Слишком поздно ненавидеть

Сначала всё казалось почти милым. Снежка и Дэвид всё чаще приглашали Эмму на обеды, прогулки по лесу, завтрак в кафе или просто «случайно» заходили в участок с домашней выпечкой. Они рассказывали о её детстве, каким оно могло бы быть — о колыбельных, которые Снежка пела бы по вечерам, и о том, как Дэвид мечтал научить её ездить верхом. Это было трогательно. Почти. Эмма старалась не выказывать смущения. Она слушала, иногда даже улыбалась, — ведь когда-то она мечтала об этой встрече. О семье. О родителях. Но теперь, когда мечта стала явью, всё оказалось не таким простым. С каждым днём их энтузиазм становился всё более навязчивым. Они приходили без предупреждения. В участок, в кафе, даже во время патруля. Однажды они даже принесли ей книгу: «Основы королевского этикета: том первый». — Мы подумали, что ты могла бы почитать это между делами, — с улыбкой сказала Снежка. — Всё-таки тебе стоит знать пару вещей, например, как вести себя на приёмах. — На приёмах? — переспросила Эмма, всё ещё не проснувшись до конца. — Ну да. Ты ведь не просто шериф, Эмма. Ты принцесса. — Дэвид сказал это с таким видом, будто объявил о вручении меча из камня. В другой раз они обсуждали королевские традиции, говорили о том, как важно поддерживать свой статус — не только как Спасительницы, но и как наследницы. — Это часть твоего наследия, — с воодушевлением объясняла Снежка. — Люди должны видеть в тебе не только силу, но и благородство. Величие. Эмма сидела за кухонным столом, держа в руках чашку кофе, уже третью за утро, и пыталась не закатить глаза. В глубине души она чувствовала, как медленно, но уверенно задыхается. Им было искренне важно стать ближе — но всё больше казалось, что они хотели видеть рядом не Эмму, а идеальную версию дочери. Ту, что носит платья, говорит правильные слова и улыбается. Самым странным стало то, что родители начали интересоваться её личной жизнью. Сначала осторожно, в рамках невинных вопросов: — Есть кто-то особенный? — спросила Снежка однажды за ужином, разливая вино в бокалы. — Ты ведь не обязана быть одна, — добавил Дэвид. — В Зачарованном лесу твой титул вызывал бы огромный интерес. Даже сейчас… мы знаем несколько достойных молодых людей. — Достойных? — Эмма чуть не подавилась. — Конечно, — с абсолютно серьёзным видом ответила Снежка. — Прекрасно воспитаны, из хороших семей. Ты же любишь сильных, надёжных мужчин? Эмма сделала глоток, слишком большой, чтобы ответить сразу. Она не знала, смеяться или злиться. Её личная жизнь вдруг стала общественным обсуждением. А кандидаты в потенциальные мужья — темой семейных советов. Она терпела. Потому что понимала — они стараются. Потому что знала, что в их мире родство значит больше, чем в её. Она кивала, соглашалась, обещала подумать. Но внутри росло раздражение. Это было как тесное платье, в которое тебя силой пытаются втиснуть — с благими намерениями, с любовью, но без понимания, кто ты на самом деле. Пока они говорили о приёмах, традициях и женихах, Эмма всё чаще ловила себя на мысли, что мечтала совсем о другой семье. Не идеальной. Настоящей. Где можно быть собой, где не пытаются переделать. Где не нужно выбирать между тем, кем ты являешься, и тем, кем тебя хотят видеть. И всё чаще во время таких встреч она хотела поскорее оказаться в доме Реджины. Где никто не спрашивал, как принцесса должна сидеть за столом. Где не обсуждали замужество. Где было спокойно.

