Охотник на змей

      Гермиона проснулась ровно в семь, как всегда.       Поднялась без лишних мыслей, позволив телу действовать на автомате. Привычные утренние действия: холодная вода на лицо, расчёсывание, строгий пучок на затылке, тщательно выглаженная форма, идеально повязанный галстук. Всё выверено до мелочей. О вчерашнем — не думать.       Она даже не позволила себе взглянуть в зеркало дольше обычного. Просто делала то, что должна. Как будто всё, что было накануне вечером, — лишь странный, абсурдный сон, которому не место в её реальной жизни.       Но мысли упорно возвращались к вчерашнему вечеру — к его рукам, к губам, к взгляду, к тому, как сжалось всё внутри. Она старалась не думать, но воспоминания упрямо лезли в голову, заставляя внутренности скручиваться в тугой узел.       Что, если Поттер решит кому-то рассказать? Мальчишки любят хвастаться успехами. Особенно когда дело касается девушек — красочные рассказы, преувеличения, мерзкие подробности, которые он вполне мог бы выдумать. Тем, кто сумел поцеловать заучку Грейнджер — и ещё с таким драматичным антуражем.       Гермиона застыла перед зеркалом, пальцы мёртвой хваткой сжимали край раковины. В отражении — знакомое лицо: строгий взгляд, аккуратный пучок, выглаженная форма. Всё вроде как обычно. Только внутри — нет.       Она тяжело вздохнула.       Нужно быть готовой. Если всё пойдёт по худшему сценарию… если он уже что-то рассказал… если в гостиной или за завтраком в Большом зале все начнут ухмыляться, переглядываться, шептаться за спиной… Нужно заранее продумать, как себя вести. Держать спину прямо. Смотреть в глаза. Не отвечать, не реагировать. Сделать вид, будто ей плевать.       В груди вспыхнула тоскливая злость — тихая, едкая, мучительная.       Зачем он это сделал? Зачем нужно было всё портить этим дурацким поцелуем?.. Ведь у них все шло хорошо. Ей нравились их занятия. Нравилось, что она может помочь Гарри, что её знания и навыки кому-то действительно важны.       МакГонагалл доверила ей что-то важное и ответственное — самостоятельно обучать другого человека, который до Хогвартса был совершенно не знаком с магией. Это было не просто поручение— это было настоящее Дело. Совсем не то, что отбирать запрещенные предметы у хогвартских бездельников и читать им нотации, которые они все равно не слушали.       А Гарри её слушал. Он не ерзал, не закатывал глаза, не перебивал. Он задавал вопросы, уточнял, пробовал снова, если что-то не получалось. Он был усердным и ответственным. Он хотел учиться — и это ощущалось в каждом их занятии. С ним было приятно работать, с ним хотелось стараться ещё больше.       А что теперь? Как смотреть ему в глаза, когда у неё перед глазами всё ещё стоит тот поцелуй — и то, как он её обнял, как держал…       Когда Гермиона спустилась в Большой зал, там уже царил привычный утренний шум. Гриффиндорский стол был наполовину занят: кто-то торопливо доедал тост, засовывая в сумку книги, кто-то смеялся, кто-то в полудрёме наливал себе чай. Всё выглядело так же, как всегда, и от этого в груди стало немного легче. Возможно, никто ничего не знает. Возможно, вчерашний вечер действительно остался между ней и Гарри.       Она опустилась на своё обычное место, налила себе тыквенного сока и положила на тарелку кусочек тоста с джемом.       Гарри не пришёл на завтрак.       Когда начался первый урок — История магии — он не появился и там. Гермиона уселась за привычное место, раскрыла конспекты, выровняла чернильницу... и без конца ловила себя на том, что слушает шаги в коридоре       Вторым уроком была Защита. Гермиона вошла в класс одной из последних и только тогда увидела Гарри: он сидел у окна, склонившись над тетрадью. Их взгляды на мгновение встретились. Он как ни в чём не бывало коротко кивнул — почти машинально, так, как здоровался с ней каждый день.       — Темой сегодняшнего урока снова будут Щитовые чары, — говорил Снейп, медленно расхаживая вдоль рядов. — Это краеугольный камень любой защиты, и мы ещё не раз будем к ним возвращаться в течение года. — Он остановился и окинул класс презрительным взглядом. — Если, конечно, у вас хватит умственных способностей овладеть ими на приемлемом уровне. И конечно же, это смогут сделать далеко не все, — продолжил Снейп, неприязненно глядя на Гарри.       Снейп медленно прошёлся вдоль парт.       — Даже несмотря на то, что кое-кому были сделаны большие послабления в учебе. Сегодня снова будете отрабатывать заклинание Протего. Разделитесь на пары. Один будет атаковать, второй — защищаться. Через десять минут поменяетесь ролями.       Гарри сделал шаг в сторону Гермионы, но ему перегородил дорогу Снейп.       — Нет, Поттер, — холодно произнёс профессор. — Вы не годитесь в партнёры мисс Грейнджер. Вы дурно влияете на неё, и мне бы не хотелось, чтобы она опустилась до вашего уровня. Вы снова будете работать отдельно.       Гарри молча смотрел на Снейпа несколько секунд. В его зелёных глазах что-то холодно блеснуло, но он лишь пожал плечами:       — Как скажете, профессор.       Он развернулся и направился к дальней стене, подальше от остальных пар. Снейп проводил его взглядом, а затем обратился к Гермионе:       — Мисс Грейнджер, работайте с мистером Лонгботтомом.       Гермиона кивнула, не доверяя своему голосу. Она украдкой взглянула на Гарри — он стоял один у противоположной стены, равнодушно покручивая палочку в пальцах.       До конца урока Гермиона раз десять поразила Невилла и смогла отбить все его заклинания. Она с досадой подумала, что Лонгботтом слишком неуверен в себе, но при этом старается это скрыть. Он был неловок и суетлив, часто говорил не по делу и постоянно просил совета.       — Может, мне стоит держать палочку по-другому? — спрашивал он после очередного неудачного заклинания. — Или, нет, подожди... А как правильно произносить? «Про-ТЕ-го» или «про-те-ГО»?       — Я тебе уже объясняла, Лонгботтом, — раздраженно произнесла Гермиона. — Говори как хочешь. Вербальная формула не так важна, как намерение.       — Да, конечно, прости... — Он нервно поправил мантию. — Просто я думаю, может быть, если я буду больше концентрироваться... или нет, наоборот, расслабиться? А что ты думаешь о движении запястья? У меня правильно получается?       У Лонгботтома получалось неправильно или вообще не получалось. В нём не было той тихой уверенности, что была у Гарри. Гарри никогда не суетился, не болтал лишнего, и неудачи не пугали его, только добавляли злости и решимости.       Она украдкой взглянула на Гарри. Он стоял спиной к классу, отрабатывая щитовые чары против воображаемого противника.       Ближе к концу урока Снейп решил проверить, как практикуется Гарри. Он с пренебрежением наблюдал несколько секунд за тем, как гриффиндорец создает, потом убирает щит. Затем профессор неожиданно поднял палочку и молча нанёс удар по щиту Гарри. Серебристый барьер вспыхнул, но выдержал. Снейп ударил снова. Щит дрогнул.       — Что там происходит? — прошептал Лонгботтом, но Гермиона не ответила, всё внимание было приковано к дальней стене.       Третий удар оказался решающим. Щит рассыпался, и заклинание поразило Гарри. Он рухнул на колени, попытался встать, но ноги не слушались.       Заклятие ватных ног — мгновенно определила Гермиона.       — По-прежнему плохо, Поттер, — изрёк Снейп, глядя на него сверху вниз.       — Лучше, чем было неделю назад, — процедил Гарри, глядя преподавателю в глаза. — Намного.       — Ваши личные достижения меня не интересуют, — холодно произнёс профессор. — Меня интересует результат. А результат жалкий.       — А какой он должен быть, этот ваш результат? — с вызовом спросил Гарри. — Сколько мне нужно выдержать ваших заклинаний? Десять или двадцать?       Снейп не ответил сразу. Он медленно повернулся к классу, будто давая себе пару лишних секунд, чтобы подобрать особенно язвительный тон.       — Любой ваш результат, Поттер, не соответствующий уровню шестого курса, будет неудовлетворительным, — брюзгливо произнес преподаватель. — Меня не волнует ваш так называемый прогресс за неделю — вы по-прежнему бездарны и неорганизованны. Но, похоже, у вас слишком много свободного времени, раз вы после отбоя предпочитаете заниматься не учебой, а попытками соблазнения старосты Гриффиндора. Если бы вы тратили хотя бы половину этих усилий на заклинания, возможно, вы не выглядели бы настолько жалко на моих занятиях.       Щёки Гермионы вспыхнули огнём. Она мысленно застонала, проклиная Снейпа и Гарри с его поцелуем.       Вокруг тут же начали перешёптываться, хихикать, кто-то едва слышно прыснул, кто-то толкнул соседа локтём. Шепот был словно дождь из иголок — не слова, а ощущения, сквозящие сквозь спину.       Гермиона с трудом заставила себя сохранять спокойствие. Сделала вдох — медленно, глубоко, как учили при панике. Выдох — ровный, будто всё под контролем.       Ты — староста. Ты — лучшая. Ты умеешь держаться. Ты не сломаешься из-за этого... этих...       Гермиона стояла, сжав пальцы до побелевших костяшек, и молила, чтобы Снейп не заговорил с ней.       "Проклятый сальноволосый негодяй… — мысленно бесновалась Гермиона. — Не втягивай ещё и меня в это. Не смей"       Наконец Снейп произнёс с ленивым презрением:       — Урок окончен. Все свободны.       Она заставила себя не выскакивать из класса бегом. Заставила пройти к двери с прямой спиной, с якобы спокойным выражением лица. Гермиона даже не заметила, как оказалась в библиотеке. Ноги сами принесли её туда, как по давно натоптанной тропе, проложенной годами — когда хотелось убежать от шума, от глупости, от людей.       Здесь было прохладно и тихо. Гул голосов Хогвартса будто отрезало, остался только мягкий шелест страниц и лёгкий запах старой кожи, чернил и магии. Пальцы на автомате вытащили первую попавшуюся книгу — она даже не удосужилась взглянуть, что это. Просто села за дальний столик у окна, открыла на случайной странице и уткнулась в неё взглядом.       Гермиона презирала романтику. Все эти вздохи, взгляды, недомолвки, лепет за спиной. Девчачьи визги в спальне после очередной открытки с сердечками. Слезливые разговоры о том, кто в кого влюблён, кто на кого посмотрел, кто с кем держался за руки возле теплицы.       Она совсем другая. Умная. Сильная. Целеустремлённая. Ее интересовали знания, обязанности старосты, планы на будущее. Она гордилась тем, что выше всей это чепухи. А теперь — она станет героиней сплетен. Темой для шёпота в коридорах, для многозначительных взглядов, для хихиканья за спиной. Она ненавидела это. Ненавидела чувствовать себя уязвимой, выставленной, втянутой в эмоциональную грязь, от которой всегда держалась подальше.       После Защиты были Древние руны и Арифмантика — факультативы, где присутствовала лишь малая часть шестикурсников. Здесь было спокойнее, тише, и Гермиона наконец смогла выдохнуть. Что в самом деле такого невероятного случилось? Её застали целующейся? Ну и что?! Это Хогвартс, а не монастырь. Один поцелуй не может повредить ее репутации. Она все такая же образцовая студентка, какой была всегда. Пусть сплетничают, если больше заняться нечем.       К четырём часам дня она подошла к старому неиспользуемому кабинету, который профессор МакГонагалл выделила им для занятий. Дверь была приоткрыта — это значило, что Гарри уже пришёл. Гермиона остановилась перед порогом. Сердце стучало чуть быстрее, чем следовало. Она глубоко вдохнула, выровняла плечи и вошла.       Он сидел у окна, на своей обычной парте, переворачивая страницы учебника. Услышав скрип двери, поднял голову. Их взгляды встретились.       — Привет, — сказал он.       — Привет, — отозвалась она ровно и буднично, как будто это был их самый обычный урок.       Она сняла с плеча сумку и принялась раскладывать учебники на столе, повторяя про себя: ничего не было… Старалась сосредоточиться на механике действий: достать "Стандартный курс заклинаний", положить свиток, разложить чернильницу по центру, не смотреть в его сторону. Ни одного взгляда.       «Он это сделал, чтобы изобразить парочку перед Снейпом. Тоже мне — романтика!»       Она не смотрела на Гарри. С того момента, как вошла в класс, взгляд её был сосредоточен исключительно на свитках, учебниках, доске, чём угодно — только не на нём. Зато он на нее смотрел.       — Что-то не так? — спросил он наконец.       — Нет, — быстро сказала она, не поднимая глаз. — Всё в порядке.       Они помолчали. Перо в руке Гермионы зависло над страницей. Воздух был плотный, тягучий. И тут Гарри вдруг усмехнулся.       — Всё-таки Снейп — та ещё сволочь.       Гермиона поморщилась, но не ответила. Гарри продолжил:       — Ты же помнишь, он вчера назначил мне отработку? А потом ещё и потащился провожать до Гриффиндорской башни. Заботливый какой... — Гарри провел рукой по волосам. — Так вот. По дороге у нас завязался… ну, как бы разговор. В общем, я наговорил на ещё одну отработку.       Гермиона фыркнула, сама не ожидая от себя этого звука. Повернула к нему голову, наконец-то встретившись взглядом.       — Это потому что ты не умеешь держать язык за зубами. За три недели уже можно было усвоить одну простую вещь, — продолжила она, сухо, отчеканивая каждое слово, — Снейп не выносит, когда ему перечат. Даже если ты прав. А особенно — если ты прав.       — Зато я понял, за что Снейп меня ненавидит.       Она медленно подняла на него глаза.       — Правда? И за что же? — голос по-прежнему звучал ровно, но теперь в нём чувствовалась осторожность.       Гарри усмехнулся, покачал головой и, слегка откинувшись назад, пробормотал:       — Из-за отца. Представляешь? Он мне всерьёз сказал, что я такой же высокомерный, бестолковый, безответственный, как мой отец... и всё в этом духе.       Гермиона с удивлением подняла взгляд:       — Он знал твоего отца?       Гарри кивнул по-прежнему небрежно, будто говорил о чём-то бытовом:       — Ну да. Крестный мне рассказывал, что они со Снейпом были одногодками. Видимо, этот патлатый что-то не поделил с моим отцом, когда они учились тут.       Гермиона нахмурилась. Она села чуть ровнее, будто что-то в ней защёлкнулось.       — Но это же глупо, — бросила она почти сердито. — Ты — не твой отец.       — Глупо. Но, кажется, в этом всё и дело. Не знаю, какие дела были у него с моим отцом в школе... но, наверное, тут что-то личное. Что-то такое, что у него до сих пор стоит поперёк горла.       — Он не имеет права так себя вести, — сказала Гермиона, насупившись. — Что бы там ни было, он преподаватель. Он обязан быть выше личных обид.       — Ладно, чёрт с ним, — выдохнул Гарри. — Ты-то сама как?       — Всё нормально, — ответила она тихо, глядя в свои записи, как будто там могло быть укрытие. — Всё в порядке.       Гарри помолчал. Потом чуть подался вперёд, опёршись локтями о стол.       — Не похоже, что всё в порядке, — сказал он. — Ты прячешь глаза, как будто... будто тебе стыдно за вчерашнее.       Гермиону кольнуло раздражение. Вот как, значит. Он не собирается делать вид, что ничего не было. Он собирается это обсуждать. Она вскинула голову.       — С какой стати мне должно быть стыдно? — произнесла она холодно. — Я ничего не сделала. Это ты полез ко мне с поцелуями, как... как какой-то дикарь!       — Ну, извини, — сказал Гарри и усмехнулся. — Я не думал в тот момент. К нам кто-то приближался, и я просто решил, что надо что-то сделать. Сам не знаю, что на меня нашло. У меня бывает такое. Сначала делаю, а потом уже думаю, что именно сделал и зачем. Иногда это помогает. Иногда — вот…       Он развёл руками, как бы признавая: да, облажался.       — Ты даже не представляешь, как это теперь выглядит, — сказала Гермиона после паузы. — Все взгляды. Все шепотки. Снейп. Я...       — Какие ещё взгляды и шепотки?       Гермиона раздражённо вскинула брови, и в голосе её зазвенела насмешка:       — Ты серьёзно, Поттер? Это Хогвартс. Тут слухи разлетаются со скоростью света. А уж если в центре истории — староста Гриффиндора и какой-то загадочный шестикурсник, о котором никто ничего не знает, целующийся с ней прямо перед Снейпом…       Гарри нахмурился:       — Ну и что?       — Что — ну и что?! — ее голос поднялся на полтона. — Ты вообще понимаешь, как всё это теперь выглядит?       — Нет, не понимаю, — раздраженно ответил Гарри. — Что такого невероятного произошло? Парень поцеловал девушку — и что? Где тут сенсация?       Она отвернулась, нахмурившись. Руки сжались в кулаки на коленях. Сердце колотилось так, будто ей пришлось бежать всю дорогу от библиотеки до Астрономической башни.       Как объяснить это ему? Как объяснить, что дело не в самом поцелуе, а в том, кем она была — и кем её теперь будут видеть? У неё была репутация, которая ее устраивала: строгая, собранная, рациональная. Староста. Первая на занятиях. Всегда с ровно завязанным галстуком и идеально выглаженной мантии. Она не была ветренной дурочкой, которую застают целующейся в коридоре после отбоя и чьи амурные похождения потом становятся источником сплетен.       — Гермиона? — тихо спросил Гарри.       Она не повернулась. Просто сказала сдержанно, почти ровно:       — Забудь. Просто… забудь.       Он медленно кивнул.       — Как знаешь, — тихо сказал он.       Они помолчали. Наконец Гермиона вздохнула. Не резко, не раздражённо — скорее как человек, который решил взять себя в руки.       — Сегодня у нас трансфигурация, — сказала она, расправляя плечи и наконец-то глядя в свою тетрадь, не просто чтобы спрятать взгляд, а по делу.       Трансфигурации таких мелочей, как спички и иголки, Гарри уже уверенно освоил. Формы получались чёткими, материал — устойчивым, и Гермиона это без слов отмечала. Сегодня она пошла дальше.       — Попробуй превратить эту шкатулку в стакан. Цельный, с прозрачными стенками. А потом — обратно.       Она говорила спокойно, но с лёгким блеском в глазах — таким, какой появлялся у неё, когда она говорила о сложной теме, которую обожала.       Гарри кивнул, поднял палочку и сосредоточился.

