Слишком поздно ненавидеть

— Наверное, Мэри Маргарет… — пробормотала Эмма, услышав стук в дверь, и, тяжело вздохнув, направилась открывать. Но когда дверь распахнулась, на пороге стояла не учительница. На пороге стоял Генри. — Привет, — выдохнул он, запыхавшийся, с лицом раскрасневшимся от бега. Его глаза светились решимостью, но в этом свете пряталась тревога. Эмма застыла, затем машинально отступила, впуская его в комнату. Генри прошёл внутрь. Он бросил быстрый взгляд на Эмму, и в его взгляде промелькнуло отчаяние, слишком взрослое для мальчика его возраста. — Генри… — Эмма закрыла дверь и обернулась к нему, стараясь говорить спокойно. — Мы ведь договаривались. Никаких побегов. Никаких фокусов. Это… это не выход, Генри. Ты должен уважать моё решение. Он не стал спорить. Не стал оправдываться. Просто снял с плеч рюкзак, поставил его на пол и, расстёгивая молнию, тихо произнёс: — Я просто хочу показать тебе кое-что. Напоследок. Эмма тяжело выдохнула, чувствуя, как внутри поднимается беспокойство. Она опустилась в кресло и кивнула, жестом позволяя ему продолжать. Руби, до этого молча сидевшая рядом, но уловив настроение, будто желая дать им пространство, поднялась. — Я… пойду загружу твою сумку в багажник, — сказала она негромко и вышла. Генри опустил руку в рюкзак и достал яблоко. Эмма нахмурилась. — Это… яблоко? — Не просто яблоко, — сказал он серьёзно. — Это то самое проклятое яблоко. То, которым мама отравила Белоснежку. Оно было у неё в спальне. В шкатулке. Оно как в книге. Эмма прикрыла глаза, прижала пальцы к вискам. Снова сказки. Снова попытка увлечь её в этот выдуманный мир, которого не существует. — Генри, — она заговорила с усталостью, которую не могла скрыть, — ты же знаешь… сказки — это просто сказки. Они не… настоящие. Я понимаю, ты хочешь верить, правда. Но— — Я знаю, что ты не веришь, — перебил он, и в его голосе не было злости — только упрямая надежда. — И я знаю, что мама правда изменилась, она стала другой. Но все остальные… они всё ещё спят. Под проклятием. Они забыли, кто они. Они забыли себя, Эмма. А ты… ты должна их разбудить. Он подошёл ближе, протянул яблоко, словно держа судьбу в ладонях. — Ты — дочь Белоснежки и Прекрасного Принца. Это твоё предназначение. Вернуться и всех спасти. Эмма смотрела на него с полной растерянностью в глазах. — Генри… Я не знаю, кто я. Может, я вообще никто. Но точно знаю одно — я не героиня из сказки. Я не спаситель. Генри сжал губы, затем взглянул на яблоко. — Тогда я докажу тебе, — сказал он и поднёс яблоко к губам. Всё произошло за секунду. Его лицо побледнело, глаза широко раскрылись — и в следующий миг он пошатнулся — и рухнул на пол, словно кукла, у которой кто-то выдернул нитки. — ГЕНРИ! — закричала Эмма, бросаясь к нему. Эмма села рядом с ним на колени, приподняла голову, и прижала его к груди. — Генри… милый… очнись. Пожалуйста. Слышишь? Она гладила его по щеке, прижимала к себе, отчаянно вслушивалась — дышит ли он? Движется ли? Но он был без сознания. Его лицо было бледным, губы — едва тронула тень фиолетового. Эмма почувствовала, как сердце сжимается. Это было не притворство. Не игра. Яблоко было действительно отравлено.