***

Эмма с Генри стали чаще приходить в дом Снежки и Дэвида. Генри с радостью оставался у бабушки и дедушки — ему нравилось это новое ощущение «настоящей семьи», возможность играть в приставку с Дэвидом, слушать истории из Зачарованного леса. А Эмма… Эмма делала всё, чтобы не показывать, как порой ей бывает не по себе. Тем вечером ужин подходил к концу. Генри и Дэвид ушли наверх — соревноваться в новой игре, смех и оживлённые крики доносились с лестницы. На кухне остались только Эмма и Снежка. Несколько секунд они сидели в молчании, и всё казалось спокойно — пока Снежка не заговорила, с тем мягким, почти нерешительным тоном, в котором Эмма уже научилась распознавать подвох. — Эмма, ты уверена, что не хочешь остаться? — осторожно спросила она. — Тебе ведь не обязательно уходить прямо сейчас… Эмма поставила чашку на стол и чуть улыбнулась. — Я и не собиралась задерживаться. Просто привела Генри. Спасибо за ужин, но мне уже правда пора домой. — Она встала, поправляя куртку. — Так что… — Домой? — перебила Снежка, пристально глядя на неё. — Теперь ты называешь это своим домом? Эмма замерла. Только сейчас осознала, что действительно сказала это: домом. Дом Реджины. Она медленно выдохнула. — Я же там живу, — проговорила она чуть тише. Снежка приподняла брови. — Я заметила, что ты всё чаще бываешь у Реджины. Даже когда Генри с нами или в школе. Вы много времени проводите вместе… постоянно. Ты… всё время с ней, Эмма. Что-то в её голосе было неприятно знакомым. Не забота. Подозрение. Эмма напряглась, отведя взгляд. — Мы работаем вместе. И… кто-то должен быть рядом. Люди всё ещё относятся к ней настороженно. — Но ты уверена, что она тебя не использует? — голос Снежки стал дрожащим, не от страха, а от беспокойства. — Я хочу верить, что она изменилась. Правда. Но она… умела притворяться раньше. И ты сама это знаешь. Эмма подняла глаза, в её взгляде мелькнула вспышка. — Она не притворяется, — жёстко сказала она. — Она старается. Она не просит прощения, не требует власти. Она просто живёт. Работает. Помогает. А если вы до сих пор не видите в ней перемен — может, проблема не в ней? Снежка отвела взгляд и тяжело выдохнула. — Мы не видим в ней угрозу, Эмма. Правда. Просто… ты больше не обязана быть рядом с ней. Она в безопасности. Тебе больше не нужно жить под одной крышей с тем, кто когда-то… — Она мне ничего не навязывает, — перебила Эмма. — В отличие от вас. Снежка снова посмотрела на неё — уже не с тревогой, а с растерянностью. — Мы просто хотим, чтобы ты была с нами. С семьёй. Если ты не хочешь жить с нами — хорошо. Может, хотя бы подумаешь о соседней квартире? Это ведь всего пара шагов от Генри. И от нас. — Мне хорошо там, где я живу сейчас, — тихо, но сдержанно сказала Эмма. — Реджина не против. Генри рядом. Всё просто. — Но почему? — прошептала Снежка. — Почему тебе легче быть с ней, чем с нами? Мы — твоя семья, Эмма… И в этой фразе было всё: непонимание, обида, тоска. И одновременно — ожидание. Как будто Снежка надеялась, что вот сейчас Эмма поймёт, что ошиблась, останется, и всё наладится. Но Эмма молчала. В горле стоял ком. Она опустила глаза. Потому что знала: как только заговорит, всё изменится. Больше нельзя будет отступить, прикидываться, что всё в порядке. — Потому что… — Эмма вздохнула. — Потому что она не требует от меня быть кем-то другим. Не заставляет меня соответствовать. С ней я могу быть собой. Любой. Неидеальной. Настоящей. Она подняла глаза. Взгляд её был прямой и чуть дрожал. — Я ваша дочь, и я это знаю. Но мне не нужно, чтобы меня воспитывали заново. Мне не нужен этикет, корона и кандидаты в мужья. Я уже выросла. Я — шериф. Этого достаточно. Снежка смотрела на неё молча. В её глазах отражались чувства, которые Эмма не могла точно разобрать — боль? разочарование? или просто грусть? Эмма отвела взгляд. И почти шепнула: — Прости меня… Мэри Маргарет. Это прозвучало как выстрел. Снежка вздрогнула. Но не возразила. — Всё нормально, — тихо сказала она. — Я понимаю. Эмма кивнула, не доверяя себе сказать что-то ещё. Медленно направилась к двери. — Я заберу Генри завтра, хорошо? — Конечно, — отозвалась Снежка, почти не слышно.