***

      С той дурацкой выходки Гарри в коридоре прошло уже несколько дней. Гермиона всеми силами старалась выкинуть тот вечер из головы, стереть из памяти, как случайную кляксу в идеальном эссе. Как бы она ни старалась, мысли о том вечере всё равно заползали в голову — нагло, бесцеремонно, в самый неподходящий момент. Стоило на секунду отвлечься от формул или заклинаний, как память возвращала её к тем глазам, к неожиданному прикосновению, к тому, как вспыхнула кожа, как сжалось внутри. От воспоминания тут же становилось жарко и неловко. А за неловкостью приходила злость. На него — за то, что позволил себе такое. На себя — за то, что не оттолкнула сразу. За то, что теперь не может выбросить этот момент из головы.       Уверенности не добавляли и сплетни, которые, конечно же, начали расползаться по школе в тот же день. Это не стало сенсацией, не вылилось в бурю — скорее просто забавный курьез, над которым можно похихикать. Светские львицы местного разлива — Лаванда, Парвати и им подобные — не упустили случая припомнить четвёртый курс и Святочный бал. Тогда, казалось бы, всё перевернулось на одну ночь: Гермиона, в вечернем платье, под руку с Виктором Крамом, неожиданно вышла из тени, став предметом настоящего удивления. Но теперь это событие вспоминалось с усмешкой, не как триумф, а как недоразумение.       — Ну, Крам-то, конечно, не знал, с кем связывается, — с лёгким смехом говорила Лаванда, откидывая волосы за плечо, — иностранцы вообще плохо понимают, кто есть кто в Хогвартсе.       Просто забавный эпизод из прошлого: мол, помнишь, как Грейнджер выгуляла чемпиона? Не было в этих словах ничего откровенно злого. Это не звучало как издевательство— скорее как устоявшееся мнение. Как будто мир уже определил для неё границы дозволенного: зубрёжка, исполнение роли старосты-зануды, школьные правила — и ничего больше. А всё, что выходит за эти рамки, — поцелуй, симпатия, интерес — вызывает у окружающих не возмущение, а снисходительный смех.       Поэтому новость о том, что Гарри Поттер решил приударить за Грейнджер, вызвала не столько интерес, сколько недоумение. Лаванда с фырканьем сказала, что с тем же успехом он мог бы пригласить на свидание гиппогрифа.       Сам Гарри выглядел в глазах большинства как тёмная лошадка — неизвестная величина, с которой никто не знал, как обращаться. По его словам, он не знал о магическом мире до шестнадцати лет. Он, безусловно, вызывал некоторое любопытство — хотя бы потому, что никто толком не знал, откуда он взялся.       Но никакого ажиотажа он не вызвал.       С точки зрения местных охотниц за противоположным полом он был… никакой. Этим дурам обязательно нужна какая-нибудь изюминка. Без внешнего блеска они теряют интерес. Им подавай эффектность, загадочность, громкое имя, трагическое прошлое или, в крайнем случае, хотя бы метлу последней модели. Без этого — мимо.       Ростом — чуть выше среднего. Худощавый, скорее даже жилистый. Правильные черты лица — настолько правильные, что ничто не цеплялось за взгляд. Не было той броской внешности, которая вызывает шёпот в коридорах. Не было фирменной ухмылки, от которой у девушек срывается дыхание. Одевался просто. Немногословен. Вечно хмурый. Слишком сдержанный, чтобы быть «загадочным», и слишком прямой, чтобы быть «харизматичным». Исключением были разве что его глаза. Ярко-зелёные, словно изумруды. Не те тусклые болотные оттенки, что иногда называют "зелёным" из вежливости, а настоящие — насыщенные, живые, слишком яркие для такого замкнутого и сдержанного человека.       Но его ярко-зелёные глаза почему-то никого не очаровывали. В них не было того, что обычно вызывает трепет у девочек. Они не сияли доброжелательностью, не искрились интересом, не искали ответной улыбки. Они смотрели на окружающих хмуро, иногда — с подозрением, как будто каждый жест, каждое слово нужно ещё проверить на подлинность. А иногда — по-волчьи.       Именно поэтому его никто не пытался задирать или сделать объектом насмешек. В Хогвартсе хватало парней, которые были выше Гарри, шире в плечах, сильнее физически. И абсолютно точно сильнее магически. Но такого волчьего взгляда исподлобья не было ни у кого. Он смотрел так, как смотрит человек, привыкший к неприятностям и постоянно готовый к ним.       Гермиона сделала для себя вывод: в Гарри не было ничего лишнего. В нём не было наглости, которую местные дурочки принимали за уверенность в себе. Не было пустой бравады, которую здесь так любят называть храбростью. И не было неуверенности, которую с таким умилением принимают за скромность.       Гермиона поняла это только месяц спустя. Поняла между делом — может быть, когда он в очередной раз опоздал на занятие, но не стал оправдываться. Или когда снова отказался от помощи, хотя было видно, что устал. А может, когда молча подал ей упавший свиток, не сказав ни слова, но посмотрев в глаза чуть дольше, чем нужно.       Именно этим он её притягивал. Тем, что в нём не было ничего лишнего. Он был — собран, замкнут, всегда сдержан и спокоен. Гарри был похож на неё.       В её голове всплыл недавний эпизод — стадион, ветер, затянутое небо, запах мокрой травы. Она помнила, как он сказал, что это полная чушь, что «противоположности притягиваются». И вспомнила — с удивлением, — что в тот момент даже не попыталась возразить. Потому что он сказал именно то, что она и сама думала. Люди тянутся к себе подобным. Не к тем, кто бросается в глаза, кто противоположен по духу, кто врывается в чужую жизнь как фейерверк.       