Слишком поздно ненавидеть

Эмма закрыла за собой дверь и прижалась к ней спиной, будто в поисках опоры. Её тело, будто перегруженное всем тем, что только что произошло, ощутило тяжесть реальности. Её плечи дрожали, как и руки, до сих пор сжимающие дверную ручку. Тишина в доме была такой плотной, что, казалось, можно было услышать, как по венам стучит кровь, как будто тиканье в её голове, непрерывное и громкое, стало частью окружающего мира. Она откинула голову назад, тяжело вдохнула воздух и прикрыла глаза. Оставшись одна в этом гулком, напряжённом молчании, она впервые по-настоящему ощутила страх. Не просто страх, а ледяное осознание того, насколько близко они были к чему-то необратимому. Толпа. Крики. Слепая ярость. Если бы она опоздала — хоть на несколько секунд… Мурашки пробежали по коже, как от прикосновения смерти. Они бы убили её. Реально убили. Она не могла перестать думать об этом. О том, как легко ненависть вырвалась наружу, как мгновенно люди превратились в дикарей. Генри рассказывал ей, что город жил в каком-то другом времени, что это было как средневековье. Разве не так поступали в раньше? Факелы, верёвки, ножи. Это было не прошлое — это снова стало настоящим. И всё, что стояло между Реджиной и разъярённой толпой — это она. Эмма. Она провела рукой по лицу, почувствовав, как холодный пот покрывает её тело. Страх сжался в её груди, заставив её сердце биться быстрее, как будто оно хотело вырваться из груди. Вдруг они вернуться. Вдруг они придут снова, чтобы завершить то, что задумали. Она могла бы всё это предотвратить, но на миг не могла избавиться от ощущения, что она оказалась на грани. Сколько раз она видела, как люди мстят, сколько раз она была свидетелем тирании и насилия, и вот теперь сама стояла на границе между спасением и расплатой. — Боже мой… — прошептала она, прижав ладонь к губам, не в силах сдержать эту волну ужаса и сострадания. Реджина — злая королева, проклявшая их всех. Так она всегда была представлена. Она убивала, она была жестокой и хладнокровной. Она заслуживала расплаты, и Эмма, несмотря на всю свою личную боль и сомнения, понимала это. Понимала, что народ имеет право на месть. Но всё ли так однозначно? В её душе возникла давняя неуверенность. Могли ли люди действительно убить Реджину? Не могла ли она хотя бы на мгновение подумать, что возможно, она была бы спасена от этой участи? «Она изменилась», — твердое, но неуверенное убеждение снова и снова звучало в её голове, как внутренний протест, как желание убедить себя, что ещё не всё потеряно. Эмма почувствовала, как её ладонь инстинктивно потянулась к лицу. Она закрыла глаза, умывая своё лицо, словно смывая с себя все эти навязчивые мысли, страхи, чувства, которые не давали покоя. Эмма прошла вглубь дома. Она не могла избавиться от ощущения, что, возможно, всё было не так, как ей казалось. Она нашла взглядом Реджину, но кто теперь была эта женщина, сидящая на полу перед ней? Эмма повернула голову. В тёмной комнате, поглощённой тишиной, сидела Реджина. Она не двигалась, её взгляд был потерянным, как будто она вообще уже не была здесь, как будто её не было в этом мире. В ней было что-то страшное — не угроза, нет. Пустота. Абсолютное отсутствие жизни. Как будто она уже умерла. Сердце Эммы ёкнуло. Это была не та Реджина, с которой она сталкивалась раньше. Это была не злая королева. Кто она теперь? Женщина, убившая все свои мечты, свою магию, свою силу? Или всё-таки это была ещё одна жертва, потерянная в собственных ошибках и судьбе? Эмма не могла понять, но она чувствовала, что даже несмотря на тёмные поступки Реджины, она больше не была тем монстром, каким была раньше. Эмма шагнула вперёд, не осознавая, что