***

Дверь с тихим щелчком захлопнулась за спиной Эммы — чуть громче, чем требовалось. Она скинула куртку на крючок, даже не пытаясь повесить её аккуратно, и с усталым вздохом направилась вглубь дома. Из кухни вышла Реджина, вытирая руки полотенцем. Она сразу настороженно посмотрела на Эмму, как будто почувствовала напряжение ещё до слов. — Тебя будто подменили, — сказала она, подойдя ближе. В её голосе не было осуждения, только внимательность. — Что-то случилось? — Ничего особенного, — отозвалась Эмма глухо, проходя мимо на кухню. — Просто всё достало. — Я рискну предположить: родители? Эмма усмехнулась, открывая шкаф и доставая стакан. — Бинго. Реджина подошла ближе и, скрестив руки, облокотилась на стол напротив, не сводя с неё взгляда. — Расскажешь? Эмма наполнила стакан водой, сделала глоток и поставила его на стол с тихим стуком. Некоторое время она просто стояла, уставившись в раковину, а затем, не оборачиваясь, заговорила: — Они правда стараются. Пытаются быть ближе. Говорят о традициях, ужинах, родословных, этикете… Всё это звучит правильно, как будто из учебника по «идеальной королевской семье», но я в этом всём чужая. Я не из их мира. Я не росла в замке. И платье для меня — не форма существования. А ещё им обязательно нужно знать, с кем я провожу время, особенно если это ты. Стоит мне быть рядом с тобой — и сразу начинается: подозрения, сомнения, осторожные взгляды. Реджина опустила глаза, но не сказала ни слова. — Конечно, — тихо сказала она спустя мгновение. — Всё как всегда. Я же для них злодейка. — Нет, — сразу же возразила Эмма и развернулась к ней. — Вот как раз нет. Мы не живем в мире где есть только полностью плохие или хорошие люди. Я не идеальна тоже. Меня уже достали разговоры о том какая ты ужасная и как прекрасно то что я всех спасла. Реджина подняла на неё взгляд, и в нём было что-то очень личное: лёгкая грусть, смешанная с теплом и тихой благодарностью. — Ты действительно спасла всех, — сказала она мягко, почти шепотом. — Только не ты, — выдохнула Эмма, закатывая глаза, но без раздражения. — Мне хватает напоминаний о героизме от родителей. Хотя бы ты не начинай. На губах Реджины появилась тень улыбки, но она не отступила, только подошла ближе. — Нет, Эмма. Ты спасла и меня тоже. Я помню, как боялась тебя сначала. Потому что ты была честной, прямой… и потому что сразу видела меня насквозь. Эмма на секунду замерла, удивлённо всматриваясь в неё. — А теперь? Реджина сделала шаг вперёд, её голос стал ниже, мягче: — А теперь… я не хочу, чтобы ты была где-то ещё. Особенно сегодня. Она медленно коснулась её плеча, провела ладонью вниз по руке, оставляя после себя ощущение тепла и чего-то большего, чем просто прикосновение. Эмма задержала дыхание, как будто боялась разрушить хрупкость момента. — Ты флиртуешь? — прошептала она, на губах появилась лёгкая, почти детская улыбка. — Я? — Реджина наклонилась ближе, и их лица оказались на расстоянии дыхания. — Ни в коем случае. Я всего лишь благодарная гражданка, выражающая признательность своему спасителю. — Признательность? — Эмма с трудом сдержала смешок, особенно когда ладонь Реджины поднялась чуть выше по её руке. — У вас, мэм, очень… своеобразные методы благодарности. — Только для избранных, — прошептала Реджина. Затем она чуть отстранилась, но взгляд оставался тем же — прямым, тёплым и немного опасным. Реджина отступала назад медленно, будто следуя невидимому сценарию, и с каждой секундой её улыбка становилась всё хищнее. Она не сводила глаз с Эммы — и та не отрывала взгляда в ответ. Взгляд Эммы скользил по каждому движению, по каждой линии тела, словно изучая карту желания. Это было уже не просто притяжение — это была охота, где жертва шла за охотницей добровольно. И ей это нравилось. — Ты была такой злой, когда вернулась, — тихо проговорила Реджина, делая ещё один шаг назад. — Такая