Гермиона залилась краской и шумно вздохнула, будто пыталась выдохом согнать с себя все эти нелепые, прилипчивые мысли.       Что она себе напридумывала? С какой стати ей вообще приходят в голову такие идеи? Этот поцелуй — скорее всего — действительно был просто случайным порывом. Спонтанным, неосознанным жестом в неудобной ситуации. Импровизацией, за которой не стояло никакой глубокой эмоции, никакой скрытой симпатии, никакого намерения. Просто способ выкрутиться, избежать наказания, отвлечь Снейпа — не более. И уж точно не повод для того, чтобы неделями прокручивать всё в голове, анализировать интонации, вспоминать выражение его лица, или — что уж совсем нелепо — искать в этом какой-то намёк на близость.       Ещё не хватало нафантазировать себе невесть что, а потом разочароваться. Это было бы верхом глупости, самой обычной, подростковой, наивной. Она ведь не такая. Никогда не была. Не мечтала о принцах, не верила в знаки судьбы, не строила воздушных замков из одного случайного жеста. Всегда держалась реальности. Всегда опиралась на факты, а не на эмоции.       Гермиона с силой захлопнула книгу. Глухой хлопок разнёсся по библиотеке, вызвав неодобрительный взгляд мадам Пинс из-за стеллажей. Но Гермиона даже не обратила на это внимания.       Сколько можно? Сколько можно сидеть, прокручивая в голове одни и те же сцены, вспоминая выражение его глаз, ощущение его рук, интонации его голоса? Если Гарри действительно чего-то хочет, если для него это не было случайностью — пусть сам проявляет инициативу. А там будет видно, как ей реагировать на это.       Гермиона вышла из библиотеки быстрым шагом, сдерживая желание снова всё обдумывать. Она не позволит себе погрузиться в это болото сомнений.

***

      Спустя примерно неделю после «инцидента», как обтекаемо называла его Гермиона про себя, всё наконец более или менее устаканилось. Они продолжали заниматься — дважды в неделю, как и раньше. Но теперь расписание стало не таким жёстким. Иногда они начинали чуть раньше, если у обоих выпадало окно в расписании. Иногда затягивались допоздна, когда обсуждение темы выходило за рамки обычной практики. Это не было вынужденным. Гарри сам сказал — не в лоб, не с пафосом, а просто, по пути из библиотеки:       — Для меня эти занятия… это не просто время, которое надо отсидеть. Если нужно — я готов уделять и три, и четыре часа. Мне это важно.       Гермиона тогда только кивнула. Не сдержанно, не строго — спокойно, по-настоящему. И впервые за долгое время внутри не сжалось от напряжения. Наоборот — будто что-то расправилось.       Он действительно старался. И не только ради оценок или одобрения преподавателей. Он задавал вопросы, перечитывал параграфы, пробовал снова и снова. А главное — не стеснялся признать, что чего-то не понимает.       Они больше не говорили о том вечере. И всё же в их общении чувствовалось, что с тех пор что-то изменилось. Не в корне, не драматично — но явно. Исчезла осторожность. Теперь между ними было чуть больше доверия, чуть больше лёгкости. Они стали чаще улыбаться друг другу. Больше шутили. И даже когда Гарри ошибался, он не отводил взгляд, не замыкался в себе — он смотрел прямо и смеялся вместе с ней.       Гермиона удивлялась, как просто и естественно всё это стало происходить. Это был вечер пятницы. Они в этот раз засиделись — работали над призывающими чарами, и время как-то незаметно ускользнуло. Гарри упорно пытался наконец заставить чашку с его стороны стола послушно прыгнуть к нему в ладони. Гермиона объясняла, что дело не только в словах заклинания, но и в том, как он его произносит — с намерением, с фокусом, не просто повторяя, а действительно хотя бы представить, что предмет уже у него в руке.       — Не просто «Акцио чашка», — терпеливо говорила она, наблюдая за очередной попыткой, — а «она уже у меня». Ты должен это чувствовать, а не просто повторять.       — Звучит как притвориться, что я могу всё, — хмыкнул Гарри, — как в мотивационных плакатах.       — Ну, магия, вообще-то, довольно притворная штука, если задуматься, — с усмешкой парировала Гермиона.       Он снова направил палочку, произнёс заклинание — и чашка, дрогнув, на пару сантиметров сдвинулась. Упал. Неудача, но лучше, чем раньше.       — Видишь? Уже лучше, — ободрила его Гермиона. — Ты наконец поверил в то, что можешь.       Когда она наконец посмотрела на часы, стрелка застыла на шести вечера. Гермиона замерла, потом немного виновато подняла взгляд.       — Мы, кажется, совсем увлеклись.       — Ну, в том, чтобы увлечься, нет ничего плохого. Просто нужно во всём знать меру, — Гарри усмехнулся, глядя ей в глаза.       — Ты о чём? — Гермиона недоуменно вскинула брови, взгляд её стал чуть настороженным, но не жёстким.       — Об учёбе, конечно, — продолжил Гарри всё ещё с той полуулыбкой, но уже чуть серьёзнее. — Я где-то читал в магловских журналах, что есть такая штука, как выгорание. Ну, это когда люди слишком рьяно взялись за дело, не рассчитали силы и… выдохлись.       