Слишком поздно ненавидеть

В участке было тихо. Только лёгкий гул старой лампы под потолком и равномерное тиканье часов. Дверь камеры скрипнула, когда Эмма ее закрыла. Реджина села на кровать, спиной к холодной стене. Эмма, не говоря ни слова, заняла стул напротив. Руки сложены в замок, взгляд сосредоточенный. Реджина не обращала на неё внимания — уставилась в стену, как в бездну, будто пытаясь разглядеть в ней ответы. Эмма смотрела на неё — так, словно впервые по-настоящему видела. Время тянулось медленно. — Расскажи мне, — наконец нарушила тишину Эмма. — Всё. Как это было. Реджина чуть повела бровью, медленно повернула голову: — Правда хочешь услышать мою версию? — голос её был сухим, обескровленным сарказмом. Эмма не ответила. Лишь чуть наклонила голову. Взгляд оставался прямым и спокойным. Это бесило Реджину ещё сильнее, и она продолжила — уже с той самой знакомой едкой иронией: — Ты же видела книгу Генри. Я — беспощадная злая королева. Хотела убить твою мать. Прокляла весь мир. А ты — Спаситель. Дитя истинной любви, избавившее всех от бед. Поздравляю. Желаю счастья в новой, блестящей жизни. Эмма усмехнулась, но в её глазах не было насмешки. — Перестань, — тихо сказала она. — Я не об этом спрашивала. Я не верю, что ты действительно могла быть настолько чудовищной. Реджина резко повернулась к ней. Голос стал резким: — Но это правда. Я была чудовищем. Именно такой ты должна меня видеть. — Может, ты и хочешь, чтобы я тебя так видела, — спокойно парировала Эмма. — Но мне недостаточно того, что написано в книге. Я читала сказки в детстве. И если всё это правда — то это просто абсурд. Она встала и подошла ближе, махнув на Реджину рукой: — Серьёзно? Ты — Реджина Миллс, гонялась за Белоснежкой, устроила войну, прокляла всех из-за того, что она была прекрасней всех на свете? Это же бред. Посмотри на себя. Это тебе должны были завидовать, а не наоборот. Реджина подняла бровь — и впервые за вечер усмехнулась искренне: — Это ты сейчас пытаешься сделать мне комплимент? Эмма не ответила. Только медленно выдохнула. — Ты всегда была злой? Молчание. — Нет, — наконец ответила Реджина, тихо. — Тогда расскажи. Я хочу понять. Что сделало тебя… ею? Реджина отвела взгляд. Горько, вымученно. — Это долгая история. Эмма чуть пожала плечами, продолжая смотреть ей в лицо: — Ты куда-то спешишь? Реджина тихо усмехнулась, без радости, и покачала головой. Она всё ещё не верила, что Эмма действительно хочет слушать. Но Эмма не отводила взгляда. Не отступала. — Даже если я расскажу… ты мне не поверишь, — прошептала Реджина. — Я всё равно хочу услышать. Попробуй. Реджина опустила плечи. Пауза. Будто ей пришлось заново разрыть в себе то, что давно было захоронено. Несколько секунд она просто смотрела на Эмму, пытаясь понять — стоит ли говорить? Стоит ли доверять? Наконец она вздохнула и медленно, почти неслышно, произнесла: — Я просто хотела быть счастливой. Эмма не пошевелилась. Только кивнула. Едва заметно. Реджина снова уставилась в стену. — Но каждый раз, когда я приближалась к счастью, его отбирали. Сначала — мать. Потом… те, кому я доверяла. Каждый раз кто-то решал за меня. Решал, что для меня лучше. Что моё счастье — это их выбор, не мой. И в какой-то момент я… сломалась. Она замолчала. Эмма ждала. — Когда появилась возможность взять силу, взять контроль — я взяла. Потому что, если ты не управляешь своей жизнью, за тебя это делает кто-то другой. А когда ты слишком часто теряешь… ты начинаешь делать всё, чтобы этого больше не случилось. Эмма не ответила сразу. Она переваривала каждое слово. — Но это не значит, что всё не может измениться, если ты этого захочешь. — тихо сказала она. — Ты же хочешь этого? Реджина взглянула на неё. В её глазах — боль. Но в глубине — едва заметная искра надежды. Или отчаяния. — А ты… правда думаешь, что это ещё возможно? Эмма встретила её взгляд. Её голос был твёрдым, низким: — Если бы не думала — я бы не сидела здесь с тобой. С чего всё началось? Реджина зажмурилась, стиснула зубы — будто сдерживая образы прошлого. — Всё началось задолго до проклятия. Задолго до того, как меня стали звать злой королевой. Я была просто Реджина. И для меня этого было достаточно, — наконец заговорила она, не глядя на Эмму. — Но не для моей матери. Моя мать была могущественной волшебницей. Жестокой. Холодной. Амбициозной. Она не любила меня. Она… использовала. Она наконец посмотрела на Эмму. Взгляд — полон боли, стыда, гнева. — И это было началом конца. Реджина говорила тихо, будто опасаясь, что даже стены могут осудить её. Эмма слушала.

