Слишком поздно ненавидеть

Эмма медленно прошла в камеру и, не говоря ни слова, села рядом на узкую кровать. Стена за ней была холодной, воздух — густым от несказанных слов. Рядом — женщина, которую все считали воплощением зла. Но сейчас всё казалось иным. — Почему магия не вернулась к тебе? — тихо спросила Эмма, не отводя взгляда. Реджина не ответила сразу. Она уставилась в пол, словно слова нужно было вытянуть из самой глубины. — Я не знаю, — наконец произнесла она спокойно, почти безжизненно. — Может, этот мир другой. Здесь всё по-другому. Магия осталась — не больше, чем отголоски проклятия. Остатки. Она… не слушается меня. И тебе не стоит этого бояться. Эмма усмехнулась, коротко и чуть горько. — Я не боюсь, — сказала она, но сама услышала в голосе фальшь. Реджина медленно повернула к ней голову. Их взгляды встретились — и Реджина чуть склонила голову набок, будто что-то в Эмме её зацепило. — Ты врёшь, — сказала она спокойно. Эмма вздохнула, её плечи опустились. — Да, — просто призналась она. — Ты права. Это пугает меня до чертиков. На мгновение между ними промелькнули блеклые улыбки — без радости, без облегчения. Просто как жест взаимного признания: да, нам страшно. Да, мы устали. Да, мы всё ещё люди. И вдруг, совсем тихо, почти не слышно, Реджина сказала: — Прости меня, Эмма. Эмма удивлённо повернула к ней голову: — Ты серьёзно? Ты просишь прощения у меня? Приехав сюда, я буквально разрушила твою жизнь. Реджина усмехнулась, но в этой усмешке было больше боли, чем иронии. Эмма тут же умолкла. — Это я разрушила твою, — сказала Реджина. Голос её стал глухим, как после долгого плача. — Я стала причиной того, что ты росла одна. Что всю жизнь искала место, где тебя примут. А ты всё равно… защитила меня. Ты не заслужила всего этого. И именно поэтому… я прошу прощения. Эмма задержала на Реджине взгляд. Перед ней больше не было Злой Королевы. Только женщина, уставшая до самой души, но всё ещё не упавшая. Сломанная, но живая. — Это что, исповедь? — спросила Эмма с грустной усмешкой. Реджина на миг отвела взгляд. В её голосе дрогнула тихая обречённость: — Возможно. Завтра меня казнят, так что… почему бы и нет? — Никто тебя не казнит, — твёрдо сказала Эмма. Но Реджина снова усмехнулась. На этот раз печально и горько. Не потому, что не верила Эмме, а потому что уже приняла то, во что сама поверила. — Это не тебе решать, Эмма. Это… неизбежно. Эмма резко повернулась к ней: — Значит, ты просто сдашься? Реджина пожала плечами, голос её был ровным и пугающе спокойным: — А что мне ещё остаётся? Я сражалась слишком долго. Пожалуй, теперь… это единственное, что я могу. — Никто тебя не казнит, — повторила Эмма. Но теперь её голос стал тише, и от этого — крепче. В этих словах не было утешения. Только решимость. Только сила.

