Резонанс

Рукоятка пистолета легла в руку девушки необычайно легко, словно само оружие давно мечтало встретиться с Эрикой само. Девушка пробиралась к укрытию глупых беглецов. Пятеро... Йост, тот за кем она идет, его раненый голубок, мерзкая девчонка, ее парень и его друг. Можно сказать, трое: голубок и девчонка не считаются. — Личный пистолет госпожи Юстины... Правильно ли она сделала, что отдала мне его? Пусть все с ней будет в порядке... — С жалобными нотками в голосе сказала Викман самой себе, не сводя глаз с очертания пистолета в дрожащих руках. Этот предмет легок, но знание о том, чей он, сделала его адски тяжелым. — Неужели ты боишься выстрелить? — девушка словно посмеивалась над собой же, настолько точно эта эмоция угадывалась в ее голосе. — Действительно... Чего это я? — она медленно, и сильно напрягая шею, наклонила голову вправо, устремив взгляд в темноту коридора бункера. Внезапно на периферии зрения Эрика заметила какое-то шевеление, и это словно сложило пазл и подобрало правильный ключ к нужному замку, и ее руки сами сделали нужное движение. Гром выстрела прорвал вязкую и липкую тишину подземелья, и Йере, получив касательный выстрел в бок и, на ходу, удар по голове вдогонку, покачнувшись, упал на холодный пол. Неожиданная отдача выбила пистолет из рук Эрики, и она, крепче прижавшись к пыльной кирпичной стене, сползла по ней вниз, шумно глотая воздух. Никак не получалось обуздать порыв желания оборвать чью-то жизнь. Все так мелко. Все так бессмысленно. Прекрасный цветочный сад недоступен тем, кто далек от истины, дарованной миру Симбионтами, а затем благополучно забытой. Но кто забыл? Безвольные куски плоти, именующие себя царями природы и проживающие зря за годом год. Лишь семья Юстины стояла на страже великих истин, на которых зиждется мир. Девушка подняла пистолет и, крепко схватив, перезарядила и направила в сторону корчащегося на полу парня. Пока есть силы, Глашатай несет волю своих господ. И Эрика хороший Глашатай. Верный слуга, чье сознание всегда готово действовать во имя тех, кому должно было принадлежать еще задолго до своего зарождения. Таковы правила. Но на звук выстрела в коридор вышел Томми, и следующая пуля досталась ему, поразив в плечо и сбив его с ног. Томми упал как подколенный, и Викман спокойно переступила через него. Пеухенен перестал шевелиться, и она решила не тратиться на него. Минус двое из пяти. Девчонка не считается, ей и подыхать скоро, Йост туда же, итого лишь только один Марко достойный противник. Паника, немного крови и адская скорость. Все это сплелось в тугой узел, и действо это Йост видел словно со стороны. Словно это не он вскочил на ноги и отполз в укрытие. Кажется, сознание вернулось к нему только тогда, когда Кляйн почувствовал хватку Эрики на своем горле. Она сдавила, словно тисками, явно душила или хотела попросту сломать, раздавить тонкую шею. Но только одной рукой. В другой же красовался револьвер Йере, а финн... Распростертой куклой шлепнулся на землю, подле Томми. Йост хотел закричать, но сил его хватило лишь только на ничтожный "цыплячий писк". жалкий всхлип. И он сам полетел на пол, туда, где лежал раненый Пеухенен. — Ну что, Йост Кляйн, пора. Госпожа Юстина уже заждалась тебя, — звонкий, несколько неприятный насмешливый голос заставил Йоста повернуть голову в сторону оппонентки. Нет, в руки Юстины Кляйн больше не дастся. Как и не станет выполнять какие-либо последующие приказы любого выходца из его собственной семьи. — Мне повторить еще раз? — нетерпеливо, словно брезгуя собеседником, спросила девушка, поднимая зажатый в правой руке пистолет. — Если захочешь сдрыстнуть отсюда, то не выйдет. Эта хрень размозжит пустую голову