Слишком поздно ненавидеть

— Убирайся. Эмма стояла, тяжело дыша, вся сжавшись от адреналина. Она шагнула вперёд, притесняя Реджину к стене, и прежде чем та успела отпрянуть, схватила её за локоть и резко прижала к стене, удерживая обеими руками. — В чём твоя проблема, а?! — прошипела она, тяжело дыша. — Что с тобой не так?! Реджина не дрогнула. Она лишь чуть склонила голову, в её глазах заплясали искры. Она даже не попыталась вырваться. — Не нравится, когда вам не удаётся всё и сразу? — её голос был тихим, но насыщенным сарказмом. — Добро пожаловать в реальный мир, мисс Свон. Эмма вглядывалась в её лицо, разъярённая, но вдруг застыла. Глаза Реджины. Слишком близко. Слишком спокойно. Слишком вызывающе. Она не боялась. Она ждала. — И что теперь? Ударишь меня? — Нет, — выдохнула Эмма. Она смотрела в эти тёмные, блестящие глаза, которые не отводили взгляда, не дрогнули ни на секунду. Они не пугали — они разжигали. Эмма чувствовала, как всё внутри скручивается, словно на пределе. Её взгляд скользнул вниз, на губы Реджины. Те самоуверенно дрогнули. Щелчок. Эмма не выдержала. Не думая, не колеблясь, она резко притянула Реджину к себе и впилась в её губы. Поцелуй был грубым, яростным, почти болезненным. Но Реджина не отстранилась. Напротив — она тут же ответила, с тем же напором, с тем же вызовом. И прикусила. Сильно. До крови. Эмма отдёрнулась, выругалась сквозь зубы: — Стерва. — Ты только что понялa? — усмехнулась Реджина, взгляд её был затуманен, дыхание сбито. В следующий миг Реджина потянула её за рубашку, расстёгивая пуговицы с нетерпением. Они слились в поцелуе снова — глухо, яростно. Эмма сдавленно застонала, ухватившись за её бёдра, притягивая ближе. Пространство между ними исчезло. Эмма резко прижала Реджину к стене бедром, рука скользнула к груди, другая сорвалась вниз по талии. Она злилась — на себя, на Реджину, на всю эту безумную ситуацию. Она оказалась прижатой к женщине, которую считала своей главной проблемой… и которую сейчас хотела так, будто от этого зависела её жизнь. Эмма почти бездумно провела пальцами по пуговицам блузки Реджины, расстёгивая их одну за другой, сквозь тяжёлое дыхание и сдавленные вздохи. Блузка раскрылась, словно сама уступила, обнажив нежную кожу и тонкое кружево. — Чёрт, — выдохнула Эмма, отрываясь лишь на миг, чтобы вдохнуть, и снова вернулась к её губам. Её руки сжали талию Реджины, скользнули вниз по спине, к бёдрам, сильные и решительные. Реджина почти стонала — сдержанно, как всегда, но тело выдавало её больше, чем она сама хотела. Она тянулась к Эмме, отвечая ей в том же ритме — нетерпеливо, дерзко. Реджина попыталась расстегнуть джинсы Эммы, но та перехватила её запястья и прижала их к стене. Реджина ахнула от резкости движения — и тут же поймала себя на том, как сильно её это заводит. Её глаза сверкнули. Она смотрела на Эмму с удивлением — и восхищением. — Думаешь, справишься со мной, Шериф? — спросила она, голос сорвался в хриплый полутон. Эмма не ответила. Только снова накрыла её губы поцелуем, будто в этом было спасение. В воздухе чувствовался запах парфюма, жара кожи и чего-то гораздо опаснее — влечения, способного сжечь всё к чёрту. Реджина чувствовала, как её губы трясутся от сдерживаемого дыхания. Она больше не боролась. Она только позволяла. Позволяла себе — впервые. Руки Эммы спустились вниз по изгибам тела, уже не прося разрешения — требуя, подчиняя. В одно движение она задрала юбку Реджины, обнажая гладкие бедра и тугую линию ягодиц, чуть дрогнувших от внезапного прикосновения. Воздух между ними стал гуще, как будто комната сама затаила дыхание. Реджина приоткрыла рот — не от боли, не от удивления, а от странного восхищения, смешанного с внутренним протестом, который таял с каждой секундой. Такой дерзости она не ждала. И тем более — такой власти над собой. Никто прежде не смел касаться её так — с этим хищным, уверенным напором, будто Эмма уже знала, к кому прикасается… и кому в этот момент принадлежит Реджина. Губы Эммы не отпускали её ни на миг, их поцелуй стал почти безумной яростью, что срывается с цепи. Она сжала оголённые ягодицы Реджины ладонями, впечатывая её в себя, заставляя каждую грань их тел соприкоснуться. Затем