Гермиона вздохнула — не громко, но с тем характерным оттенком, который выдавал разочарование:       — Если ты снова хочешь заниматься не больше двух часов, то мы, конечно, можем свернуться. Я не настаиваю.       — Нет, я не собираюсь заниматься меньше. — Он чуть качнулся на стуле и добавил уже спокойнее, глядя на неё: — И я говорю не только о себе.       — Тогда о ком?       — О нас обоих, — поправил Гарри чуть мягче. — Мы, между прочим, очень даже неплохо потрудились за этот месяц.       Он уселся чуть удобнее, убрав локти со стола, и с лёгкой ухмылкой добавил:       — Даже старина Снейп сегодня меня похвалил. Ты же слышала, что он сегодня сказал? Поттер из полного неуча стал тем, кто уже не роняет палочку в первые секунды учебного поединка.       Гермиона улыбнулась.       — Ну и к чему ты это ведёшь?       — К тому, — сказал Гарри, слегка улыбаясь, — что пора отдохнуть и развеяться. И я знаю, где это можно сделать.       Гермиона подозрительно прищурилась и скрестила руки на груди.       — Развеяться? — переспросила она с подчёркнутым скепсисом. — И как ты, интересно, собираешься это делать?       Гарри не спешил с ответом. Он просто смотрел на неё, чуть склонив голову с лёгкой улыбкой.       — Скоро увидишь, — сказал он, не отводя взгляда. — Давай собирайся. Пойдём прямо сейчас.       Не говоря больше ни слова, Гарри встал и пошёл к выходу. Не оглядывался, не пытался подогнать — просто шёл, с тем уверенным спокойствием, которое бывает у людей, знающих, что за ними всё равно пойдут.       Гермиона нахмурилась. На секунду мелькнула мысль — остановить его и потребовать объяснений. Но приподнятое настроение Гарри ее заинтриговало. Она быстро собрала книги, пергаменты, письменные принадлежности. Одним движением затянула сумку, подхватила её за ручку и поспешила к выходу.       Коридор уже начинал темнеть — вечер, тишина. Вдалеке мелькнула тень — Гарри сворачивал за угол. Он не оборачивался. Не звал. Но шёл с тем же уверенным шагом, словно знал маршрут наизусть. Она ускорила шаг и, почти догоняя, бросила:       — Ты всё ещё не сказал, куда мы идём.       Он лишь обернулся через плечо, улыбнулся и сказал спокойно:       — Не отставай.       Они шли по коридорам — пустым, слегка затенённым, с эхом шагов, перекатывающимся по каменным стенам. Гарри не сбавлял темп, двигался быстро и уверенно. Он свернул к боковой лестнице, ведущей на третий этаж, и начал подниматься, даже не оглядываясь.       Гермиона догоняла, сжимая ремешок сумки и чувствуя, как с каждой ступенькой внутри копится раздражение. Она не привыкла идти вслепую. Не привыкла, чтобы с ней играли в загадки, особенно без предупреждения. Наконец на третьем пролёте она настигла его, чуть ускорив шаг, и с досадой в голосе бросила:       — Да стой ты… Гарри!       Он замер, повернулся к ней с тем же странно-спокойным выражением, но она уже не сдерживалась:       — Ты можешь уже объяснить нормально?! Что это вообще за прогулка молчания такая? Что ты задумал?       Гарри не сбавлял шага, голос его был ровным, почти будничным, будто речь шла о чём-то повседневном:       — Я выяснил, куда в тот раз пропал Малфой.       — При чём тут Малфой, Гарри?!       — Ни при чём, — отозвался он спокойно. — Просто я тогда видел, как он зашёл в дверь, которая через минуту исчезла. Была — и нет. Я не понял, что это было, но место запомнил.       Они свернули за угол, и Гермиона поравнялась с ним. Гарри продолжал говорить спокойно, будто всё это — обычная часть дня:       — Я вернулся туда на следующий день. Потом снова. Ходил по коридору, так же как он — туда и обратно. Пробовал три раза подряд, медленно, с разной скоростью. Уже думал, что всё это ерунда или мне просто показалось. Но потом в какой-то момент она появилась. Эта самая дверь. Просто взяла и возникла из стены, будто ждала.       Гарри говорил спокойно, но в его голосе уже мелькало нетерпение. Не раздражительное, не нервное — скорее взволнованное, почти мальчишеское. Он был на редкость оживлён, и это бросалось в глаза.       Гермиона наблюдала за ним внимательно. Она заметила, как он с трудом сдерживает улыбку, как взгляд его то и дело выскальзывает вперёд — туда, где должна была появиться та самая дверь. Он не просто делился открытием — ему по-настоящему не терпелось показать это ей. В этом нетерпении не было показушности, никакого желания удивить ради эффекта. Напротив, в нём было что-то очень настоящее, почти доверительное.       — Да что там такого за этой дверью? — с лёгким раздражением спросила Гермиона, останавливаясь рядом с ним. Она пыталась сохранить спокойствие, но было видно, что напряжение в ней нарастает.       Он обернулся к ней с тем выражением лица, которое обычно появлялось у него, когда он что-то замышлял, — весёлое, озорное, чуть торжествующее.       — Всё, что пожелаешь, — усмехнулся Гарри. — Это не просто дверь, Гермиона. Это чёртова пещера Алладина.       Она непроизвольно прищурилась.       — С сокровищами и ловушками?       Гарри не ответил. Он просто посмотрел на неё с тем самым упрямо-довольным выражением.       — Бесполезно объяснять, — подтвердил он вслух, улыбнувшись. — Давай лучше я покажу.       