***

Эмма вышла из участка и на мгновение замерла на ступеньках. Вечер был непривычно тихим: улицы пустынны, город будто затаил дыхание. Только лёгкий ветер колыхал листья на деревьях, и шаги — лёгкие, но уверенные — раздавались где-то впереди. Из-за угла появилась Руби, неся в одной руке бумажный пакет, а в другой — два стакана кофе. — Спасибо, Руби, — сказала Эмма, принимая всё из её рук. — Без проблем, Эмма, — с привычной теплотой ответила та. — С Генри всё в порядке. Он у твоих родителей. Всё ещё слегка в эйфории, конечно, но, знаешь… он единственный из всех, кто выглядит по-настоящему спокойным. Я сказала ему, что вы обе в безопасности. Так что… — Хорошо, — Эмма выдохнула, будто только сейчас позволила себе дышать. Молчание повисло на пару секунд, прежде чем Руби спросила: — Как ты? Эмма ничего не ответила и лишь пожала плечами. А потом, с небольшой паузой, Руби добавила, не глядя прямо: — А… как она? Эмма удивлённо подняла взгляд. Руби заметила это и чуть улыбнулась, немного виновато, но всё же с вызовом: — Не то чтобы я о ней беспокоюсь, — пожала она плечами. — Но я всё ещё вижу, что она тебе не безразлична. Эмма хотела было возразить, но Руби подняла бровь и перебила: — Не отрицай. Даже после того, как ты узнала всю правду, поверила в проклятие… ты всё равно неслась сломя голову, чтобы её спасти. И я рада, что ты успела. Честно. — Я… просто не могла позволить, чтобы люди начали проливать кровь, — сухо ответила Эмма. — Это моя работа. Я шериф. Моя задача — защищать. Весь город. И даже… преступников. Руби смотрела на неё внимательно, чуть прищурившись: — Защищать? Вот почему ты так подробно расписывала, какой ужин и кофе ей принести? Эмма закатила глаза, но в уголках губ мелькнула слабая, смущённая улыбка. — Я просто забочусь. — Ну, если ты так добра ко всем задержанным, — фыркнула Руби, — я начинаю опасаться, что камеры скоро будут переполнены... — А если серьёзно, Эмма… Я, конечно, не уверена, что Реджина заслуживает всей этой защиты. Но если ты продолжаешь вставать на её сторону, несмотря ни на что… значит, в ней всё ещё есть что-то, что заслуживает быть услышанным. Или даже прощённым. Эмма сжала стакан с кофе, опустив взгляд. — Она многое рассказала. Большинство из того, что я услышала, было… ужасно. Она правда была такой? Такой… — Её прозвали злой не просто так, Эмма, — мягко сказала Руби. — Однако, ты же понимаешь… что мы жили в другом времени. В других условиях. Вспомни свои учебники истории — короли, королевы, войны, казни. Мир был жёстким, и мы были его частью. Она замолчала на секунду и добавила с горькой улыбкой: — К тому же, никто из нас не был таким уж невинным. Я, например, была оборотнем. И прежде чем научилась себя контролировать… растерзала немало бедняг. Эмма поморщилась. Руби тут же добавила: — Прости. Просто такова была реальность. Жестокая. Иногда — бесчеловечная. — Реджина уверена, что её казнят завтра, — тихо произнесла Эмма. Руби вздохнула и пожала плечами: — В наших краях это не было чем-то удивительным. Но… если ты считаешь, что она заслуживает второго шанса — то, может быть, ты и есть тот, кто может убедить Совет. — Совет? — переспросила Эмма, подняв брови. — Да. Твои родители собирают его снова. Во главе — они, Голубая Фея, представители влиятельных семей. Моя бабушка тоже будет там. Эмма сжала губы, посмотрев на Руби с тревогой, в которой пряталась надежда: — Значит, я одна против всех? — Ты спасла их, Эмма. Может, это имеет значение. Может, тебя послушают. — Ты могла бы… поговорить с бабушкой? — спросила Эмма, неуверенно. — Не знаю… может хотя бы она… смягчит свою позицию. Руби хмыкнула, не давая пустых обещаний: — Я попробую, но не жди чуда. Она не из тех, кто легко прощает. Особенно Реджину. — Спасибо, Руби. — Не за что, Эмма. Руби обняла её легко, почти по-дружески, но с теплом. А затем сказала, чуть отстранившись: — Иди. Уверена, что она нуждается в тебе. Даже если ни за что не признается в этом.