***

Дверь с грохотом распахнулась — и в комнату ворвалась Реджина. На её лице застыл ужас, в глазах паника и отчаяние, слёзы стекали по щекам, но она будто не замечала их. Она едва дышала, взгляд метался по комнате, пока не нашёл Генри, лежащего без движения в объятиях Эммы. — Генри! — закричала Реджина, и её голос сорвался, превратившись в хрип. Она бросилась к нему, но колени не выдержали — они подкосились, и она упала на пол рядом, прижав ладонь к губам, будто пыталась сдержать крик. — Милый… что же ты наделал?.. — Это ты… — шептала Эмма. — Это всё ты… Реджина протянула руку к сыну, но не успела прикоснуться. Эмма поднялась, и в одно мгновение её ярость стала осязаемой. Она перехватила руку Реджины и с такой силой отшвырнула её в сторону, что та, споткнувшись, врезалась в комод. Посуда на нём загремела, одна из рамок с фотографией упала на пол и треснула. — Не смей прикасаться к нему! — выкрикнула Эмма. Прежде чем Реджина успела выпрямиться, Эмма бросилась вперёд, схватила её обеими руками и вжала в стену, одной рукой стиснув её горло. — Это правда?! — прошипела Эмма. — Ты… ты — это она? Ты прокляла всех? Генри? Весь этот город?! Реджина захлебнулась от рыданий, дрожащими пальцами она обхватила руку Эммы, пытаясь ослабить хватку. — О… чём ты?.. — пробормотала она. Но уже знала. Уже понимала. — ПРАВДА?! — Эмма сжала сильнее. Слёзы катились по щекам Реджины. Она задохнулась, а потом… просто сдалась. — …Да, — прошептала она. Эмма резко отпустила её, отступив. Руки дрожали. Она оперлась о стену, не в силах переварить то, что только что услышала. Реджина опустилась вниз по стене, всхлипывая. Всё вокруг рушилось. — Как нам это исправить?.. — раздался тихий, сдавленный голос Эммы. — Я… я не знаю… Эмма резко обернулась, снова вскипев, как раскалённый металл. Она бросилась к Реджине, схватила её за лацканы пиджака и резко встряхнула, заставив посмотреть в глаза. — Так подумай! — прорычала она. — Ты должна знать! Должен быть способ! Она снова отпустила её, и Реджина чуть не осела обратно, но удержалась. Провела дрожащей рукой по лицу, пытаясь собраться. Мысли метались, но постепенно в них начал проступать смысл. Она заговорила, будто вслух разбирая сама с собой: — Это… сонное проклятие… Обычно такие заклинания — они… снимаются поцелуем… поцелуем истинной любви… Эмма резко повернулась к ней, не давая закончить: — Тогда поцелуй его. Реджина, всё ещё глядя на Генри, едва заметно покачала головой. — Я… я не думаю, что это сработает, — прошептала она, почти виновато. Медленно подползла ближе к сыну, провела ладонью по его щеке, по волосам, стараясь сдержать дрожь. — Я не уверена, что его любовь ко мне… достаточно сильна. И… — Он любит тебя, Реджина! — перебила Эмма, голос дрогнул. — И ты это знаешь. Реджина подняла глаза. В её взгляде не было протеста — только тяжесть, замешанная на страхе и сомнении. — Я просто… я хотела сказать... — прошептала она. — В случае с Генри всё иначе. Он так хотел, чтобы ты поверила. Чтобы ты стала той, кем должна стать. И тут Эмму будто ударило. — Он… он тоже сказал это, — выдохнула она, глаза расширились. — Перед тем как откусить яблоко. Он сказал, что я должна поверить. Реджина вскочила, как будто сама вернулась к жизни. В глазах — надежда. Она сделала шаг ближе к Эмме и, остановившись совсем рядом, заговорила с тихим, почти мольбенным тоном: — Ты должна поверить, Эмма. Пожалуйста. Только ты сможешь спасти его. Только ты. Эмма медленно покачала головой. Губы дрожали. Взгляд метался. Слёзы стояли в глазах. — Это… это бред. Сумасшествие. Всё это — сон. Чушь какая-то… — она усмехнулась, но в этой улыбке не было ничего весёлого — только отчаяние, только боль, что рвёт изнутри. — Эмма... проклятие реально. — шептала Реджина. Эмма посмотрела на неё, будто впервые увидела. — Что случится, если… если это сработает? Реджина сделала шаг ближе, голос её стал твёрже, спокойнее, словно теперь она говорила откуда-то изнутри, из самой сути себя: — Тогда проклятие падёт. Генри проснётся. А вместе с ним — все остальные. Весь город… вспомнит, кто они есть на самом деле. Эмма всмотрелась в её лицо. Слова прозвучали как приговор. — А с тобой что будет? — спросила она почти беззвучно. — Что будет с тобой? Реджина медленно опустила глаза, потом снова посмотрела на неё. — Я не знаю, — призналась она честно. — Но это не важно. Главное — разбудить Генри. Ради него… пожалуйста, Эмма. Ты должна поверить. Должна хотя бы попробовать. Прими свою судьбу. Она осторожно коснулась плеча Эммы, почти невесомо, как будто боялась разрушить хрупкое равновесие, что ещё удерживало её на грани. Эмма кивнула. В её глазах стояли слёзы. Она медленно подошла к Генри и села рядом. Осторожно, почти благоговейно, взяла его за руку. Он был тёплым — но спал. Неестественно крепко. — Прости, Генри, — прошептала она, гладя его по щеке. — Прости, что не поверила тебе. Я… я люблю тебя. Я верю тебе. Пожалуйста… вернись к нам. Она наклонилась и поцеловала его в лоб. Мгновение — тишина. А потом — волна света. Мощная, сияющая, она разлилась по комнате, прошла сквозь стены, сквозь воздух, пробежала по коже. Всё вокруг словно дрогнуло, зазвенело, ожило. Реджина ахнула. Она почувствовала это. Проклятие… пало. Генри резко вдохнул, глаза распахнулись. Он посмотрел на Эмму — и улыбнулся. — Ты… ты поверила, — прошептал он. — Ты разрушила проклятие… Эмма, не веря, коснулась его лица. Он был настоящим. Он проснулся. Она засмеялась сквозь слёзы и крепко обняла его. Реджина подошла ближе, и её голос дрожал: — Что бы тебе ни говорили, Генри… Я правда очень сильно тебя люблю. Он посмотрел на неё, серьёзно, мягко, с той мудростью, что бывает только у детей. — Я знаю, мама, — сказал он. И в ту же секунду, как будто этот момент был слишком невыносимым, Реджина развернулась и выбежала из квартиры. Эмма подняла голову, глядя ей вслед. Сердце билось, как барабан. Генри крепко держал её за руку. — Ты спасла меня, — прошептал он. — Ты… ты поверила. Эмма долго не отвечала, потом прошептала: — Да… думаю, теперь я верю.