***

Когда Реджина замолчала, её голос всё ещё дрожал. В участке повисла тяжёлая тишина. Эмма не сводила с неё глаз. Внутри бушевала буря. То, что она услышала, меняло многое. Не стирало вины. Не оправдывало. Но — позволяло понять. Столько боли. Столько одиночества. — Ты сожалеешь? — спросила Эмма, едва слышно. Реджина встретила её взгляд. — Я не сожалею о том, что наложила проклятие. Эмма опустила глаза. Разочарование, тяжёлое, как волна, накрыло её. Реджина это увидела. И заговорила снова, мягче: — Это сложно, Эмма. Я была другим человеком. Я делала ужасные вещи. И даже если теперь… я уже не та, кем была, я не могу сожалеть о проклятии. Потому что оно дало мне Генри. Оно дало мне шанс. Хоть маленький. Хоть на короткое время — побыть счастливой. Пауза. — Я сожалею только о том, что не рассказала ему правду. Что не успела. Эмма нахмурилась: — Ты бы смогла? Реджина вздохнула. Взгляд — вдаль, вглубь воспоминаний. — После того, как ты сказала, что уедешь… я хотела остановить тебя. Тогда я подумала: может, настало время. Я не хотела, чтобы он снова страдал. Я не хотела его больше обманывать, не хотела его терять. Думала, что смогу всё рассказать. Объяснить. Признаться. Я хотела рассказать и тебе. Она пожала плечами. В жесте — досада. — Но теперь это уже не важно. Эмма подняла на неё глаза. Медленно встала. Подошла к решётке. — Мне важно. Она взяла ключи. Отперла замок. Скрип металлической двери пронёсся по комнате. Реджина удивлённо подняла голову. — Что ты… — У меня нет оснований держать тебя под замком, — спокойно, но твёрдо сказала Эмма. — В моём мире ты не нарушила ни одного закона. Реджина встала, недоверчиво подошла к выходу. Уже собиралась сделать шаг — как вдруг Эмма мягко, но уверенно преградила путь рукой, упираясь в решётку. — Но я прошу тебя остаться. Со мной. Здесь. Снаружи тебе небезопасно. Реджина нахмурилась: — Ты не обязана… — Но я хочу. Сказано было спокойно. Прямо. В этом не было жалости — только честность. И что-то ещё, чему Реджина не хотела давать названия. Они смотрели друг на друга. Мгновение. И будто что-то невидимое между ними стало крепче. Реджина отвернулась, молча вернулась в камеру. Эмма не заперла дверь. Осталась на месте. Их разделяла решётка — но теперь она не казалась границей. И в этой тишине, под тусклым светом и в холодных стенах, между ними впервые зарождалось настоящее доверие.