Слишком поздно ненавидеть

Прошло несколько дней. Долгих, изнуряющих дней, каждый из которых тянулся, как вязкая тень после захода солнца. Эмма не могла отделаться от ощущения, будто что-то в ней оборвалось. Будто она осталась в подвешенном состоянии — между надеждой и пустотой, между воспоминанием и молчанием. Реджина… больше не смотрела на неё. Ни разу. Они пересекались. В мэрии. На улице. В школе у Генри. И каждый раз Эмма ловила себя на том, что ищет её взгляд. Хотя бы взгляд. Но ничего. Реджина теперь будто смотрела сквозь неё, мимо, как будто Эммы не существовало. Никаких резких слов. Никаких язвительных комментариев. Только вежливая тишина. И именно она резала больнее любых криков. Всё, что касалось работы, Реджина поручала своему секретарю, отправляла документы заранее или просто ставила подпись молча и тут же уходила. Реджина больше не придиралась к формулировкам, не спорила с каждым предложением Эммы, не вздыхала с уколом презрения. Всё было сухо и безлично. Такой Реджину Эмма ещё не знала. И от этого было невыносимо больно. Она вспоминала, как в тот день в кабинете Реджины всё было живым, настоящим — огонь, прикосновения, дыхание, стоны. Каждый раз, когда Эмма закрывала глаза, она видела, как Реджина тянет её к себе, как дрожат её пальцы, как затуманиваются глаза… Но теперь вся эта близость, осталась лишь в памяти. Эмма плохо спала по ночам. Она ловила себя на мысли о том, что не может думать ни о чём другом. Запах Реджины — такой манящий, дорогой, упрямо и прочно поселился у нее в голове. Он стал её пыткой. И чем больше она вспоминала — тем сильнее болело. Потому что всё в её теле и сердце кричало: это не просто мимолётное влечение, в этом было нечто большее, чем просто страсть. Эмма знала — чувствовала — что Реджина хотела её. Так же отчаянно. Так же безумно. Каждый раз, когда Эмма видела её издалека — гордую, собранную, безупречно красивую — что-то внутри болезненно сжималось. И не отпускало. Эмма сидела на капоте своей машины поздно вечером, закутавшись в куртку, наблюдая, как в окне мэрии гаснет свет. Она знала, что Реджина там. Знала, что она одна. И всё же… не могла заставить себя подойти. Потому что не знала, как быть. Что сказать. Как пробиться сквозь все эти стены, за которым та пряталась. — Я не хотела всё испортить еще больше… — прошептала Эмма в тишину, будто надеясь, что Реджина всё же услышит. Все в груди разрывалось от бессилия. Эмма всегда была бойцом. Она привыкла сражаться. За справедливость. За тех, кто в неё верил. Но теперь… теперь она чувствовала себя проигравшей. Потому что не знала, с кем воюет. С Реджиной — или с её страхами. Или с собственной болью оттого, что между ними могло быть что-то настоящее, но всё пошло по краю. — Почему ты молчишь?.. — снова прошептала она. Ответа, конечно, не было. Эмма чувствовала, как теряется в догадках: может, всё это было ошибкой для Реджины? Приступом слабости? Мгновением, которое она собирается похоронить и никогда не признавать? Притвориться, что ничего не было? Всё внутри кричало: подойди к ней. Разбери это. Заставь её посмотреть на тебя. Заставь сказать, что это ничего не значило — и только тогда, может быть, ты сможешь поверить, сможешь отступить. Но Эмма хотела… быть рядом. Хотела больше. Хотела узнать, что стоит за этой бронёй Реджины, почему она уходит в себя, почему всё прячет за стеной отчуждения. Почему боится. Почему… её отталкивает.

