Короче я его украл

Завтра, хоть я и обещал Павлику, я, конечно же, не уехал. Потому что дорогу развезло, что было совсем неудивительно после такого-то ливня. За грибами мы тоже не пошли. Пашка настолько не хотел месить грязь, что даже не сбежал на свои одинокие гулянки. Героически сходил до ручья за водой и потом матерился тихо себе под нос, скидывая на крылечке резиновые сапоги, которые по самое голенище были в мокрой грязи. Найти в этом киселе сухой хворост было тем более гиблым делом, но Паша за те дни, что меня избегал успел натаскать с запасом. Хоть не зря по лесу шароёбился. Поэтому весь день мы опять провели под одной крышей. Ну почти. На крыше. Я решил заняться её починкой, а Пашке пришлось мне помогать: страховать, подавать инструменты, разговаривать. Почти весь день мы проработали вместе. Было здорово. Почти как в детстве, когда я помогал деду. Пашка даже рассказывал, что когда-то давно тоже помогал отцу чинить его «москвича». И как отец постоянно орал на него, что он подаёт не тот инструмент, светит не туда, стоит не там. — У моего деда тоже такое бывало, — вспомнил я. — Но это он больше на себя злился, когда у него не получалось. Мой папаша меня к своей колымаге вообще не подпускал. Я один раз чота не так ему там подкрутил, ну и… заработал себе репутацию рукожопа на всю жизнь. — Но крышу у тебя хорошо получается чинить, — похвалил меня Пашка и даже полуулыбнулся как Джоконда. Я поплыл и выпустил молоток. Хорошо, что Пашка успел отскочить, после чего снова показался из-под крыши. — Он тебе ещё нужен? Подкинуть? — Лучше через чердак. К вечеру мы были уставшие, как сволочи. Я — точно, а Пашка нашёл в себе силы согреть воды и растопить баню, чтобы помыться. И потом весь вечер до темна играл на гитаре и пел Цоя своего. Целый настоящий концерт мне устроил. — А чего ты в политехе гитару никогда не приносил? — спросил я потом, когда Пашка совсем охрип и укладывался спать. — Или это просто меня никуда не звали? — Гитаре меня… — начал Паша, сбился и начал по новой. — Я учился гитаре уже после вуза, когда на работу устроился. Для души. Всегда мечтал, но всё время на учёбу уходило. Да и родители были против. Я выключил керосинку и тоже забрался в спальник. День был хороший. Наверное, лучший за эти… года. Единственное, что до сих пор не давало мне покоя, Паша постоянно украдкой на меня поглядывал. Напрямую никогда не смотрел, но когда думал, что я не замечаю, прям пожирал взглядом. Чего он так скромничал? Я вот его в открытую всё время разглядывал и не видел в этом ничего зазорного. Может, он думал, что опять спровоцирует меня этим? Хрен его знает. Это были его загоны, а из-за чего, я не спрашивал, потому что он бы всё равно не ответил. *** И в следующее завтра тоже не получилось уехать. Да, было уже посуше, но как-то не хотелось увязнуть в какой-нибудь луже и я решил поберечь своего железного коня. Павлик с утра тоже никуда не пошёл. Ходил с умным видом, составлял список продуктов, которые имелись, и чего к ним надо было докупить. Бормотал себе под нос, как домовёнок из мультика. — Макароны… осталось полпачки. Нужно килограмма два. Картошка… ещё много. Одного мешка хватит. Гречка закончилась вся, — потом вдруг повернулся ко мне полубоком и спросил: — А можешь хотя бы одну коробку чокопаев купить? — Да как нехуй делать. Могу хоть целый багажник привезти, — расщедрился я. — Не надо целый багажник. Когда чего-то вкусного слишком много, оно перестаёт быть вкусным, — глубокомысленно изрёк он и продолжил свой учёт. Вообще в прошлый раз я привозил всякого вкусного, но ничего из этого мы так и не съели. Почему-то здесь на природе совершенно не хотелось ни чипсов, ни солёной рыбки, ни даже пивка. Так оно и лежало в шкафу. И наверное пролежит ещё до второго пришествия. Пашка уже закончил с ревизией, своим списком продуктов угольком исписал половину книжки и вернул мне. Я пролистал. Запасы жратвы и правда закончились быстрее, чем я рассчитывал. Наверное из-за бобика, которого я продолжал подкармливать. Еды привозил