Слишком поздно ненавидеть

Участок был полон движения и лёгкого хаоса: бумаги, переговоры, звонки — всё как в старые добрые времена, только с новой реальностью. Эмма шагала между столами, разбирая документы и отдавая распоряжения. Дэвид теперь помогал ей в качестве заместителя, рядом трудились ещё пара добровольцев — всё те, кто оказался готов снова вернуться к мирной работе после суматохи проклятия. Они распределили обязанности, разобрали основные дела. К вечеру все наконец то разошлись по домам. Когда в участке наступила тишина, и Эмма наконец осталась одна, она позволила себе выдохнуть. Рабочий ритм хоть немного помогал заглушить бурю мыслей. В этот момент за дверью раздался осторожный стук. Не дожидаясь ответа, вошли Дэвид и Снежка. — Эмма, дорогая, ты всё ещё здесь? — первой заговорила Снежка, мягко, но с тревогой в голосе. — Мы искали тебя. — Да, — коротко ответила Эмма, не поднимая глаз от бумаг. — Работа помогает немного отвлечься. К тому же… мне всё ещё нужно составить новые списки, многое изменилось. — Мы думали… может, ты захочешь поужинать с нами, — продолжила Снежка. — Все вместе. Но ты так и не пришла. Эмма подняла на неё усталый взгляд. — Спасибо, Мэри Маргарет, правда. Но я не голодна. Снежка заметно приуныла, но попыталась сохранить улыбку. Тут вдруг её лицо слегка изменилось, будто вспомнив что-то: — А где Генри? Он с Руби? — Он дома, — спокойно ответила Эмма, откладывая ручку. — Что значит “дома”? — тут же напрягся Дэвид, сделав шаг вперёд. — Ты хочешь сказать, он с ней? Один? Эмма слегка нахмурилась. — Да, — твёрдо сказала она. — Генри сейчас дома. Со своей матерью. — Но, Эмма… — Снежка шагнула ближе, её голос стал встревоженным. — Ты не можешь оставлять его с ней. О чём ты только думала? В то время, когда ты работаешь — мы могли бы присматривать за ним. Он мог бы быть у нас. Эмма резко обернулась к ним, глаза полны недоумения и раздражения: — О чём вы вообще говорите? Реджина — его мать. Она растила его с самого рождения. С какой стати теперь вы — или кто-либо другой — будете решать, с кем он должен быть? — Ты права… — медленно выговорил Дэвид. — Но мы всё равно волнуемся. Мы не доверяем ей. — А я — доверяю, — спокойно, но жёстко произнесла Эмма. Между ними снова повисло молчание. В нем чувствовалась граница, которую она очертила. — Хорошо, — нехотя согласился Дэвид. — Раз ты так решила. Но мы — тоже его семья, Эмма. Мы хотим быть частью его жизни. Видеться с ним. Видеться с тобой. Слова тронули её. Гнев немного ослаб. — Я понимаю, — тихо сказала Эмма. — Я не запрещаю вам это. Конечно, вы можете проводить с ним время. Просто… пожалуйста, учитывайте, что он живёт с Реджиной. Это его дом. Снежка кивнула, но в её глазах всё ещё таилась печаль. — А что насчёт тебя, дорогая? — осторожно спросила она. — Когда мы сможем увидеться по-настоящему? Ты ведь… тоже теперь живёшь с Реджиной. Мы все понимаем, ты хочешь удовлетвориться в безопасности. Но как долго это продлится? Как ты думаешь, когда ты вернёшься домой? Эмма молча смотрела в окно несколько секунд. Затем выдохнула: — Я не знаю. Не думаю, что хочу возвращаться в лофт, Мэри Маргарет. — Почему? — тихо спросила Снежка, уже предчувствуя ответ. — Потому что… теперь, когда я знаю, кто вы мне, — это странно. Жить с тобой как раньше Мэри Маргарет больше не получится, а жить с вами обоими — я просто не смогу. Она встретилась с их взглядами — прямыми, искренними. — Я больше не ребёнок. Я понимаю, что вы хотите наверстать. Но… для меня уже слишком поздно играть в «семью». — Мы просто хотим понять, — начал Дэвид, — как нам быть рядом, если ты нам не даёшь… — Я знаю, — перебила Эмма. — Я просто… я долго представляла себе этот момент. Как я найду родителей. Как узнаю, почему они оставили меня. Как это изменит всё. А потом… Она пожала плечами, усмехнулась без радости. — А потом оказалось, что мои родители — мои ровесники. Вы вдруг оказались рядом, и у вас идеальный брак, идеальная жизнь… Снежка хотела что-то сказать, но Эмма подняла ладонь. — Я не знаю как мне быть… Возможно… мне будет легче, если вы не будете вести себя как родители. Может, давайте просто… начнём с дружбы? Некоторое время они молчали. Потом Снежка едва улыбнулась, а Дэвид кивнул: — Хорошо. Как скажешь. — Мы устраиваем праздник, — добавила Снежка чуть теплее. — В эти выходные. В честь воссоединения, возвращения… Мы хотели бы, чтобы ты пришла. Это важно для нас. — Я приду, — кивнула Эмма. Снежка улыбнулась уже искренне, а Дэвид положил руку на плечо дочери: — Мы рядом, Эмма. Что бы ни случилось. Теперь — рядом. Они ушли. А Эмма осталась, снова одна, в полутёмном участке, слушая, как тикают часы и как тихо, но неумолимо тянется вечер.