***

Вечер был тихим. Слишком тихим для Сторибрука — как будто сам город затаил дыхание, ожидая, чем закончится их разговор. Тусклые фонари отражались на мокром асфальте. После дождя улицы опустели, и это было идеально. Никто не должен был видеть, никто — слышать. Эмма уже стояла у входа в мэрию, ожидая. Сердце колотилось в груди, пальцы подрагивали. Она мысленно перебирала слова, фразы, возможные ответы Реджины — и всё равно чувствовала, что не готова. Потому что как можно быть готовой к отвержению, особенно когда оно может сломать тебя? Дверь открылась, и Реджина вышла. Её шаг был быстрым, плечи напряжёнными, лицо каменным. Она не замечала ничего вокруг — пока не увидела Эмму. Тогда её шаг замедлился, и в глазах на миг мелькнул испуг. — Мисс Свон?.. — голос дрогнул, и Реджина сразу подняла подбородок, стараясь вернуть себе контроль. — Что-то случилось с Генри? — Нет, — быстро ответила Эмма, делая шаг вперёд. — Он у друга. Я просто… я хотела… — Если это касается работы, — перебила её Реджина, голос обострился — как скальпель, режущий без крови. — Передайте бумаги моему секретарю. Если нет — нам не о чем больше говорить. А теперь, прошу прощения, мне нужно идти. Эти слова ударили сильнее, чем Эмма ожидала. Но она не отступила. — Подожди. Пожалуйста, Реджина, просто… выслушай меня, — Эмма дотронулась до её плеча. Мгновенная реакция Реджины была почти дикой. Она отдёрнулась, будто Эмма была пламенем, и она только что обожглась. Шаг назад. Взгляд — наполненный гневом, страхом, и чем-то гораздо глубже. — Никогда больше не смейте меня трогать, мисс Свон, — прошипела она, срываясь. — Ни-ког-да. Эмма замерла. Сердце словно остановилось. Она не понимала. В её взгляде читались растерянность. — Прости… — выдохнула она. — Я не понимаю… Я думала… То, что произошло… Я думала, это было взаимно. Если я ошиблась — Боже, Реджина… Паника сжала её грудь, как тиски. Но Реджина, дрожа, вдруг прервала её: — Это было взаимно. Эмма моргнула. Она не ослышалась? — Тогда почему… — прошептала она, срываясь на надрыв. — Потому что это была ошибка! — выкрикнула Реджина, и в голосе её зазвенела та нота, которая всегда предшествовала слезам. — Большая, разрушительная ошибка, мисс Свон. — Это не так! Эмма шагнула ближе, в её голосе звучала мольба. Её глаза блестели от слёз, но она продолжала, не в силах остановиться: — Я почувствовала это. Я знаю, что и ты почувствовала. Посмотри на меня. Посмотри мне в глаза и скажи, что это ничего не значило. Посмотри. Реджина сжала челюсть. В её глазах плескалась боль, страх, слёзы. Она не могла лгать — и не могла сказать правду. Она хотела крикнуть, что всё это не имеет значения. Хотела спасти себя от обрушения. Но Эмма стояла перед ней — живая, настоящая, честная до боли. И это делало всё невозможным. — Прекрати! — воскликнула Реджина, вскинув взгляд. Слёзы предательски выступили на ресницах, голос дрогнул: — Мы забудем об этом, мисс Свон. Эмма смотрела на неё, как будто слышала собственный приговор. Она не верила. Не могла поверить. Внутри всё рушилось. — Но я не могу… — прошептала она. — Я не могу забыть. И не хочу. Почему ты не можешь просто… попробовать? Мы могли бы… мы могли бы… — Нет. — Реджина почти зашипела. — Мы не можем. — Неужели ты так сильно меня ненавидишь?.. — хрипло, срывающимся голосом спросила Эмма. Реджина закрыла глаза. Она не могла. Она не знала, что именно чувствует — только то, что это было слишком. Слишком сильно. Слишком опасно. Это чувство было как наваждение, как на краю пропасти — стоит шагнуть, и всё исчезнет. Она сглотнула, медленно отвела взгляд. Глаза её были красными, но слёзы не упали. Эмма замерла. Её дыхание сбилось, слёзы текли по щекам. Она смотрела на Реджину но так и не услышала ответа. И в какой-то момент она отступила. Медленно, почти не дыша. Дав Реджине пройти. Реджина стояла несколько секунд, не в силах двинуться. Затем резко, словно спасаясь от самой себя, пошла к машине, не оглядываясь. Каблуки цокали по мокрому асфальту, отражаясь эхом в пустом городе. А Эмма осталась стоять одна. Разбитая. Молча смотрела в чёрное небо, в котором не было ни одной звезды. И шептала про себя: — Почему именно ты… Реджина села в машину, захлопнув за собой дверь, будто преграждая путь не только Эмме, но и самой себе. Руки дрожали. Она вложила ключ в зажигание, завела двигатель — как по привычке, на автомате. Сердце колотилось в груди, гулко отдаваясь в висках. Она выехала с парковки и поехала прочь от мэрии, от Эммы, от её глаз, её слов, от воспоминаний, — но расстояние не помогало. Они ехали вместе с ней. Сидели рядом. Преследовали. Только когда город остался позади, огни рассыпались в зеркале заднего вида, она свернула с дороги и резко затормозила. Вокруг было пусто. Она обхватила руль обеими руками, вцепилась так, словно тот мог спасти её от падения — и тогда слёзы вырвались. Беззвучно. Жгуче. Грудь сотрясалась от тихих, сдержанных рыданий. Слёзы текли по щекам, капали на руки, на руль, на её идеально выглаженное платье. И она всё держалась. До боли в челюсти, до онемения пальцев. Она тоже не могла нормально спать последние несколько дней. Она врала себе. Врала, что всё под контролем. Что если просто не смотреть на Эмму, не говорить, не вспоминать — всё исчезнет. Но не исчезло. Она чувствовала её в каждом вдохе, в каждом сне. Почему ты не сдаёшься, Эмма? — мысль, как игла, снова и снова. Ты должна была уйти. Принять отторжение. Поверить, что всё было ошибкой. Но ты снова пришла. С этими глазами. С этим голосом, полным надежды. С этим “мы могли бы”… Реджина закрыла глаза, и перед ней всплыло лицо Эммы. Мокрые глаза. Паника. Боль. Она говорила правду. Всё в ней кричало об этом. И это было невыносимо. Почему именно ты? — снова этот вопрос. Почему не кто-то другой? Почему не кто-то безопасный, нейтральный, без прошлого, без угрозы? Почему та, чьё появление в городе может разрушить всё, что Реджина так отчаянно держала: свою власть, свой покой, своего сына? — Чёрт побери, — прошептала она сквозь стиснутые зубы. Она вытерла слёзы ладонью, но новые уже подступали. Силы покидали её. Она впервые за долгое время чувствовала себя… не королевой. Не мэром. Не матерью. А просто женщиной. Одинокой. Ранимой. Испуганной. И, возможно, впервые по-настоящему — влюблённой. Но любовь была роскошью. Риском. А Реджина знала цену рисков. Знала, чем заканчивается доверие.