Слишком поздно ненавидеть

Для Реджины каждый день теперь был испытанием. Она приходила в мэрию раньше всех: бумаги, жалобы, звонки. Одни требовали объяснений, почему магия всё ещё не исчезла полностью, другие жаловались на уличное освещение. Кто-то анонимно писал, что ей не место в мэрии — ей место в клетке. Реджина не отвечала. Только продолжала работать — сосредоточенно, точно, профессионально. Но в магазинах кассиры избегали её взгляда, на улицах прохожие переходили на другую сторону. На днях кто-то нарочно пролил у неё под ногами кофе. Она не отреагировала. Просто подняла голову выше и пошла дальше. Эмма знала. Видела всё это — из машины во время патрулей, слышала разговоры в кафе, замечала взгляды. Пару раз ей хотелось выйти и врезать особенно ядовитым горожанам, но сдерживалась. Всё должно прийти со временем. Последние недели они с Реджиной проводили вместе всё больше времени. Сначала — по делам: помощь в документах, обсуждение городских решений, редкие ужины. Но постепенно всё стало личным. Разговоры — глубже, молчание — тише, почти уютным. Однажды вечером Реджина вышла из мэрии, когда солнце уже скрылось за крышами. Пальцы ныли от усталости — казалось, она переписала весь свод постановлений вручную. Где-то среди бумаг кто-то подбросил газету с заголовком «Злая королева разрушила наши жизни» и чёрно-белой фотографией с площади. Реджина лишь спокойно сложила её и бросила в корзину. Не дрогнула. Но внутри — что-то сжималось всё сильнее. Когда она вернулась домой, Эмма уже ждала — сидела на кухне, с банкой содовой в руке, облокотившись о стол. — Привет, — сказала она, не поднимая головы. — Надеялась, ты не сильно устанешь. Но по твоему лицу вижу — зря надеялась. Реджина выдохнула, прикрыв глаза. — Сегодня меня обвинили в том, что улицы кривые из-за проклятия. И кто-то накричал, потому что лавочка возле аптеки скрипит. Как будто это личное оскорбление. — А ты починишь? — с невинной улыбкой спросила Эмма. — Конечно, — с усталым сарказмом ответила Реджина. — Остатками магии превращу скрип в симфонию. Обе усмехнулись. Эмма встала. — Генри сегодня ночует у друга. Я подумала, может ты захочешь выпить чего-нибудь? Я купила вино. Знаю, ты предпочитаешь красное. Реджина чуть удивлённо посмотрела на неё, но кивнула и села за стол. Плечи её опустились — не от усталости, от безнадёжности. Эмма поставила бокал перед ней и тихо сказала: — Ты молодец. Реджина подняла глаза. — Не говори так. Чем больше я стараюсь, тем больше люди меня ненавидят. — А ты всё равно продолжаешь. Реджина отвела взгляд, отпила вина и посмотрела в темнеющее окно. — Я даже не знаю, зачем. Никто не верит, что я изменилась. — Я верю, — спокойно сказала Эмма. — Генри верит. И, может, со временем этого хватит. Реджина молча кивнула. Слёзы подступали, но она, как всегда, сдержалась. Эмма подошла ближе, положила ладонь поверх её руки. — Ты не одна, Реджина. Я рядом. Реджина слабо улыбнулась и чуть сжала её пальцы. — Ты правда веришь, что всё может стать… нормально? — Думаю, мы обе заслужили хотя бы попытаться. Без проклятий. Без лжи. Просто — по-настоящему. Реджина посмотрела на неё. В её взгляде была усталость. Но и что-то ещё. Надежда? Страх? — Ты меня пугаешь, — прошептала она. — Я знаю, — с мягкой улыбкой ответила Эмма. — Ты меня — тоже. Без защиты. Без иронии. Только искренность. Настоящая Реджина — та, которую Эмма теперь видела всё чаще.