на двоих, а ели мы втроём. — Вот. Тут всё, что закончилось. Только слишком часто не листай, — предупредил он. — А то уголь размажется и будет ничего не разобрать. — Добро, — кивнул я. — Только я завтра поеду. Земля ещё сырая совсем. — Значит завтра, — равнодушно отозвался он и тяжко вздохнул. Я сделал вид, что не заметил этого. — Паш, а может, за грибами всё-таки сходим, а? — предложил я вместо этого. — Нажарим вечером, м? Тут должно море боровиков нарости. Как после дождя. Пошли, а? Я особо ни на что не надеялся, когда уговаривал. Если бы Пашка отказался, то всё равно бы пошёл, только один. Жареные грибочки были моей слабостью. Но Паша неожиданно согласился. Как всегда перед выходом мощно побрызгался пшикалкой от комарья, аж в глазах защипало. Мы взяли по ведру, ножу и пошли. — Только я не отличаю съедобные грибы от несъедобных, — предупредил он. — А что если мы отравимся? — Ничо, я отличаю. Берём только белых и лисичек. Я тебе покажу, как они выглядят, — бодро пообещал я. Грибы отчего-то долго не попадались. Хотя даже у домика я видел россыпи сыроежек. Только не любил их. Иногда встречались мухоморы и опята, но опятам я тоже не доверял. Было дело, травился. Мы подобрали длинные палки и ворошили подлесок. — Может сейчас не сезон? — предположил Паша. — Да не… Просто места знать надо. Паша вдруг охнул. Перед нами снова оказался давешний пёс. Чёрно-белый с треугольными ушами и слишком умным взглядом. Я достал из-за пазухи бутерброд с последней докторской и поманил к себе. — А кто это у нас такой красивый? Такой хороший мальчик. А смотри что у меня есть? — преувеличенно ласково и бодро обратился я к нему, помахивая бутербродом. — Бутер хочешь? А? С колбаской? Такой вкусный! А как пахнет! Пес голодно облизнулся, вильнул хвостом и уже радостно шёл ведомый колбасным духом, но Паша махнул в его сторону ведром и он тут же убежал. — Ну и нахуя ты его спугнул? — Я боюсь собак, — стыдливо признался Паша и опять сделался запуганным. Если честно, мне уже начинало казаться, что он притворяется. Типа, чтобы я ему подзатыльник не отвесил или типа того. Манипулировал. — В детстве что-ли покусала? — Нет, но напугала, — неохотно объяснил он. — Очень большая была. — Из-за угла что ли выскочила со страшной рожей? Паша обиженно отвернулся. — Да ладно. Ну напугала и напугала… — А это что за гриб? — спросил вдруг он, указывая посохом в сторону от тропинки, где мы шли. — Боровик!!! — обрадовался я. Гриб был здоровенный, как из сказок и насквозь червивый. Зато рядом нашлось несколько поменьше целеньких. Набралось сразу полведра, но я решил пойти по следу дальше. Где один, там и другой. Пока я активно грибничал, Пашка таращился куда-то в землю, где совершенно точно не торчало ни одного грибочка, и хмурится, как над великим уравнением. — Ты чего там завис? — Да тут… Это… А ты точно уверен, что здесь, не водятся никакие звери? — Век воли не видать, — поржал я. — А это тогда чьи следы? Я подошёл. Перед Пашей в грязной луже и правда вполне чётко читалось несколько отпечатков лап, и не одной зверушки, а как минимум трёх — коровий, волчий и медвежий. И человечий, босой. Они шли друг за другом, как будто это существо шло на всех этих ногах. Ну или друг за другом. Но это ж было невозможно. — Сам нарисовал? — Очень смешно, — обиделся Пашка. — Как бы я это сделал? — Ну типа так. Я вжал в сырой мох ребро сложенной в кулак ладони, а потом сверху вдавил ещё три пальца. Получилась крохотная пяточка. Как будто прошёл домовёнок. — Ну вот типа того. — Это вообще не тоже самое, — возмутился он. — Чем можно отпечаток копыта сделать? Или когтей? — Не знаю, — отмахнулся я. — Но выглядит, как чей-то прикол. Может грибники развлекались. — Тут ходят грибники? Я пожал плечами. — Они везде ходят. Ты же встречал тут бабку с черникой. Паша всё хмурился и задумчиво тёр подбородку, разглядывая эти следы. — Пошли, — хлопнул я его по плечу. — Осталось полведра добрать и можно домой идти. — Но если это грибники, неужели они бы тут оставили все эти грибы? — вполне