напряжённая, раздражённая… Тебе срочно нужно расслабиться. Она остановилась, почти касаясь столешницы спиной, и медленно потянулась к поясу на своём халате. Эмма затаила дыхание. Пальцы Реджины двигались лениво, с намерением. Ткань послушно разошлась, обнажая тонкую полосу кожи. В её взгляде, в каждом жесте звучало только одно: «Смотри только на меня». — Все эти платья, манеры, традиции… — голос Реджины был игривым. — Ты уверена, что это совсем не твоё? Или, может быть… — она склонила голову набок и позволила халату соскользнуть с плеч, обнажив тонкое изумрудное кружево, — ты просто ещё не распробовала? Эмма глухо выдохнула и сделала шаг вперёд. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно, — прошептала Реджина, проводя пальцем по внутренней стороне бедра. Она села на край стола, халат окончательно разъехался, обнажая её полностью. Она смотрела на Эмму открыто, уверенно, и в этом взгляде было приглашение, в котором не осталось ни намёка на игру. Эмма сглотнула, сделала ещё один шаг. Она не могла — не хотела — отвести взгляд. Всё её существо тянулось к этой женщине, будто что-то внутри неё давно знало: здесь дом. — Ты… ты дьявольски хороша в этом, — прошептала она, чувствуя, как внутри нарастает жгучее желание. — В чём именно? — Реджина лениво провела пальцами по шее, груди, ниже — дразняще, уверенно. Эмма подошла вплотную. Её дыхание стало резким, глаза блестели, губы чуть приоткрылись. — Во всём. Боже, во всём. Реджина обвила её бёдрами, притянула ближе — и их губы слились в жадном, голодном поцелуе. Стол скрипнул под ними, но они не обратили на это внимания. В этот момент существовало только одно: руки, дыхание, дрожащие прикосновения и пульсирующее желание. Они целовались так, будто могли сгореть, если оторвутся друг от друга хотя бы на секунду. — Признай, тебе это нравится, — выдохнула Реджина, чуть отстраняясь. — Больше, чем должна, — прошептала Эмма, скользнув губами по её щеке, касаясь уха. — Признаюсь… я начинаю пересматривать своё отношение к коронам. Пальцы Реджины уверенно скользнули по бедру Эммы, по животу, затем выше, оставляя за собой огонь. Она изучала каждую линию её тела — с нежной настойчивостью, с вниманием, будто впервые касалась того, что боялась потерять. — Ты даже не представляешь, Эмма… — прошептала она сквозь поцелуи, — сколько всего захватывающего скрыто за дверями замка. Нужно только осмелиться войти. Эмма застонала, почти беззвучно. Она хотела её. Здесь. Сейчас. Пальцы Эммы скользнули по спине Реджины, прочертив путь до талии. Кожа под ладонью была горячей, чуть дрожащей. Эмма остановилась, заглянула в её глаза, лицо было совсем близко, дыхание — единым. — Ты сводишь меня с ума. — Тогда мы в равных условиях, — прошептала Реджина с улыбкой и, взяв Эмму за талию, аккуратно развернула их так, чтобы та оказалась между ней и столешницей. Эмма ухватилась за край стола, когда губы Реджины опустились к её ключице, потом — ниже. Рубашка соскользнула с плеч, за ней последовали и остальные слои. Всё — исчезло. Осталась только кожа к коже, дыхание к дыханию. Они двигались, чувствуя, предугадывая друг друга, будто их тела давно знали нужный ритм. Кухня наполнилась шепотом, вздохами, тихими стонами, глухим стуком тел о деревянную поверхность. И всё это было больше, чем просто страсть. Позже, в той же тишине, среди разбросанных вещей и сбившегося дыхания, Эмма провела пальцами по оголенной спине Реджины. Та, прижавшись к её груди, чуть улыбнулась. — Ты так смотришь на меня… — прошептала Эмма, коснувшись кожи у её шеи. — Как будто… я важна. — Потому что ты важна, — хрипло ответила Реджина, запрокидывая голову назад, открываясь без остатка. В ту ночь Эмма поняла это окончательно: никакая королевская жизнь не имела значения. Всё, что ей было нужно — это одна-единственная королева. Та, что сейчас была рядом. Её королева.