твоего хахаля только так, и никто не поможет. — Шантаж, это последнее, на что можно идти ради достижения цели, — прошипел Йост, словно из ниоткуда достав небольшой, но, несомненно, настоящий пистолет, и прицелился в сторону оппонентки. — Но если и так, то и я по твоим правилам играю. Не убью, так задержу. Брось оружие, здесь есть еще люди. Ты окружена. Повисла тишина, в которой оба, молча, стояли, наставив друг на друга оружейные дула. Кто же выстрелит первым? Эрика знает, где слабое место Йоста. Целится прямо в Томми. Да, время игр прошло. Мальчик-куколка перестал играть так, как нужно его хозяйке-Юстине, а поэтому больше в осторожности надобности нет. Дело не доведено до победного конца, однако эти парни с ним точно знают о намного больше, чем те, чью жизнь теперь можно пощадить. Но Йост также целится в оппонентку. Слабый, изможденный, избитый и дико уставший, он держится твердо. Так, как и подобает потомку его семьи. Пускай сжимает он и самый обычный старый пистолет, который ему подогнала Ла Зарра, этого хватит, чтобы учинить суету и успеть хотя бы где-то спрятаться. Призрачный шанс. И Викман знает, что он у Кляйна есть. А знает ли она, что он соврал, и Марко и Ла Зарры в бункере нет? Они медленно двигаются. Йост, боковым зрением уловив остатки развороченных железных бочек справа, тихо идет к ним, не прекращая держать Эрику на мушке. Та наступает уверенно, гордо. Она сильнее. Ей не надо прятаться: она не умрет от руки этого мальчишки, а боль будет только отрадна. Для Эрики это всего-навсего игра. Она может стать скучной в один миг, и оппонент Викман будет убит. Йост предельно напряжен. Никаких резких движений, грубых слов. Нельзя внешне показывать ярость или страх. Он спокоен, смиренен и бесчувственен. Взгляд колкий и холодный, рука уверенно сжимает рукоятку пистолета, на лице не дрогнет ни единый мускул. Движения плавные и аккуратные: каждый шаг уверенный, однако не выказывающий явного сопротивления. Это психологическое давление, точно оно. И очень сложно, находясь во власти Эрики, в данной ситуации доминирующей, не показать, что Йост уже повержен. Он старается дышать размеренно, так, словно зона комфорта им не покинута, и страх не поглотил ни грамма души. Грудная клетка словно горит изнутри, разрывается, как лелеющий нежный цветок бутон. Ему хочется вдохнуть глубже, либо делать это быстрее. Нельзя. Он не боится. Не должна. Трепет сердца, кажется, уже не эхом отдается в груди, а давно переместился в голову и стал единственным звуком, слышимым Йостом: диким грохотом в ушах. — Ну давай. Первый выстрел мой, — пускай Эрика и ухмыльнулась, в ее голосе отчетливо слышалось раздражение. Какого черта эта куколка вообще смеет тормозить своей беспомощностью саму Викман? Пуля пробила бетонный пол там, где еще секунду назад стоял Кляйн. Последний, мысленно вопя от радости, что успел спрятаться, и лихорадочно трясясь, притаился за углом остатков бочек, сжимая пистолет так, что костяшки пальцев побелели. — Почему ты не пустил в ход пистолет? — шелест шепота внутри головы Кляйна был почти неслышен в шуме эха мощного выстрела. — Она чуть тебя не завалила! Почему ты такое беспомощное бревно, человечишка?! — Спокойно, — Йост наконец-то вдохнул поглубже и тихо, насколько это было возможно, юркнул в темноту за укрытием. Он спрячется, а потом прокрадется и выберется с другой стороны. Эрике, в любом случае, здесь не пролезть: она не решится рисковать, думая, что в бункере есть кто-то еще. — Обойма пуста. В пистолете нет ни одного патрона.  — То есть... — начал было голос в голове, но Йост, резким рывком увернувшись от последующего выстрела и продвинувшись дальше, шепотом не дал ему продолжить. — Не сбивай. Твоя жизнь тоже в опасности и зависит от моей. Подселенец, или как тебя там. — Тихо. Мы в ловушке.  — Какого..?  Сначала словно дрогнула земля под ногами, потом, с каждым мгновением усиливаясь, раздался звон где-то в самом черепе, когда как будто вдали, на задворках сознания, дико грохотало. Худую фигуру парня обдало яростным порывом ветра, и у него потемнело в глазах. Ощущение полета. Звон. Растет. Опять растет. Голова треснет...  Перед глазами все пестро-пестро. Не звон, уже нет. Переходит в грохот. Словно копошится в мозге, черт побери. Полет. Куда? Куда-то в никуда. Жуткие ветреные порывы. Чей-то визг. Неприятный, писклявый такой. Может, даже и его собственный. Полет переходит в падение. Котелок не варит даже, разобьется ли он или нет. Жизнь или смерть? Или. — Что, Кляйн, спрятался от меня, да? — с ясной издевкой и злобой, скрываемой за ядовитой ухмылкой, спросила Викман, но между прочим, словно не требовала ответа, либо задала его сугубо риторически. Скоро она держала Йоста на весу, на расстоянии вытянутой руки, схватив за всклокоченные волосы. — Слабая взрывчатка и в бункере поможет. Его не обрушит, но тебя мне в руки вернет. Так и не дав оппоненту не то, что обдумать и ответить, но и лишь продохнуть, Викман разжала хватку и в ту же секунду резко и без замаха, ударила Йоста в грудь немного ниже ключиц. Опять схватила и опять ударила, только теперь коленом, в солнечное сплетение. Последующей хватки не последовало, лишь новый удар, уже по лицу, затем ловкий пинок. Йост не дастся живым. Отпинай его, разбей лицо, переломай все тело. Он уже никогда не вернется к состоянию подчинения. Для них с Юстиной он бесполезен, увы. Эрика зла. Отвлекшись на эмоции, выплескиваемые ею через избиение Йоста, она пропустила момент, когда Томми удалось прийти в себя. Его любимого человека избивали, и он не мог просто смотреть на это, как бы он ни был слаб. Томми, стиснув зубы, медленно поднялся с неровного пола. Сердце стучало не в груди, а в висках, ладони дрожали, но ненависть и страх придали ему странную и острую решимость. Он пригнулся и, почти ползком, начал двигаться вдоль стены, стараясь держаться в тени и не издавать ни звука. Бетонный обломок лежал рядом: тяжелый кусок перекошенной плиты, а его острый край казался идеальным орудием. Томми представил, как одним ударом разнесет Эрике голову, прекратит ее мерзкий смех и самое главное: положит конец тому, что она делает с Йостом. Но прежде чем он успел подкрасться вплотную, кто-то хрипло окликнул его по имени. Йере. Раненый, в крови и пыли, он еле поднялся на колени, тяжело дыша. Пуля не задела ничего жизненного важного, ему повезло. В улыбке и словах друга не было прежней задорной легкости: только твердость и паника, зажатая в голосе, Томми это отчетливо слышал. — Томми... Смотри, — прошептал финн, и в его голосе сквозила команда, несмотря на ранение. — Бункер... Рушится. Слышь? Он дергается, трясутся стыки. Нужно уходить сейчас. Томми остановился. Он посмотрел на Пеухенена: в глазах у друга искра понятной тревоги, та самая, что не обманывает. Томми обвел взглядом пространство между ними: трещины в потолке, рассыпающаяся пыль, хриплые вибрации, откуда-то сверху посыпались мелкие куски бетона. Каждая новая тихая встряска звучала как приговор. Инстинкт самосохранения подсказывал одно: бежать. Но рядом, в центре всего этого кошмара, Йост корчился под ударами Эрики, и мысль о том, чтобы оставить его, вызывала в груди такой холод, что ноги не слушались. — Я не брошу его, — выдавил Томми, и слова прозвучали как клятва. — Ни за что. Я люблю его. Ты же понимаешь, дружище. Йере посмотрел на него резко, но без упрека. Он сделал движение вперед, словно