Слишком поздно ненавидеть

Как только за Эммой закрылась дверь, Генри резко развернулся и, не сказав ни слова, побежал вверх по лестнице. Его лицо исказила злость, отчаяние и то невыносимое чувство бессилия, которое бывает лишь у детей, когда взрослые решают всё за них. — Генри, милый! — Реджина рванулась за ним, но он уже хлопнул дверью. Она остановилась, глядя вверх. Её руки бессильно опустились, а в груди все болезненно сжалось. Вздохнув, она отошла назад. Дав ему время. Дав время себе. Пора было всё обдумать. Всё стало слишком… сложным. Она медленно прошла в кабинет, закрыла за собой дверь и прислонилась к ней спиной, позволяя себе на секунду быть просто женщиной, потерянной в собственных решениях.

***

Генри метался от окна к книжной полке, словно в попытке убежать от мысли, которая всё громче и назойливее стучалась в голову. Наконец, будто подчиняясь внезапному озарению, он резко остановился, развернулся и бросился к своей книге сказок. Переполненный волнением, он опустился на колени, распахнул её, и, почти не моргая, принялся перелистывать страницы, одна за другой, пока взгляд, наконец, не остановился на знакомом изображении. Надкусанное яблоко. Тёмно-красное. Почти чёрное. Оно лежало на фоне сказочного леса, будто выпавшее из чужого мира, исписанное магией. У Генри перехватило дыхание. Он знал, он точно знал, что уже видел его. Не в книге — в реальности. Дома. Он закрыл глаза, и образ всплыл мгновенно: стеклянная шкатулка, стоящая высоко на полке в шкафу Реджины. Тогда, мельком, он не придал этому значения — в доме всегда были яблоки, это ведь её символ. Но то яблоко было другим. Оно будто притягивало взгляд и одновременно отталкивало. Теперь он понимал — оно важно. — Как я раньше не догадался… — выдохнул он, едва слышно, и в этот момент в его глазах вспыхнул огонёк решимости. Он медленно поднялся с пола, уже зная, что будет делать. Двигаясь осторожно, ступая почти неслышно, он выбрался из комнаты. Сердце билось быстро, но он не позволил себе колебаний. Он прокрался по коридору, стараясь не зацепить ни одну из скрипучих половиц. Остановился у спальни Реджины, затаив дыхание. Казалось, стены сами прислушиваются. Внутри было пусто. Отлично. Он сразу подошёл к платяному шкафу, встал на цыпочки и взглянул наверх. И — да. Там, на самой верхней полке, под тонким слоем пыли стояла шкатулка. Прозрачная, словно специально созданная, чтобы демонстрировать своё содержимое — яблоко. Всё то же: надкусанное, зловеще-тёмное. Сердце в груди заколотилось так сильно, что, казалось, Реджина могла услышать его из любой точки дома. Он аккуратно достал шкатулку, открыл её дрожащими пальцами и, бережно, почти с благоговением, переложил яблоко в рюкзак. На секунду он замер, вслушиваясь. Где-то внизу был слышен слабый, почти неслышный скрип пола. Но дверь в кабинет всё ещё была закрыта. Это значило, что у него есть шанс. Он медленно выдохнул, постаравшись унять дрожь в коленях, и начал спускаться вниз. И, миновав последний пролет, не оглядываясь, он вышел за порог. Внутри него уже формировался план.