Эмма подняла одну ногу Реджины, и перенесла бедро на своё, заставляя Реджину раскрыться. Ткань юбки скользнула еще выше, почти исчезнув между их телами. Реджина судорожно втянула воздух, пальцы её вцепились в плечи Эммы, как будто только это удерживало её на месте. А Эмма тем временем провела ладонью по внутренней стороне бедра — медленно, словно запоминая её тепло, её дрожь. Пальцы коснулись края шелка, тонкого и тёплого, натянутого на теле, уже податливом, уже почти сдающемся. Поцелуи становились глубже. Губы Эммы касались уголков рта Реджины, её подбородка, её шеи, жадно и трепетно, будто она боялась, что всё это — только иллюзия. А Реджина, впервые позволив себе отпустить контроль, смотрела на неё широко раскрытыми глазами — с вызовом… Эмма медленно отвела край тонкой ткани в сторону, и её пальцы уверенно, но деликатно коснулись самого сердца напряжения Реджины. Одновременно она приникла к шее, оставляя на коже мягкий укус — не жестокий, а такой, от которого захватывает дух. Контраст — ласки и лёгкой боли — прошёл по телу Реджины электрической волной. Она запрокинула голову, глаза закрылись сами собой, и дыхание стало сбивчивым, как у человека, теряющего почву под ногами. Эмма заметила эту реакцию, и усмехнулась уголком губ — почти победно, она как будто пыталась запомнить каждое движение, каждое прикосновение, чтобы потом вернуться к ним во сне. Она продолжила целовать шею, медленно спускаясь ниже, к ложбинке между грудей, пока пальцы мягко продолжали дразнить, изучать, пробуждать. Когда Эмма обнажила грудь Реджины и припала к ней губами, жар между ними стал почти невыносимым. Её движения были точны, сосредоточенны, но в них чувствовалась неконтролируемая страсть. В этот момент Реджина не могла — да и не хотела — бороться. Она вцепилась в Эмму, ногтями оставляя следы, а в голове её вихрем проносилась только одна мысль: как она посмела оставить на мне след… и почему мне это нравится? Пальцы Эммы, уверенные и внимательные, скользнули глубже, собрав всю влажность Реджины, и замерли у самого входа. Реджина затаила дыхание, её живот вздрогнул. И в следующую секунду — Эмма резко вошла в неё. Воздух вырвался из лёгких Реджины хриплым, низким стоном, в унисон с Эммой, будто в этой точке они наконец соединились, выровнялись в одном ритме. Сначала Эмма не спешила. Она двигалась с почти мучительной медлительностью, будто каждое движение было посвящено изучению. Но затем темп стал нарастать, тело Реджины откликалось всё ярче, всё сильнее, а граница между контролем и подчинением стёрлась — как будто их уже не существовало отдельно. В какой-то момент Реджина потянулась вниз, ладонь проникла под пояс джинсов Эммы, и её пальцы нашли путь сквозь ткань. Эмма замерла — на долю секунды — вздрогнув от внезапности, но затем продолжила с ещё большей отдачей. Теперь они двигались навстречу друг другу, в перекрёстном дыхании, звуках, ощущениях, будто стараясь раствориться друг в друге полностью. Развязка была стремительной. Эмма изменила ритм — вошла глубже, точнее, и одновременно провела большим пальцем по клитору. Реджина не выдержала. Волна захлестнула её, голос вырвался громко, неконтролируемо, срываясь почти в рычание. За ней последовала Эмма — её тело сжалось в руках Реджины, лоб уткнулся в её шею, дыхание оборвалось. И вдруг всё замерло. Они стояли, обе прижатые к стене, грудь к груди, тяжело дыша, будто боясь разрушить тишину, которая пришла на смену буре. Эмма не отпускала Реджину, поддерживая её, будто зная: если ослабит хватку, та может упасть. Но момент истёк. Эмма отстранилась на шаг, взгляд её был мягким, изучающим, как будто она искала в глазах Реджины ответ: что теперь? Ответа не последовало. Реджина резко выскользнула из объятий, молча поправляя юбку, поспешно застёгивая пуговицы блузки. Лицо её снова стало маской — холодной, отстранённой. Только дыхание выдавало, что внутри всё ещё пылает. Эмма осталась стоять, опустив взгляд. Затем, медленно, подняла с пола рубашку и начала одеваться. Тишина между ними была громче любой ссоры. Она всё ещё ощущала прикосновения, сдавленные стоны, вкус крови и поцелуев — всё это было ещё здесь, под кожей. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли. Потом, всё же, выдохнула: — Реджина, я… — Надеюсь, — перебила та ровным голосом, даже не оборачиваясь, — у вас достаточно здравого смысла, чтобы мы обе… забыли об этом. Инциденте. Реджина произнесла эти слова с таким хладнокровием, будто речь шла о неудачной деловой встрече. Эмма смотрела на неё, всё ещё ощущая в себе гул адреналина, но ответила сдержанно: — Конечно. Реджина наконец повернулась к ней. На её лице не осталось ни капли эмоций. Она поправила волосы, провела пальцами по воротнику, убедившись, что выглядит так, словно ничего не случилось. Эмма натянула куртку, в последний раз взглянула на неё, и неловко произнесла: — Что ж… в таком случае… я, пожалуй, пойду. — Да, Мисс Свон, — ровно сказала Реджина, отходя к столу, — пожалуй, вам стоит. Эмма задержала взгляд на её спине, словно надеялась увидеть хоть что-то — сомнение, эмоцию, хоть крошку человеческого. Но ничего не было. Ни намёка. Она вышла. Дверь мягко закрылась, и Реджина осталась одна. Несколько секунд она стояла, глядя в пустоту, а потом медленно выдохнула и облокотилась о край стола. Глаза закрылись. Нельзя было позволить этому случится. Нельзя... Нельзя…

***

Тишина в комнате стала оглушающей. Но вдруг в ней эхом разнеслась волна — такая же, как тогда, в ту ночь, когда Эмма приняла решение остаться в городе. Волна силы. Внутреннего сдвига. Она прошла по телу Реджины, как ток, оставляя за собой чувство необъяснимого тревожного предчувствия. Грудная клетка сжалась. В горле стало тесно. Паника поднималась стремительно, как ледяная вода, доходя до самого горла. — Нет… — прошептала она, едва слышно, но голос дрогнул. Резко, почти спотыкаясь, она подбежала к окну и вцепилась пальцами в подоконник. Глаза метались по улице — туда, где шёл обычный день: кто-то выгуливал собаку, у школьников звенел велосипедный звонок, в кафе через дорогу кто-то читал газету. Всё выглядело спокойно. — Нет, нет, нет… — отчаянно прошептала она, качая головой. — Что я наделала? Что я… только что… сделала?.. Губы Эммы, её дыхание, прикосновения, тепло её тела — всё это снова вспыхнуло в памяти, как короткое замыкание. Но за этим стояло нечто большее, чем физическое. Это было слишком живым. Слишком настоящим. Слишком… опасным. Она Спасительница. Та, кому предначертано всё разрушить. Проклятие. Мою жизнь. Мою власть. Меня. Реджина прижала ладони к вискам, пытаясь вытолкнуть мысли, вытолкнуть воспоминания. Но образ Эммы — дикая, решительная — вспыхнул внутри. Она почти ощутила, как её тело откликается. Снова. — Прекрати… — яростно прошипела она и, резко расправив плечи, шагнула к столу. Руки дрожали. Волосы соскользнули вперёд, когда она провела пальцами по голове, в отчаянной попытке вернуть себе самообладание. Она закрыла глаза. Её губы дрогнули. Она вскрикнула — коротко, глухо — и вдруг с силой смахнула все бумаги со стола. Они полетели вниз, вихрем, как осенние листья, а она, тяжело дыша, оперлась руками о столешницу. — Почему она? Почему именно она?.. — прошептала Реджина. В голосе — боль, злость, страх. Она понимала, что это не просто физическое влечение. Это было неизбежностью. Словно Эмма врывалась в каждую трещину её брони, обнажала уязвимости, которые Реджина годами прятала даже от себя. И если это было настоящим… Если в этом было хоть капля чего то большего, желания быть с ней — то Реджина знала, что уже проиграла. Потому что Спасительница не может остаться. Не может быть рядом с той, кто наложила проклятие. — Я не могу… не имею права… — выдохнула она. Голос стал тише, но тверже. Она выпрямилась. Лицо было всё ещё искажено эмоциями, но взгляд стал жёстким. Сдержанным. Она словно вернулась к самой себе — к мэру, к властной женщине, к той, кто всегда держит всё под контролем. — Я должна держаться от неё подальше, — сказала она в пустоту. — Это опасно. Это может всё разрушить. Она… она может уничтожить меня. Голос дрогнул на последних словах, и Реджина опустила взгляд на свои ладони. Те самые, что совсем недавно прижимали Эмму к себе. Те самые, которые теперь сжимались в кулаки, чтобы не трястись. Почему же я хочу снова коснуться её? И в этой мысли — не просто желание. А гибель. Собственная гибель.