Они добрались до середины коридора третьего этажа. Гермиона молча следовала за ним, всё ещё не понимая, что именно он собирается делать. Гарри остановился у совершенно обычной стены — никаких отметин, никаких странностей, просто гладкий серый камень. Прошёл один раз — неторопливо, без суеты, но с пристальным взглядом, не отрывая глаз от того самого участка. Повернулся и пошёл обратно. Потом снова. Третий раз — и вдруг на том месте, куда он всё это время смотрел, каменная поверхность чуть дрогнула. Будто ткань, натянутая слишком туго, наконец поддалась. Сначала — едва заметно. Затем — всё отчётливее. На месте ровной стены проступила дверь. Деревянная, с коваными петлями и тусклой латунной ручкой. Она выглядела так, словно стояла здесь всегда, просто была спрятана от чужих глаз.       Гермиона замерла. Даже не сразу поняла, что задержала дыхание. Потом сделала шаг вперёд и тихо спросила:       — Это она?       Гарри кивнул с довольным видом, подошёл к двери и уверенно потянул за ручку. Она поддалась легко, без скрипа, без эффектов. Он распахнул её и, не глядя внутрь, чуть повернулся к Гермионе:       — После тебя.       Гермиона ещё раз огляделась, стараясь понять, что именно вызывает в ней это странное ощущение. Холл был действительно типичным — ни одного портрета, ни единого мерцающего факела, никакой магии в воздухе. Только ровный электрический свет, гулкий пол, белёсые стены и стеклянные двери в глубине.       Перед ней открылся холл. Просторный, светлый, с ровным серо-бежевым полом и светлыми стенами. Мебели почти не было — только несколько скамеек у стен, стойка у входа и широкие стеклянные двери в глубине. Всё это напоминало скорее магловское общественное учреждение: театр, библиотеку или, может быть, музей. Чисто, упорядоченно, с легкой отстранённой атмосферой — и ни следа привычной хогвартской мрачности.       Но самое странное ждало справа.       В углу холла, будто вырезанная из другого мира, стояла настоящая билетная касса. Прямоугольное окно, отделённое стеклом, под которым — аккуратный лоток для передачи билетов или сдачи.       — Это... билетная касса? Серьёзно?       — Ну да. Всё как и должно быть. Смотри, там даже автомат для выдачи билетов.       Гермиона повернулась и заметила его — массивный, пузатый аппарат, словно пришедший прямиком из магловских восьмидесятых. Корпус из серого металла, круглая прорезь для выдачи билетов и ряд больших ярких кнопок, каждая размером с ладонь.       Гарри усмехнулся, наблюдая, как Гермиона разглядывает автомат, и сказал с той самой небрежной лёгкостью, которая у него появлялась, когда он чувствовал себя немного увереннее обычного:       — Не обращай внимания. Эта штука стоит просто для антуража. Магия ведь не может создать живого билетёра в кассе. Но, если хочешь, можешь взять билетик. Для настроения.       Гермиона с сомнением взглянула на него, потом на автомат и, вздохнув, нажала на одну из кнопок. Раздался щелчок, и в нижней прорези выскочил узкий прямоугольный билет. Она подняла его, осмотрела — на белой бумаге не было ни слов, ни названий, только одна короткая надпись: «№ 1».       В том же холле, чуть в стороне от кассы, виднелась гардеробная — узкое пространство с аккуратной деревянной стойкой и рядом свободных крючков на стене. Гарри, не раздумывая, подошёл, расстегнул мантию и повесил её на ближайший крючок, как будто делал это здесь уже не в первый раз.       Гермиона смотрела на него с нарастающим непониманием. Лоб нахмурился, губы поджались.       — Можешь уже объяснить наконец? — тихо, но с нажимом сказала она. — Куда ты меня привёл?       Гарри обернулся, и в его глазах мелькнула та самая странная улыбка — не издевка, не насмешка, а что-то между искренним волнением и предвкушением.       — Сейчас увидишь, — сказал он чуть тише обычного. — Оставь мантию.       Гермиона прищурилась, явно сомневаясь. Несколько секунд стояла, не двигаясь, потом всё-таки шагнула к стойке и начала расстёгивать пуговицы. Повесив мантию рядом с его, она бросила короткий взгляд в сторону стеклянных дверей.       — Надеюсь, там действительно что-то стоящее. Потому что пока всё это выглядит как подготовка к очень странному спектаклю.       Гарри распахнул двойные двери, и они вошли. Гермиона остановилась на пороге и замерла, как будто забыла, зачем вообще шла сюда.       Перед ними открылся настоящий магловский кинозал. Большой, просторный, с уступами кресел, уходящих вниз к экрану. Ряды обитых тёмной тканью сидений тянулись вниз каскадом. Деревянные подлокотники, откидные сиденья, у некоторых — заметные вмятины и пятна, оставленные временем. Между рядами — узкие проходы с тусклым подсветом у самого пола.       Экран занимал почти всю дальнюю стену. Большое белое полотно, натянутое на массивную раму, с лёгкими складками по краям. Всё выглядело точно так, как Гермиона помнила с тех самых походов в кино с родителями — никакой магии, только магловская техника.       Гермиона стояла, приоткрыв рот, не в силах вымолвить ни слова. Только медленно покачала головой, будто не веря в происходящее.       — Это… кинотеатр...— выдохнула она. — Как?       — Сам не знаю, — ответил Гарри с лёгкой усмешкой. Он стоял чуть позади, засунув руки в карманы брюк, и раскачивался с носка на пятку, будто нарочно старался не придавать всему происходящему значения. — Я вообще думал, что ты мне объяснишь, что это за место.       