***

Поздний вечер. Дом был тих. Когда Эмма вошла, она прикрыла за собой дверь почти беззвучно, словно боялась спугнуть хрупкий покой. В холле царил полумрак. Всё выглядело иначе — будто усталей, как и она сама. Она прошла дальше, вглубь дома, прислушиваясь. Только одна лампа была включена в гостиной, отбрасывая мягкий свет на стены. На диване, в полусне, лежала Реджина. В одной руке всё ещё сжата книга, другая бессильно свисала вдоль подушки. Она немного съехала со спинки, её дыхание было прерывистым — видно, сон не приносил ей покоя. Но всё же она спала. Настоящим сном. Впервые за долгое время. Эмма остановилась в дверях, молча наблюдая. Что-то дрогнуло в ней. Осторожно она подошла ближе и потянулась к книге, стараясь не разбудить. Едва касаясь пальцами, вытащила её из рук Реджины. Хотела было принести плед… Но Реджина зашевелилась и открыла глаза. — Эмма? — сонно, чуть насторожённо. — Это ты? — Да, — тихо ответила Эмма. — Прости, не хотела будить. Ты наконец-то уснула. Реджина выдохнула, чуть сев: — И правда. Странное ощущение. Ты так поздно… всё в порядке? — Насколько это вообще возможно сейчас, — ответила Эмма, опускаясь рядом и откидываясь на спинку дивана. На мгновение закрыла глаза, будто пыталась спрятаться от мира. Реджина наблюдала за ней, не зная, что сказать. Момент был странным, уязвимым. Она, наконец, произнесла: — Генри уже давно спит. Если ты голодна… я приготовила ужин. Эмма повернула голову и посмотрела на неё — взгляд мягкий, уставший. — Спасибо, Реджина. Помолчав, она добавила, как будто вспомнив: — Кстати, о Генри. Мэри Маргарет и Дэвид хотят видеться с ним. Они даже… хотели его забрать. Реджина напряглась, вздохнув сдержанно и качнув головой: — Конечно. — Но я сказала им, что это не их решение. Что решать будем мы. Реджина замолчала, будто собираясь с духом. — Почему, Эмма? Почему ты продолжаешь защищать меня? Становиться на мою сторону? Ты должна злиться. Ты должна ненавидеть меня. Я не понимаю. Эмма чуть усмехнулась, но в этой улыбке не было насмешки. — Но я не злюсь. Или… не на тебя. Реджина поняла, о ком речь, и сразу же заговорила: — Они любят тебя, Эмма. Я… я виновата в том, что ты росла одна. Что ты теперь должна проходить через всё это. Это моя вина. Злись на меня, но не на них. Эмма молча смотрела в одну точку, потом медленно выдохнула: — Я не могу. Потому что, несмотря ни на что, это они… приняли решение оставить меня. Отправить в неизвестность. — Ты была их надеждой, — сказала Реджина. — Единственным шансом. — Может быть. Но я тоже была ребёнком, Реджина. Голос Эммы дрогнул. — Может, я была бы счастливее, если бы осталась с ними. Даже под проклятием. По крайней мере… я не была бы одна. Реджина придвинулась ближе. На её глазах блестели слёзы. Она осторожно взяла Эмму за руку. — Мне правда очень жаль, Эмма. Я не прошу прощения. Просто… мне жаль. Ты можешь не верить, но я действительно сожалею. Эмма крепче сжала её ладонь. — Я верю тебе. И в этой тишине, наполненной тяжестью слов, она медленно придвинулась ближе. Осторожно, словно просила не словами, а самим своим присутствием. — Можно… я?.. — прошептала Эмма неуверенно. Реджина кивнула. Эмма легла, прижавшись щекой к её груди, и обняла за талию. Реджина чуть опешила, но тут же, не раздумывая, обняла её одной рукой, а вторую бережно положила на её волосы. Она чувствовала, как Эмма дрожит, как сдерживаемые эмоции превращаются в слёзы, что скатываются на её рубашку. И сама не смогла удержаться — слёзы выступили и у неё. Они сидели так — две фигуры, в свете настольной лампы. Не враги, не союзники. Просто две души, наконец нашедшие друг в друге тихую, долгожданную опору.