***

Эмма вернулась в кабинет. Дверь камеры тихо скрипнула, когда она снова вошла внутрь. В руках — бумажный пакет с едой и два стакана кофе. Реджина все еще сидела на кровати, спина прямая, взгляд направлен в пол, но при её появлении подняла глаза. Эмма подошла, поставила пакет рядом на покрывало и протянула один из стаканов. — Последняя трапеза смертника? — сухо заметила Реджина, чуть приподняв бровь. И тут же, с привычной язвительной интонацией, добавила: — Я думала, в таких случаях дают выбор. — Перестань так шутить, Реджина, — устало сказала Эмма, не скрывая раздражения. — Мне от этого не по себе. — А кто сказал, что я шучу. — Совершенно серьезно сказала Реджина. — Господи, просто возьми этот чёртов кофе и… Реджина молча взяла стакан, внимательно наблюдая за каждым движением Эммы. Та подошла к стене, взяла стоящий там стул и уселась рядом с кроватью. Несколько секунд просто смотрела на Реджину, не отводя взгляда, будто проверяя, действительно ли она здесь, цела, жива. Реджина сделала глоток. Чёрный кофе с корицей. И немного молока. Точно такой, каким она любила его. И Эмма это знала. От неожиданности и… тепла внутри Реджина подняла взгляд. В нём смешались лёгкое недоумение и почти нежное изумление. Эмма, заметив этот взгляд, небрежно отхлебнула из своего стакана и, чуть смутившись, сказала: — Я взяла тебе такой же, как себе. Надеюсь, ты любишь корицу. Реджина усмехнулась — коротко, про себя. Она знала, что это ложь. Эмма всегда пила капучино с ванилью. Но вместо того чтобы уличить её, только тихо сказала: — Спасибо, Эмма. — Не за что, — кивнула та и, открыв пакет, поставила контейнеры с едой рядом. — Ты должна поесть, Реджина. Хотя бы немного. — Я не голодна. — И всё же я настаиваю. На этом спор закончился. В тишине они ели. Каждый делал это по-своему: Эмма — сосредоточенно, будто в голове параллельно обдумывала десятки решений; Реджина — медленно, сдержанно, будто еда имела теперь лишь ритуальное значение. Иногда их взгляды пересекались. Но слов не было — они будто бы уже всё сказали. Некоторое время спустя, Реджина нарушила молчание. Голос её прозвучал мягко, даже устало: — Почему ты всё ещё здесь, Эмма? Ты могла бы провести вечер с семьёй. Закрой участок. Никто не войдёт и не выйдет. Я — не смогу сбежать. Эмма не ответила. Только медленно покачала головой, глядя в никуда. — Уверена, твои родители жаждут воссоединения, — продолжила Реджина с лёгкой, почти ироничной улыбкой. — Радостное возвращение дочери, к которой они даже не успели привыкнуть. Эмма перевела на неё взгляд — серьёзный, чуть насмешливый. Потом, криво усмехнувшись и сказала: — Возможно они и правда этого ждут. Но… что касается меня, я не думаю, что уже готова нырнуть с головой во всю эту… сказку. К тому же, у меня всё равно ночная смена сегодня. Так что… — она чуть пожала плечами. Реджина коротко кивнула. В этом кивке не было ни удивления, ни сомнения. Только молчаливое понимание. — Постарайся немного поспать. Завтра, скорее всего, будет непростой день. — Не думаю, что смогу, — ответила Реджина спокойно. Почти холодно. Но в этом спокойствии ощущалась усталость — глубокая, пронизывающая. — Я понимаю, — тихо сказала Эмма. — Тогда, хотя бы попытайся. Она не пошла к выходу. Вместо этого прошла в соседнюю пустую камеру, открыла её ключом, и без лишних слов устроилась на узкой койке, вытянув ноги и прикрыв глаза. Несколько минут стояла тишина. Только слабое гудение ночных ламп и лёгкий ветер за окном. Реджина наблюдала за ней. За тем, как Эмма не ушла. Осталась. И не где-то в участке — а буквально рядом. За тонкой стеной, по ту сторону решётки. Что-то в этом присутствии действовало на Реджину странно. Сначала — раздражало. Потом — трогало. А теперь… успокаивало. Вдруг, не открывая глаз, Эмма произнесла: — Реджина? — Мм? — короткий, едва слышный звук. Почти нежность. — Пообещай… пообещай, что не сбежишь сегодня ночью. Я правда хочу тебе помочь. И я правда… хочу тебе верить. Наступила пауза. Долгая, как перед прыжком в воду. И наконец: — Обещаю, — сказала Реджина. Шепотом. Почти не дыша. — Хорошо, — тихо отозвалась Эмма и повернулась на бок, лицом к стене. Реджина осталась сидеть, не отрывая взгляда. Одинокая фигура в полумраке камеры. Внутри — шумело всё: страх, усталость, боль. Но среди этого хаоса что-то медленно, осторожно поднималось из глубин. Необъяснимое. Слабое, как огонёк крошечной свечи. Надежда.