логично рассуждал он. Никак не унимался с этими следами. — Может, и оставили. Набрали уже полные корзины, ну и чтоб дураков отвадить наследили тут, — предположил я. — Ты правда так думаешь? — как будто даже с жалостью спросил Паша. Нет, я правда так не думал. Если бы не Пашка, я бы эти следы вообще не заметил, смёл бы все грибочки и дальше пошёл. — Нет, Паш, но зверьё тут не водится, тем более медведи. Откуда? Этот лес со всех сторон отрезан трассами и всякими заводами… — Если это не животные и не грибники, то кто? — В душе не ебу, — бросил я и пошёл дальше. — Ты же давно здесь не бывал, — продолжал рассуждать Пашка, бредя за мной. — Может, за это время какие-то звери могли вернуться. Медведи… каждый год в новостях показывают репортажи, как на трассы выходят медведи и лоси. Водители их подкармливают и снимают. Тут же полно еды для животных. Грибы, ягоды, жёлуди всякие… Может, завелись всё-таки? — Чо ты до меня доебался с этими животными? Как будто я тут, сука, начальник леса! — снова вспылил я, потому что Паша вот так же едко, как он это умел, опять докапывался со всякой хуйнёй. Я резко развернулся к нему и заорал: — Я не знаю! Я сюда приезжаю только трупы закапывать и в такую глухомань не суюсь! Потому что оно мне нахуй не надо! Может тут, сука, чупакабра завелась уже! Ходи оглядывайся теперь! Паша сначала отшатнулся от меня, съёжился весь, но каким-то чудом себя переборол и топнул ножкой. — Я и так хожу оглядываюсь постоянно! — всплеснул он руками, показывая на какую-то ёлку, как будто она и была чупакаброй. — Ты мне всё время врёшь, что здесь никто не водится, а я везде вижу доказательства, что это не так! Я даже слегка охренел от его напора. Сам же хотел, чтобы он со мной спорил, ну вот, получай. — Хорошо, ладно, — я вдохнул и выдохнул, чтобы снова не начать орать. — Может и завелись. А может… Я вдруг вспомнил одну штуку, которая могла, если не объяснить все эти странности, то хотя бы отвлечь Пашку. — Слушай, Паш, а ты веришь там… в барабашек, кикимор… лешего? — Нет, конечно! — всплеснул он руками, чуть не расплескав из ведра грибы. — У тебя сначала чупакабра, теперь леший! Может сразу инопланетяне? — Значит, не веришь. — Не верю. — Ну тогда эти следы оставила наука. Паша моргнул и смешно изогнул брови в полном непонимании. А это был один из последних смешных мемесов, что мне попадались в ленте. Жаль, что он не оценил. — Да просто… — я не стал объяснять шутку. Я сам не любил, когда мне разжёвывали анекдоты. Если я не понял юмора, значит мне такое не смешно. — Мой дед верил в лешаков всяких. Я ж тебе говорил, он егерем был. Когда долго один в глухомани сычуешь, начинаешь во всякое такое верить. Вот и дед говорил, что у леса есть типа свой хозяин, к которому надо с уважением. Деревья там без нужды не рубить, зверьё без остановки не стрелять. Он даже идола ему вырубил. Хочешь покажу? — Он что, где-то рядом? — оживился Пашка. — Ну да, — кивнул я, радуясь, что уловка удалась. — Только я плохо помню, где он. Надо поискать. Поискать пришлось немало. В детстве деревья казались больше, многие повалились, наросли новые. Всё переменилось, осталось только смутное ощущение направления и чувства, куда идти. И на этом чувстве я вёл за собой Пашку. — А мы не заблудимся? — уже начал переживать он, потому что мы и правда забрели уже далековато от домика и даже от тех странных следов. Зато добрали второе ведро грибов. Могло статься, идол давно сгнил и превратился в труху. Или православные грибники сожгли. Кто его знает. — А ты сам как в лесу ещё ни разу не заблудился? — хмыкнул я. — Я себе пометки оставляю. — Это какие? Я чот ничего такого не видел. — Не скажу. — Ладно уж. Храни свои секреты. Мы уже два раза прошли мимо одной и той же ёлки. Я уже внутренне начинал паниковать, что мы не просто уже не найдём этого идола, а заблудились тут нахуй, но продолжал сохранять невозмутимость. Нашёл этого истукана не я, а Пашка, когда мы в третий раз проходили мимо этой проклятой ёлки, он вдруг застыл, как самый внимательный