе. Горло сжало. — Я хочу, чтобы ты был счастлив, — прошептала она. — Это всё, что для меня важно. Но это было не совсем правдой. Каждый раз, когда он возвращался домой с сияющими глазами, наполненными историями об Эмме — в груди что-то дрожало. Не только ревность, нет… страх. Страх, что она потеряет его. Что настоящая мать, родная, займёт место в его сердце, которое раньше принадлежало только ей.

***

Это случилось в один из обычных будничных дней. Реджина ехала забрать Генри. Мысли были заняты очередным совещанием, проблемами с городской библиотекой и бумажной волокитой. Радио играло фоном. Проезжая мимо школы, она бросила рассеянный взгляд в сторону школьных ворот — и тут всё остановилось. На тротуаре, возле парковки, Генри выскочил из ворот школы, не заметив ни охранника, ни учителя, что-то крича и махая рукой. Он мчался… к Эмме. Она стояла у своей жёлтой машины, в кожаной куртке, с привычной полуулыбкой. Когда Генри подбежал, она распахнула руки — и он влетел в них, вцепившись с такой силой, будто не видел её годами. Они оба смеялись. Она прижала его к себе, погладила по спине, что-то шепнула ему, а он заулыбался ещё шире. Реджина нажала на тормоз. Машина замерла у обочины. Она сидела, не двигаясь, пальцы сжали руль так, что побелели костяшки. Её сердце — орган, которому она редко позволяла управлять собой — вдруг сжалось. Он её сын. Её. Но в ту секунду, когда Генри был в объятиях Эммы, — она словно не существовала. С этого дня их «перемирие» рассыпалось, будто фарфор, упавший с высоты. Реджина выскочила из машины и стремительно напрвилась к ним. — Какого чёрта ты тут делаешь? — сорвалась Реджина, подходя ближе. — Я просто была тут поблизости, хотела всего лишь поздороваться — огрызнулась Эмма, мгновенно встав на защиту. — Ты не можешь приходить когда захочешь! Мы договаривались мисс Свон! И я решаю когда вы будете поблизости! Я его мать. — Ну и я тоже, черт возьми! Реджина сжала губы. Воздух дрожал от гнева, стыда и… одиночества. Она перевела взгляд на Генри. Он стоял рядом, молчал, сжавшись, глаза его потускнели. Только это заставило Реджину остановиться. — Садись в машину Генри, ты можешь увидеться с мисс Свон завтра, — чуть более нежно обратилась она к сыну.

***

Позже тем же вечером, когда Генри уже лег спать, она зашла в его комнату. Он читал под одеялом, но поднял глаза и не улыбнулся. — Прости меня Генри, ты… не должен был это услышать, — прошептала она, сев рядом на край кровати. — Я просто хочу, чтобы вы поладили, — сказал он, глядя в потолок. — Я люблю тебя. Но и её тоже. Это… же возможно, правда мама? Реджина медленно, с болью вдохнула и провела рукой по его волосам. — Конечно милый. Он повернулся и обнял её. На этот раз — не просто из благодарности. А как будто пытаясь обнять её сильнее, чем раньше. Чтобы сказать ты моя мама. Всегда. И Реджина, зарывшись лицом в его плечо, наконец позволила себе заплакать. Беззвучно. Чтобы никто не слышал.

***

Солнце медленно клонилось к закату, бросая длинные оранжевые тени через окна мэрии. Эмма стояла у стола, держа в руках папку с отчётами по благоустройству одной из частей города. Она говорила спокойно, уверенно — голос ровный, взгляд сосредоточенный. Она уже почти научилась игнорировать тон Реджины. Почти. — …и если вы одобрите эту смету, мы сможем начать ремонт тротуаров уже в понедельник, — закончила она, протянув Реджине документы. Мэр даже не взглянула на них. Она сидела за своим столом и делала вид что писала что-то очень важное, и в её молчании сквозила насмешка. Когда она наконец заговорила, то в голосе звучал тот самый тон — бархатно-язвительный, острый как нож. — Вы знаете, мисс Свон, я восхищаюсь вашей настойчивостью. Вы с таким энтузиазмом озвучиваете скучные отчёты, будто это разговор о погоде или… о ваших достижениях. Не знаю, что раздражает больше. Эмма прикусила язык, опуская папку на стол. Она сделала глубокий вдох и продолжила: — Я здесь не для того, чтобы вас впечатлить. Это работа. Вы — мэр. Я — шериф. Это важно, Реджина. — Конечно, — фыркнула та, медленно перекладывая бумаги. — Ведь ничего важнее, кроме как кривых тротуаров в этом городе просто не существует. Особенно если об этом говорит женщина в джинсах, которая уверена, что её спасение — это форма лидерства. Эмма напряглась. Но всё ещё держалась. — Послушай, — сказала она медленно, — я понимаю, что у тебя… плохой день, плохая неделя, плохой характер, но ты могла бы хотя бы сделать вид, что тебе не плевать. Реджина наконец то подняла взгляд, и посмотрела на Эмму, глаза горели — и не от интереса. — Сделать вид? О, милая, вы ведь в этом мастер. Делать вид, что вы — мать. Что вы — шериф. Что вы — часть этого города. Громко, ясно, хлёстко. И это было последней каплей. — Хватит! — Эмма встала, с грохотом отодвинув стул и хлопнув ладонью по столу. — Чёрт возьми, хватит, Реджина! Мы не в старшей школе! Я пришла поговорить о деле, а не слушать, как ты поливаешь меня дерьмом каждый раз, как только я открываю рот! Реджина тоже взорвалась — с такой же силой, с тем же жаром, она вышла из-за стола и подошла к Эмме: — Потому что ты влезаешь в мою жизнь все глубже с каждым днем, будто сорняк! Думаешь, я не вижу, как ты стараешься понравиться Генри?! Как ты ждёшь, чтобы он сказал: «Эмма лучше»?! Обе были на грани. Между ними не осталось ничего кроме ярости. — Это не соревнование, — прошипела Эмма, подходя ближе. — Я не забираю у тебя Генри. Я просто хочу быть частью его жизни. Почему ты не можешь этого принять? Реджина сжала зубы и застыла, на миг замерев, как зверь, загнанный в угол. И когда она заговорила, голос её дрожал. — Всё, что у меня есть — это Генри. Он моя жизнь. Я растила его, заботилась о нем. И теперь ты приходишь, вся такая важная, и просто берёшь. Как будто имеешь на это право. — Я имею это право! — взорвалась Эмма, стиснув кулаки. — Он и мой сын тоже, Реджина! Я не лезу, чтобы отнять — я просто хочу быть рядом. Он счастлив! Он любит тебя! Тебе этого мало?! — Да, этого мало для меня! — закричала Реджина, шагнув вперёд. — Ты больна, — выдохнула Эмма, глядя на неё. — Ты… ты вообще слышишь себя? — Слышу. И знаешь что? Я устала притворяться. Устала сдерживаться. Устала от твоих благородных взглядов, от твоих полуправд, от того, как ты смотришь на меня, будто знаешь лучше! — Потому что я вижу тебя, Реджина! — выкрикнула Эмма, уже почти теряя контроль. — Я вижу, как ты боишься. Как ты цепляешься за него, как за якорь. Но это не любовь — это зависимость! Эти слова были, как пощёчина. Реджина побледнела. На мгновение между ними повисла звенящая тишина. А потом Реджина выдохнула. Медленно. И очень тихо. — Убирайся.