даже опираясь не на предметы, а на боль, и положил руку на плечо Томми так, как это делают лишь только близкие друзья. — Ты его любишь, — сказал финн тихо, и почти ласково. — Но слушай меня: бегство это не предательство. Если мы все умрем здесь, это будет ничто. Ты нужен Йосту живым. Он сильнее, чем сейчас кажется. Я видел, как он поднимается каждый раз. Поверь мне. Я верю в него. Он справится. Слова Йере ни к чему не принуждали: они были как ласковое прикосновение, как голос здравого смысла посреди безумия. Томми смотрел на дерущихся: на Йоста, запятнанного кровью и пылью, на Эрику, чьи удары несли в себе хищную ярость. Он видел, как Йост принимал удар за удар, но не совсем сдавался. И что-то в Кляйне дрогнуло: усталость исчезла, на смену пришел неожиданный, но решительный огонь, словно кто-то внутри сказал, что еще не все потеряно. В этот самый момент, когда Томми собирался рвануться вперед, Йост словно встряхнулся. В глазах парня вспыхнул иной огонь: не испуганный и не рвущийся от боли, а спокойный и собранный. Он перестал корчиться и защищаться беспомощно; его движения стали ровнее, расчетливее. Он поймал Эрику за руку, словно нашел опору, и резко, с рывком, использовал ее силу против нее самой: подставил корпус, поддался так, что ее агрессивный выпад потерял баланс. Удар Эрики прошел мимо, она споткнулась на куске бетона, Йост одним рывком вырвался к ней в упор и, собрав волю, отплатил серией точных ударов, несложных, но болезненных, направленных в уязвимые места. Его глаза были пустыми от боли, но в них читалась решимость, и вот уже наравне он встретился с ней в поединке. Томми увидел это и почувствовал, как правая рука сама разжала кулак вокруг бетонной плиты. Но Йере сжимал его плечо крепко, еще сильнее, и опять прошептал: — Он справится. Ты нужен и нам. Мне, Марко. Нам еще многое предстоит сделать, чтобы все не сломалось окончательно. В груди Томми рвануло: сомнение, страх и любовь переплелись. Он сделал шаг назад, не отступая из трусости, а потому что верил слову друга и внезапно увидел в Йосте не беззащитного мальчишку, а бойца, который может сражаться. Над ними раздался новый грубый треск. Пыль хлынула, мелкие осколки полетели вниз. — Ты прав, — почти шепотом произнес Томми, согласно и с болью одновременно. — Идем. Йере кивнул, едва улыбнувшись сквозь кровь, и они вместе стали идти к выходу, держа путь так, чтобы не терять из глаз Йоста. В безумном свете спасительного бегства, в стенах рушащегося бункера, бой продолжался: словно испытание, в котором каждый должен был найти в себе силу остаться живым. Йере держался за Томми, словно он мог исчезнуть, и ему была нужна опора. Пыль вторгалась в носоглотку, каждый вдох давался с трудом. Над головами все чаще раздавался треск. Они продвигались, перебираясь через трещины и обломки, и покачиваясь от тревожных вибраций в полу. Выход уже был совсем близко: лестница вверх и металлическая дверь, прогнутая, но она она еще держалась на петлях, и в ней была узкая щель, через которую пробивался воздух и свет. Эрика не закрыла люк сверху. Внезапно в дверной проем, куда вела лестница, ворвался чей-то силуэт и голос. Он был грубый, знакомый и полный отчаяния и решимости одновременно. — Томми! Йере! — крикнул Марко, и в его словах слышалась надежда, которая била в голову сильнее любых ударов. Он был словно призрак в пятне тусклого света: ссадина на лице, порванная куртка, весь в пыли. Он кинулся к ним, схватил обоих как мог и потащил наружу, словно боялся, что бункер в любой момент обрушится полностью. Они вывалились на обломки бетонной площадки. Близость свежего воздуха обжигала легкие, и это было лучше, чем теснота подземелья. Томми на мгновение