суслик и разинул рот. А следом и я увидел среди ветвей эту чёрную оскаленную рожу с вытаращенными глазами. Такой же страшный, как в детстве. Идол остался не тронут. Не сгнил, потому что дед пропитал его отработанным машинным маслом. Только потрескался и зарос вьюнами. Я подошёл к нему, раздвинул ветки и оборвал с него плети травы. Высотой он был больше двух метров. Никаких узоров на нем не было, только харя грубо вырубленная топором с длинной бородищей, да пеньки сучков и все. — Охуеть, — не сдержался Паша, чем искренне насмешил меня. Он оказывается и так умел выражаться. — Понравился? — я встал рядом с этим идолом, обнимая как другана, будто сам сделал и это типа была презентация. — Он как будто древний. Доисторический. Удивительно. Пашка был под таким впечатлением, что не сводил с истукана глаз, даже очки напялил, всё водил башкой и разглядывал каждую трещинку. — Ну, ему лет пятьдесят. Ну может, шестьдесят… Не такой уж и древний, — я похлопал по сухому стволу. — Просто в лесу стоит. Ещё столько же постоит и морду ему совсем сотрёт. И не поймёшь, чо это за столб ваще… Может самому его выкорчевать да увезти куда-нибудь? Как думаешь? Квартиру мою проебали, так хоть какое-то наследства от родни мне останется. Паша всё смотрел на божка с каким-то странным благоговением. Подходил всё ближе и уже руку начал поднимать, чтобы дотронуться. — Ты ещё губы ему мёдом намажь, — подстебнул я. Паша вздрогнул и отвернулся, снял очки и стал тереть глаза. — Пошли, — хлопнул я его по плечу. — Нам ещё эти два ведра перечистить надо. Странно, но на пути обратно мы больше не плутали кругами. Сразу вышли на знакомые места, где собирали грибы и Пашка уже уверенно обогнал меня и ушёл немного подальше. Прижало его что ли. Я не торопился и наверное поэтому заметил это ведро. Здоровое, красное, с которым та самая бабка собирала чернику. Странно, что Пашка его не заметил. Я подошёл ближе и застыл похлеще Павлика. Ведро лежало опрокинутое, наполненное непонятным сором. А рядом в густых зарослях черники лежала бабка. И судя по телу, давно лежала. Серая сморщенная кожа облепила череп с раззявленным ртом полным золотых коронок. В пустых глазницах проросли веточки черники и на ветерке новыми глазами покачивались ягоды, которыми она и после кончины смотрела на меня с укором. Я привык видеть трупы, так уж сложилось. В самых разных ситуациях, но чаще ночью. А сейчас ярко светило солнышко, бабочки летали, птички какие-то чирикали, как в сказке. И среди ягоды лежал, сука, труп. Откуда она здесь взялась? Я же тоже здесь ягоду собирал и ничего такого не замечал. Я попытался вспомнить, когда мы её видели… Живой? В первый раз это было ещё до ливня. Во второй раз она приходила в дождь, позавчера получается, но выглядела она, будто пролежала тут… не меньше года. Тело усохло. Скрюченные пальцы будто сухие веточки сжимали древко второго ведра. Одежда на ней была почти как новая, только запылившаяся слегка. Даже платочек, из которого торчали седые космы не выгорел. Может просто похожая бабка? Тоже в камуфляже, в цветастом платочке и калошах, тоже с такими же вёдрами. Тоже с кнопочным телефоном на шнурке. С таким же треснутым экраном. — Слава? — позвал Паша, выглядывая из-за кустов с края поляны. — Ты идёшь? — Да, иду. Я обошёл тело и побрёл к Павлику. Он не спросил меня, почему я там стоял и на что смотрел, хотя ясное дело, всё видел. А ещё я понял, что он тоже должен был проходить мимо этого тела. Он спешил впереди меня. Если не бабку, то её вёдра невозможно было не заметить. А он прошёл мимо. Это поэтому он так торопился? Думал, что это я её? Пока шли до дома, я всё думал. Будто меня сам Павлик покусал. Что случилось с этой бабкой? Я точно её не трогал. Я даже не подходил к ней, чтобы лицом не светить. Не Пашка же её… того этого. Может поэтому он про этих медведей так упорно расспрашивал? Вполне. Но звери тут были точно не причём. Они бы её как минимум обглодали, а она лежала целёхонькая. Бабку мог хватить удар или инсульт, или ещё что. У