***

Они сидели на кухне уже довольно долго. Вино почти закончилось, в бокалах оставались только тёплые остатки, но вставать не хотелось. Тишина между ними не тяготила. Напротив — была естественной, спокойной. Без прежнего напряжения, которое когда-то витало в воздухе каждый раз, когда они оказывались рядом. Эмма рассеянно крутила бокал в пальцах, наблюдая, как свет отражается в темной жидкости. — Знаешь… — тихо сказала она. — Я столько лет хотела понять, кто мои родители. Почему они меня оставили. Придумывала причины — трагедии, жертвы, судьбу. А потом оказалось… что они живы. Молоды. Принц и принцесса. И я — их дочь. Но вот только, я не знаю, как быть этой дочерью. Я даже не знаю, как с ними разговаривать. Реджина чуть наклонилась вперёд, облокотившись на стол, и слушала — без комментариев, без суждений. — Я не хочу оттолкнуть их… но и не могу притворяться, будто у нас всегда была семья. Всё это так быстро, так громко. Я просто… теряюсь. На лице Реджины появилась едва заметная, тёплая улыбка — не снисходительная, не обесценивающая. Понимающая. — Ты не обязана всё чувствовать правильно, — сказала она мягко. — Никто не готовил тебя быть дочерью двух легенд. Никто не готовил к роли Спасительницы. Ты просто делаешь то, что можешь. И этого достаточно. Эмма опустила взгляд, и что-то в этих словах коснулось её глубже, чем она ожидала. — Знаешь, раньше я бы подумала, что ты будешь последней, кто станет меня утешать, — усмехнулась она. — И всё же… мы здесь, — тихо ответила Реджина. Эмма посмотрела на Реджину. Долго. Она должна была ненавидеть её. Но она не могла. Только рядом с ней исчезало ощущение одиночества, которое преследовало её всю жизнь. Всё становилось проще и это было пугающе… но в тоже время освобождающе. Реджина тоже это чувствовала. Когда-то она считала Эмму врагом. Но теперь — с каждым днём — она начинала понимать: может, именно в этом разрушении и было её спасение. Вдруг, сама того не ожидая, Реджина медленно встала и подошла ближе. Эмма подняла на неё глаза. Их разделяло всего несколько шагов. Никаких резких движений, только нарастающее, почти осязаемое напряжение. А затем, Реджина наклонилась и осторожно коснулась её губ. Поцелуй был почти невесомым. Как вопрос. Как осторожное «можно?» — Реджина… — прошептала Эмма, немного отстраняясь. В голосе не было отторжения — только удивление. — Прости, — быстро сказала Реджина, отступая, сердце сжалось — она решила, что ошиблась. Что поторопилась, не правильно почувствовала момент. Но Эмма лишь смотрела на неё, и глаза её вдруг стали почти сияющими. Она до последнего не верила, что это возможно. Что между ними может быть… больше. — Нет, — прошептала она и медленно поднялась. Затем притянула Реджину ближе и поцеловала её сама. На этот раз — осознанно. Как ответ. В этом поцелуе не было спешки, только чувство — глубокое, осторожное, долго сдерживаемое. Поцелуй разгорался постепенно, как медленно тлеющий огонь, в котором не было бурной страсти, но была сила. Нежная, настоящая, почти болезненная своей правдой. Когда они отстранились, Реджина всё ещё стояла близко. Её дыхание было сбивчивым, взгляд неотрывным. — Я не думала, что это когда-нибудь случится. И что я этого захочу. — Я тоже, — прошептала Эмма. — Но теперь, не хочу ничего другого. Эмма не отрывала от неё взгляда, чувствуя, как их миры начали пересекаться. Это было больше, чем просто признания. Только нечто необъяснимое, мощное, что связывало их. Эмма плавно наклонилась вперёд, их губы снова встретились в поцелуе. Руки Реджины скользнули по спине Эммы, а та в ответ обвила её талию, их тела притянулись друг к другу, словно всё в их жизни вело к этому моменту. Поцелуй стал глубже, страстнее, их сердца начали биться в унисон, а мир вокруг них перестал существовать. Всё, что было важным в этот момент, — это они, их тела и чувства, которые не требовали объяснений. Эмма тихо, но уверенно взяла Реджину за руку и повела в спальню, оставляя все сомнения позади. Ночь была для них новой возможностью, новым началом, в котором не было страха перед тем, что будет дальше. Они сближались медленно, будто заново узнавая друг друга. Каждое прикосновение было осознанным, каждое движение — наполненным значением. Когда последний элемент одежды скользнул на пол, Реджина провела рукой по талии Эммы, нежно скользнула выше — по изгибу плеча, к линии шеи. Её взгляд задержался на лице Эммы, в глазах отражалась неуверенность, смешанная с восхищением. — Ты прекрасна, Эмма, — прошептала она с той искренностью, которая не требовала ответа. И поцеловала — сначала в губы, мягко и сдержанно, как будто просила позволения на большее. Затем — в шею, чуть ниже ключицы, по линии плеча. Поцелуи становились медленнее, глубже, наполненные смыслом. В каждом было обещание: «Я здесь», «Я рядом», «Ты в безопасности». Они опустились на кровать, прижавшись друг к другу. Тела касались, но не торопились — будто время растянулось и исчезло. Эмма дарила ласку, медленно исследуя тело Реджины, ловя каждый её отклик — дыхание, дрожь, шепот. Реджина не пыталась сдерживаться, позволяла себе чувствовать, впервые за долгое время позволяла себе быть уязвимой — и свободной в этом. Когда накрывшая её волна стихла, Эмма медленно поднялась, прикасаясь губами к её коже — будто благодарила. Их взгляды встретились, и Эмма заметила блеск в глазах Реджины. Слёзы. Тихие, светлые. — Всё хорошо? — мягко спросила она, касаясь её щеки. Реджина слабо улыбнулась, кивнув. — Всё в порядке, — прошептала она. — Просто… никто никогда не был со мной так. Эмма не ответила словами. Она просто осталась рядом — настолько близко, насколько это было возможно. — Я никогда не думала, что смогу вот так… довериться, — прошептала Реджина, её голос дрожал от откровенности. — Я всегда боялась быть слабой. Но с тобой… с тобой я могу просто быть собой, Эмма. Эмма молча смотрела на неё, и в её глазах появилась влага. Эти слова были важны — настоящие, хрупкие, и в то же время сильные. Реджина делилась тем, что скрывала за годами стен и масок, и Эмма чувствовала это каждой клеточкой. — Ты не слабая, — ответила она тихо, наклоняясь ближе. — Ты невероятная, Реджина. Рядом с тобой я забываю обо всем, я тоже могу быть просто Эммой. Эмма осторожно стерла слёзы с лица Реджины, её пальцы скользнули по щеке с удивительной нежностью. — Я люблю тебя, Эмма, — выдохнула Реджина, почти не веря, что произнесла это вслух. — Я тоже люблю тебя, Реджина, — ответила Эмма так просто, будто знала это всегда. Реджина закрыла глаза, и слёзы снова начали медленно катиться по её щекам. Это были слёзы счастья, слёзы освобождения от того бремени, которое она несла. Реджина притянула Эмму к себе и крепко обняла её, вдыхая запах её волос и чувствуя её тепло. Эмма чувствовала, как её сердце наполняется светом. Они были рядом, и этого было достаточно. Неважно, что было до этого, неважно, сколько времени прошло. Всё, что им было нужно — это то, что было между ними в этот момент.