просто сел на бетонный пол, его ладони бессильно дрожали. Он повернул голову вниз, в зияющий провал бункера, и увидел свернувшуюся фигуру: Эрика лежала навзничь, без движения, а рядом пустота, и ни намека на то, что где-то там должен был быть Йост. В голове Томми пронесся вал кадров: ее нападение, их борьба, затем это... Томми почувствовал, как по венам хлынул лед: все кончено. Его сердце его сжалось: он хотел рвануть вниз, но Марко сдержал его рукой. — Марко, почему ты один? — слабо прошептал Йере. — Где Фатима? Марко, часто дыша, отвернулся, посмотрел в сторону открытого люка и крепко сжал челюсти. Он слышан взрыв там, на базе, и все понял. Сердце стучало слишком громко, подумалось: нельзя показывать слабость. Он пытался решить, с чего начать: рассказать ли правду, признаться ли в том, что слышал взрыв и знал, как все могло закончиться. Ему было тяжело говорить, чтобы голос не дрожал, но он ответил ровно и твердо, хотя слова давались ему тяжело: — Она в порядке, ждет нас там на базе. Он и Йере обменялись взглядами. В глазах финна промелькнула надежда, которая с трудом цеплялась за последнюю спасительную нить. "Вдруг действительно..." — подумал и Марко, но правда сидела в груди, как камень. Он прикусил губу, боясь, что окажется не в силах больше удерживать ложь. В его голове появилось презрение к самому себе, но он все равно боялся окончательно разрушить мир надежд. Когда Марко подсадил обоих парней, чтобы они выбрались наружу окончательно, минуя люк, снизу донесся глухой хрип и слабый стон. Все трое замерли. Сначала это было как эхо, но звук повторился: кто-то приближался. Из-под обломков, с окровавленным лицом, поднялся Йост. Он был избитым и изможденным, но глаза его были живые, уставшие, но полные решимости. Марко машинально помог выбраться наверх и ему и полез следом. Томми не сдержал выкрика: "Йост!" — и бросился к Кляйну, падая на одно колено, когда он сам сел на траву. Йост улыбнулся криво, с трудом. Он прошептал, и его голос дрожал на каждом слове: — Она... Она пыталась. Но я... Я смог... Йост рассказал коротко, с хрипами и кашлем: как ему удалось напрячь силы, как он отбился от Эрики и как обрушение почти поглотило их обоих. Он не стал говорить о том, что видел в ее глазах в последний момент: отчаянное желание жить и безумие, словно даже ни этом Викман не была готова отступиться, как будто приказы были ей важнее своей собственной жизни. Они остались вчетвером, израненные, но живые. Над головой небо горело болезненно красным рассветом, и в воздухе можно было уловить запах скорого дождя. Томми схватил Йоста за плечи и притянул к себе в жестком, но теплом объятии. — Прости меня... — прошептал он, его голос трясся. — Я чертов трус. Йост сначала крепко зажмурился, а потом выдохнул и обнял Томми в ответ. — Я люблю тебя, — произнес он тихо и удивительно мягко. — И я не злюсь. Ты был ранен, как и Йере, вам нужна была помощь. Вы все сделали правильно. Я же справился. Томми тихо и впервые в жизни зарыдал и прижал голову к груди Йоста, словно хотел убедиться, что тот действительно жив. Кляйн погладил его спину, удерживая, пока дрожь в теле Томми не утихла, в этом простом обмене теплом между ними было что-то исцеляющее. Марко и Йере наблюдали за ними, и слова стали лишними. Йере, обычно сдержанный, опустил руку на плечо Марко; тот на секунду взглянул на финна, в глазах каждого из них читалось общее облегчение. Они почти одновременно тоже обняли друг друга: сначала осторожно, затем крепче, как люди, пережившие предел страха и наконец позволившие себе отпустить напряжение. У всех из них было мало времени для горьких упреков, и они просто позволяли себе быть живыми. Йере молча слушал, как