стариков обычно имелись целые букеты всевозможных болячек, из-за которых они могли внезапно помереть. Уж мне ли не знать. Сколько таких инфарктов я сам подстраивал, чтобы замести следы. Вот и наша, бежала на свой автобус, и не добежала. А то, что она так быстро усопла? Ну, экология нынче такая. Жрём всякую гадость, пьём ржавую воду. Вот и… разлагаемся на плесень и липовый мёд. Объяснение выглядело криво, но на какое-то время я себя успокоил. Дома мы с Пашкой занимались грибами, как будто ничего не случилось. Я больше не думал про этот трупешник. Сосредоточился на грибах. Осматривал каждый, потому что Паша нудел, что мы обязательно ими потравимся и помрём тут. Самому не хотелось как-то заканчивать жизнь вот так. Ещё пара трупов и какие-нибудь следователи, если сюда конечно заберуться, голову сломают, выясняя чо тут произошло. Я уже собирался пожарить грибы, когда Пашка вдруг спросил: — Ты тоже её видел? — Кого? — на всякий случай уточнил я. — Старушку. — Ага. Видел, — кивнул я. — И что ты об этом думаешь? — помолчав, осторожно спросил он. — Думаю, похоронить её надо. — Только яму будешь копать сам. Грибы пришлось отложить. Я взял из машины лопату и мы пошли назад. — Где ты собрался её хоронить? — спросил Паша. — Да прямо там, на полянке. — Думаешь, это будет правильно? — Паш, она там уже столько времени лежала… — Сколько? — Не знаю, — быстро ответил я, потому что если бы начал рассуждать, Пашка бы опять доебался до мелочей и я бы опять на него выбесился. — Мы даже имени её не знаем. — Значит, просто закопаем и всё? — Ну, можешь надгробие ей соорудить какое-нибудь. Мы пришли и сразу замолчали. Она всё так же лежала на полянке, хотя я бы не удивился, если бы куда-нибудь пропала или сменила позу. Я расчистил лопатой кустики черники и стал копать. Паша не подходил ближе, слонялся по окраине полянки и только поглядывал издалека, проверял, когда я докопаю. Солнышко светило уже не так ярко, но стоял жаркий день. Я весь вспотел и уже ничерта не видел от заливающего глаза пота. Наконец могилка была готова. Я подхватил останки за плечи и попытался переложить, но даже не смог оторвать от земли. Старушка как будто корни пустила. — Паш! — крикнул я. — Иди сюда! — Зачем? — Поможешь. Она тяжёлая. — А сам не можешь? — Нет, Паш, не могу. — Я её боюсь. — Чо её боятся? Она мёртвая. — А пару дней назад чай с нами пила, как живая. — Ну пила! Не с бензопилой же за нами гонялась. Нормальная спокойная бабулька. Иди, давай, её закопать осталось, а то так и будет на чай приходить. Она даже не воняет уже. Сухая вся. Как печенька. — Фу. Паша скорчил рожицу в крайней степени отвращения и подошёл. Увидев бабку, скуксился ещё больше и отвёл взгляд. — За ноги её бери, — скомандовал я и когда Пашка взялся за галоши, велел: — Поднимаем на счёт три. Раз-два-три! Мы с треском её подняли. Из земли за ней тянулись длинные спутанные корни с кусками земли. Как только мы переложили её в яму, Пашка отскочил, брезгливо отряхивая руки. Я собрался её закапывать, но Пашка вдруг подскочил к могилке и сорвал с тела телефон. — Нафига он тебе? Сломанный же. — Это не мне. Сейчас… Пашка убежал на край полянки, а вернулся волоча за собой скрученный из двух веток крест. — Серьёзно? — Придумай лучше, — пожал он плечами. Но лучше и правда ничего не придумывалось. Я закопал холмик, воткнул над головой самодельный крест, а Пашка повесил на него бабкин телефон. — Если когда-нибудь её найдут, может по симке опознают. Странно, что она имени своего не сказала… — Ну да, — кивнул я. Я хотел прибрать вёдра, но те оказались треснувшими и я поставил их по обе стороны от креста. Чисто, чтобы подпирали и служили дополнительным опознавательным знаком для могилки. — Всё. Пошли. — Подожди. Может, скажем что-нибудь? — А что тут скажешь? Мы про неё знаем только то, что она чернику пиздец как любила и… кажется крановщицей работала. — Ну надо сказать хоть что-нибудь. Это же человек! — Павлик плаксиво задёргался. — Ну человек и человек. Я когда своих жмуров закапываю, обычно ничего