сама уже опустила плечи, словно тоже поглощённая этим невероятным грузом. И тут она вдруг поняла: Реджина… она всё ещё была человеком. И эта тишина, эта невообразимая боль, которую она чувствовала, была частью её личной трагедии. Не злая королева. Только женщина. Одна. В пустой комнате. И всё, что Эмма сейчас могла — это не дать ей исчезнуть. Не дать этой тьме забрать её целиком. Эмма села рядом. Её ботинки едва слышно скрипнули по полу, но Реджина не шелохнулась. Она всё так же сидела, словно тень самой себя, взгляд потухший, руки обмякшие на коленях. Только в уголках губ, чуть дрогнувших, таился след упрямства — почти забытая черта, которая когда-то делала её такой грозной. Такой живой. — Ты ведь знала, что они придут, — тихо, почти с укором сказала Эмма. Реджина чуть кивнула, не поднимая глаз. — Надеялась, что не так скоро. — Зачем ты вышла к ним? На этот вопрос Реджина ответила не сразу. Плечи вздрогнули, будто она рассмеялась — или вздохнула. — Потому что я всё ещё мэр. Или была им. — Её голос был сдавленным, как у человека, который извиняется за само своё существование. — И потому что я не умею прятаться. Эмма сжала кулаки. — Ты думала, что у тебя снова появилась магия? Реджина, наконец, подняла голову. В её глазах читалась странная, утомлённая честность. — Я знала, что нет. Просто… понадеялась. — Она прикрыла глаза, позволив этой правде отрезвить воздух между ними. — Магия — это эмоции. А я, видимо, всё ещё хотела почувствовать хоть что-то. Хотела испытать судьбу. Они бы всё равно ворвались… Я просто думала, вдруг они продолжат бояться. Надеялась что они уйдут, оставят меня в покое. А потом… потом я бы исчезла. Эмма придвинулась ближе, в голосе её зазвенел гнев — не столько на Реджину, сколько на весь этот абсурдный, страшный вечер. — Ты сошла с ума. Зачем ты так рисковала?! Ты хоть понимаешь, что они могли тебя убить? Реджина медленно кивнула, устало, словно слышала это уже тысячу раз — и от самой себя тоже. — Может, так и должно было быть. Они всё равно это сделают. Позже, раньше — какая разница? Я всё это заслужила, Эмма. Пусть бы уже закончили начатое. — Прекрати. Не смей говорить так. — Голос Эммы сорвался, она шагнула ближе, нависла над ней. — Ты слышишь себя? Это… Это ужасно! Всё это безумие! Мы больше не в сказке, чёрт побери! Реджина медленно улыбнулась, горько и как-то страшно спокойно. — Но ведь мы из неё пришли, мисс Свон. — Она снова посмотрела на Эмму, на этот раз прямо. — Хотим мы того или нет. Все, кем мы были, всё, что натворили… теперь люди вспомнили. И все прошлые обиды не исчезнут только потому, что у нас теперь водопровод и пицца на вынос. Эмма замолчала. Внутри всё гремело: Генри, проклятие, толпа, гнев, страх, магия — и эта женщина, сидящая перед ней, живая, сломленная, пугающая и… трогательная. Та, которую она считала врагом. И та, которую теперь, кажется, не могла бросить. Она проглотила подступивший к горлу ком. — Вставай, — наконец сказала она. — Поехали. Реджина приподняла голову. В её глазах плескались эмоции, как ртуть — страх, благодарность, усталость и что-то, похожее на старую, потёртую гордость. — Ты собираешься меня арестовать? — Я должна, я обещала. — Эмма сдержанно кивнула. — И… я собираюсь тебя защитить. От них. И, если потребуется, от тебя самой. Я не отдам тебя на растерзание, Реджина. Но ты поедешь со мной. Пока всё не уляжется — ты останешься в участке. Реджина кивнула. Медленно, будто с усилием, встала на ноги. Её движения были осторожными, но когда она выпрямилась — всё в ней снова было чётко, сдержанно, гордо. Но теперь Эмма видела, что под этой маской — не сила, а рана. Не власть, а вина. И сердце Эммы сжалось. — Пошли, — сказала она.