утихали всхлипы Томми, и наблюдал за тем, как двое воссоединяются, а его лицо постепенно становилось каменным. Он глубоко вздохнул, его глаза на мгновение помутнели, но голос сохранил холодную ровность. — Знаешь, дружище, — сказал он Марко, вытирая рукой грязь с щеки. — Тепеть мне уже все равно, где Фатима и что с ней. Пуришич окинул его взглядом, в котором читалась усталость и сомнение. Он хотел что-то возразить, попытаться как-то спасти уже непоправимую ситуацию, но Пеухенен продолжил, не делая пауз: — Она слишком долго водила меня за нос, манипулировала жалостью, заставляла переживать за нее, словно я был ее мальчиком на побегушках. Если она вдруг погибла... — он на секунду замолчал, и в его голосе прозвучала тягучая горечь. — То собаке собачья смерть. Пусть сама столкнется с тем, что сделала. Марко почувствовал, как в груди у него защемило; слова финна были слишком резкими, но честными. Он искал оправдание, хотел защитить Ла Зарру хотя бы сейчас, когда ее, вероятно, уже не было в живых, но увидел в Йере не только злость: в нем и его тоне лежала усталость от манипуляций, от постоянного ощущения, что чья‑то судьба висит на его совести. — Может быть, — ответил Марко тихо. — Но я бы все равно хотел для нее лучшего конца. Хоть какого‑то. Даже если это горько. Йере фыркнул, но в его взгляде промелькнуло уважение к настойчивости друга. — Хрен с ней, — сказал он коротко. — Мы живы. И это главное. Они оба посмотрели на рассвет, который красил небо кровавым светом. Где‑то далеко громко раскатился гром. Далеко от них, на базе, в развороченном от взрыва кабинете покойной Юстины, тело Ла Зарры еще не успело остыть, когда внутри него что‑то дернулось. Сначала это было почти незаметно: легкое сокращение мышц, словно что-то пыталось пробиться сквозь ткани организма. Потом из носа потекла не кровь, но нечто другое, теплое и странно яркое: светящаяся, огненно‑апельсиновая жидкость, в которой переплетались белые нити, как тончайшие жилы. Жидкость стекала по подбородку и собиралась на полу, где превращалась в лужицу, из которой медленно начала подниматься фигура. Существо сперва походило на тень Ла Зарры: те же черты лица, тот же изгиб плеч, то же телосложение. Но при ближайшем рассмотрении было видно, что оно не из плоти. Его кожа, если можно так назвать поверхность существа, переливалась, состояла из огненной полужидкой субстанции и светящихся нитей, белых и багровых, переплетающихся в странный узор. Глаза были пустыми, но в них пульсировал маленький огонек, похожий на уцелевшее ядро сознания. Существо наклонилось над телом, его руки провели по лицу, словно ища подсказку, и в одну секунду от прикосновения родились воспоминания о боли, страхе и бесконечной усталости. Симбионт повернулся и посмотрел в окно, где разливался кровавый рассвет. Внутри субстанции, из которой он состоял, наметилась цель, привязанная к последним мыслям и эмоциям, словно к коду. Ла Зарра отдавала свою жизнь не просто ради мести: она хотела, чтобы кто‑то выжил, чтобы ее мучения имели смысл. Симбионт впитал последнюю волю и теперь, словно дитя своего создателя, жаждал выполнить ее. Существо было рождено из боли и сострадания одновременно: жестокое в исполнении бескомпромиссной миссии. Симбионт поднялся во весь рост и направился в путь. Смерть не делает выборов по‑человечески. Симбионт был амбивалентен, и его действия могли принести как спасение, так и новую беду. Он двинулся прочь из кабинета, оставляя за собой след из светящейся жидкости и тонких белых и алых нитей, которые постепенно иссыхали на воздухе. Существо шло к тем, кто думал, что мог решить чужую судьбу одним коротким приговором. Правда ли: собаке собачья смерть?