***

В кабинете стояла гнетущая тишина. С каждым шагом дышать становилось труднее. Тревога стучала в висках, мысли метались, как загнанные птицы в клетке. Реджина ходила взад-вперёд, сжимала пальцы в кулаки, машинально касалась краёв стола — словно искала хоть какую-то точку опоры. Эмма уедет. Всё. Конец. Разве не этого ты хотела? — спросила она себя и сразу почувствовала, как что-то болезненно сжалось внутри. Да, Эмма уедет. Больше не будет этих неловких взглядов. Не будет опасной близости. Угроза проклятию исчезнет. Она уйдёт — навсегда. Значит, теперь всё должно быть… лучше? Но лучше не стало. На душе было мерзко и пусто — как после потери. Эта боль была странной, тупой, навязчивой, разъедающей изнутри. Реджина не могла понять, откуда она — или не хотела. Внутри бушевал хаос. Эмма была права: их борьба за Генри, бесконечные ссоры, упрёки — всё это истощало их обеих. Но самое страшное — это разрушало его. Он не заслужил этого. Он заслуживал большего. Если Эмма уедет, он снова может замкнуться, отдалиться. Но ведь… Ты тоже страдаешь, Реджина. И ты это знаешь. — Чёрт возьми… — выдохнула она почти беззвучно, прижимая пальцы ко лбу. — Как же всё до этого дошло? Эмма. Эмма Свон. Она ворвалась в её жизнь, её дом, её мысли. Даже сейчас, в полной тишине, её голос звучал у Реджины в голове. Она глубоко вдохнула. Всё началось со страха. Из страха потерять сына она выстроила стены. Из страха быть раскрытой — привыкла лгать. Но сегодня, впервые за долгое время, ей захотелось не бороться, а рискнуть. Дать себе шанс. Реджина зажмурилась — как будто могла стереть её образ. Всё это время она пыталась держать дистанцию. Пряталась за колкостью, отталкивала, игнорировала. Верила, что, если перестанет говорить с Эммой, то притяжение исчезнет. Но теперь… теперь Эмма уходит. И всё, что останется — это воспоминание. Тот миг. Тот поцелуй. Та близость, которой не должно было быть — но которая всё изменила. Реджина медленно опустилась в кресло, прикрыв лицо рукой. Дыхание сбилось. Мысли снова вернулись к Генри. А если он снова убежит? Снова отвернётся от меня? Я должна что-то сделать. — Что, если я попрошу её остаться? — прошептала она. Сама мысль об этом была пугающей. Не просто унизительной — опасной. Что она скажет? Как сможет объяснить? Как это вообще прозвучит? «Пожалуйста, останься. Я избегала тебя, потому что боялась, что ты заберёшь Генри. Или то что я боялась, что ты разрушишь мое проклятие. А потом — всё равно заберёшь его. Я не могла смотреть на тебя, не могла позволить себе касаться тебя, потому что ты пугала меня до ужаса. Потому что ты могла уничтожить меня.» Но даже если она скажет это… Эмма все равно не поверит? Или — что хуже — поверит? Если узнает всю правду. О проклятии. — Она возненавидит меня окончательно… — выдохнула Реджина, закрывая глаза. Пальцы дрожали. В груди стало так тесно, что дыхание перехватило. Если она не скажет этого сейчас, то, возможно, уже никогда не скажет. Если не остановит Эмму, потеряет Генри. Если остановит — может потерять всё. Но, возможно тогда, хотя бы Генри не отвернется. Она резко поднялась, будто испугавшись собственной решимости. Как будто осознала, что делает шаг в пропасть. Но внутри уже знала: иногда молчание — худшая ложь. С этой мыслью она направилась наверх. У двери в комнату Генри она тихо постучала: — Генри? — голос её был мягким, почти робким. Молчание. Сердце сжалось. Она приоткрыла дверь. Пусто. — Генри? — тревога прорвалась в голосе. Реджина оглянулась. Дверь в её спальню была открыта. Возможно, он там? Она медленно подошла… Но и там — никого. Зато на кровати лежала прозрачная шкатулка. Пустая. Словно ледяная игла пронзила грудь. — Нет… — прошептала она. Паника вспыхнула в глазах. Рука дрожала, когда она прикоснулась к лицу. Он взял его. Он взял то самое проклятое яблоко. Нельзя терять ни секунды. Развернувшись, она бросилась из комнаты, с каждым шагом ускоряя бег. Хлопнув дверью, она выбежала на улицу. Она уже знала, куда идти. Она лишь молилась, чтобы не опоздать.