не говорю. — А когда родных своих хоронил, тоже просто закапывал? — сердито он зыркнул на меня. Я дёрнул плечом. — Когда отец помер, я в тюрьме сидел, а маму я и вовсе не помню. Я совсем маленький был, когда она померла. Даже не знаю, от чего. — Значит, ты только с отцом рос? — Ну как с отцом… За мной больше соседка приглядывала, а на лето меня к деду отправляли. Так что…– зачем-то оправдывался я. — Дед меня вырастил. Когда он помер, меня на его похороны тоже не пустили. Это зимой было, а я в школе учился. — Тогда я скажу, — Пашка откашлялся и важно встал перед могилкой с букетиком какой-то травы. — Вы были очень доброй женщиной, хотели помочь мне выбраться из леса… много знали о чернике. И посвятили много лет своей долгой жизни работе на нашем машиностроительном заводе. Мы вас не забудем. Покойтесь с миром, бабушка. Паша положил свой букетик под крест и пошёл прочь. — Ну, это… — задержался я, ломано пытаясь тоже что-то сказать. — Бывайте, короче! Быстро сорвал ветку с черникой, положил рядом с букетом и побежал за Пашкой. *** На грибы после этих похорон у меня уже не стояло, но был вечер, а мы весь день прошлялись в лесу и страшно проголодались. Поминальный ужин проходил в тягостном молчании. Грибы конечно были вкусные, с этим было сложно поспорить. Жаль молочки никакой не было. Портилась она быстро. А то дед любил тушить грибы в сметане, и это было как из дорогого ресторана — божественно вкусно. Но пришлось обходиться без сметаны. Одну часть я пожарил с луком, на топлёном сале из тушёнки и отварил к нему картошки. Второе ведро осталось на завтра. Паша сыто откинулся на спину и измученно простонал. — Вкусно тебе было? — напрашивался я на похвалу. — Скажи. — Я объелся, — признал Паша. — Ты хорошо готовишь. — Это что. Вот была бы у нас сметана. Ты бы вообще ахуел. Паша грустно улыбался. Вокруг керосинки кружила какая-то моль. На улице жалостливо завыл бобик. Я был счастлив и лопался от самодовольства. Коромысло моё не оценили, про толкан ничего не сказал, зато великим шеф-поваром я себя почувствовал. Видать про путь к сердцу через желудок, не врали. Похвала немного откинула назад всю эту похоронную тоску, когда Пашка вдруг спизданул: — Может я тоже умер? Я чуть не подавился последним грибочком. — Схуяли? — С тех пор, как ты меня сюда привёз, всё… какое-то странное. Ты разве не замечал? — Паша выжидающе глянул на меня. В свете лампы глаза его казались зелёными и в них мерцало золото. Я пожал плечами. — Дед рассказывал мне много всяких страшилок. И как покойники в гости заглядывали. И что в реках живут русалки, а за печкой — домовые. Ещё кучу всякого такого. В детстве я верил, а сейчас, ну… может что-то и правда. Но не до такой же степени. Паш. Ты — живой. — А если нет? Вдруг ты всё-таки убил меня и всё вот это… — Паша почему-то обвёл руками всю комнату. — Такое посмертие. — Это не посмертие, — я фыркнул. — Я же тебя не убивал. — Откуда ты знаешь? — Ну охуеть. Я там был! Могу напомнить, если тебе память отшибло. — Ну напомни, — напрашивался он. — И напомню. Была уже ночь. Я привёз тебя в этот лес, на окраине. Ты был в яме, а я стоял над тобой с пистолетом. Ты вдруг обернулся, увидел меня и свалился в обморок. И я решил тебя не убивать, а спасти. От самого себя же. Паша отхлебнул чаю и нахмурился. — Ладно, — я тоже смачно отхлебнул чаю. — А ты как запомнил? — Всё как ты сказал, — медленно проговорил он. — Ну и всё значит. Давай, убирать это всё и спать ложиться. — Хорошо. Может из-за всей этой ебанины, а может из-за того что нажрался на ночь, но я долго не мог уснуть, всё ворочался и думал про эту бабку, будь она неладна, вставал то попить, то поссать. Потом завыл бобик — тоскливо так, протяжно. Дед говорил, что пёс воет на покойника. Покойник поблизости был только один, а бобик выл каждую ночь. Сколько можно? Я позвал его в ночи свистом, чтобы в доме спал и не страдал там, но тот не откликнулся, но выть ненадолго прекратил. А когда я вернулся в дом и забрался в спальник завыл снова, но уже на два голоса.