Он сделал несколько шагов вперёд, взгляд всё ещё цеплялся за полумрак зала, за ряды кресел и тяжёлую штору, скрывавшую экран.       — Если коротко, — продолжил он, — это место создаёт то, что тебе нужно. Не всегда буквально, но достаточно близко. Нужно просто пройти три раза перед той стеной, где появляется дверь, и очень чётко представить, что ты хочешь. Не просто "что-нибудь подходящее", а по-настоящему — до деталей.       Он взглянул на Гермиону и усмехнулся:       — Хочешь чулан для мётел — пожалуйста. Захотел принять душ — будет тебе душ. Кинотеатр?.. Почему бы и нет.       Гермиона перевела взгляд на экран, потом — на ряды кресел. Она выглядела так, будто всё ещё ждала подвоха. Как если бы сейчас со стены сорвался чёрный плакат с надписью "шутка" или заиграл бы гимн Хогвартса в замедленной записи.       — Ну и как это вообще работает? — спросила она с оттенком скепсиса. — Для показа фильма нужен киномеханик. Кто-то должен загрузить плёнку, следить за переключением катушек, настраивать фокус…       Она перевела взгляд на Гарри, прищурилась:       — Или здесь тоже всё делает какой-нибудь автомат, как тот странный билетный аппарат в холле?       Гарри усмехнулся, встал и кивнул в сторону задней стены зала:       — Пойдём, покажу.       Гермиона с удивлением посмотрела на него, но последовала за ним. У боковой стены, чуть в тени, обнаружилась узкая металлическая лестница, ведущая вверх, к неприметной двери. Они поднялись по ступеням — те слегка поскрипывали под ногами — и вскоре оказались в проекционной комнате.       Комната, куда они поднялись по узкой лестнице, оказалась совсем не такой, как Гермиона ожидала. Вместо тесной проекционной будки с одной машиной в углу перед ними открылось просторное помещение, по площади чуть ли не превосходящее сам кинозал.       Гермиона приподняла брови и огляделась:       — Здесь точно задействована магия расширения пространства. Иначе это просто не объяснить.       Комната была залита мягким ровным светом, исходящим от круглых ламп под потолком. Вдоль стен и в самом центре стояли длинные, ровные стеллажи — ряды и ряды бобин с киноплёнками. Все аккуратно разложены, пронумерованы, у каждой — ярлык с названием и годом.       Гарри, проходя мимо стеллажей, бросал взгляд на названия, явно получая удовольствие от происходящего.       — Я сам до конца не знаю, откуда они здесь. Возможно, комната каким-то образом собирает все фильмы, которые хоть кто-то когда-то хотел бы посмотреть. Или просто составила подборку под нас.       — И ты хочешь сказать, — Гермиона повернулась к нему, — что я сейчас могу просто взять "Филадельфию" или "Парк Юрского периода", спуститься вниз и смотреть как в обычном кино?       Гарри обернулся к ней. Он чуть наклонил голову, улыбнулся и сказал:       — Именно. Выбирай фильм, Гермиона.       Гермиона медленно шла вдоль стеллажей, взгляд скользил по названиям, знакомым и не очень. Она почти уже прошла мимо одной из коробок, когда взгляд зацепился за чёткую надпись: "Храброе сердце (1995)". Она остановилась, задумчиво посмотрела на название несколько секунд, потом тихо проговорила:       — Я это не видела… но точно помню постеры.       Пальцы коснулись металлической крышки, и Гермиона слегка улыбнулась.       — Этим летом, когда мы были в магловском Лондоне… этот постер был буквально везде. Мел Гибсон, меч, синяя краска на лице. Помню, папа сказал, что это, наверное, что-то историческое.       Она взяла бобину в руки, изучая обложку, как будто могла вычитать с неё что-то большее, чем просто название.       — Судя по дате, фильм совсем новый. Так что... почему бы и нет?       Гермиона всё ещё держала в руках бобину с плёнкой, задумчиво разглядывая надпись на крышке. Потом взглянула на Гарри с лёгким прищуром:       — Ну, допустим, мы выбрали фильм. А что дальше, Гарри? Ты умеешь обращаться с кинопроектором?       Гарри пожал плечами, глядя на Гермиону чуть сбоку, с полуулыбкой:       — Не умею. Но я уже был здесь вчера — и знаешь, проблем почему-то не возникло.       Он протянул руку:       — Давай сюда.       Гермиона с некоторым сомнением отдала ему футляр с плёнкой. Гарри аккуратно открыл его, вынул бобину и уверенно направился к проектору.       — Судя по всему, — начал он, вставляя плёнку в верхний вал, — магия здесь всё делает сама. Настраивает фокус, свет, звук. От тебя требуется только одно — правильно вставить плёнку.       Он ловко протянул ленту сквозь направляющие, прокрутил пару роликов, и вся конструкция сразу будто ожила — мягкий гул мотора, ровное движение бобин. Проектор загудел, внутри зажёгся свет, и внизу, в зале, на белом экране мелькнули первые тени заставки.       Гарри обернулся к Гермионе, чуть приподняв бровь:       — Видишь? Даже без инструкции получилось.       — Потрясающе, — сказала она с долей иронии, но уже без прежнего скепсиса. — Может, в следующий раз ты и кофе сваришь, просто нажав кнопку.       — Только если комната построит автомат, — хмыкнул Гарри. — Пошли в зал.       Они спустились обратно в зал, и, вместо того чтобы направиться к центру или ближе к экрану, Гарри выбрал последний ряд, который находился прямо под проекторной комнатой.       — В самый раз, — сказал Гарри. — Идти далеко не пришлось.       Гермиона с сомнением оглядела крайний ряд:       — Слушай, ты точно уверен? Обычно здесь сидят те, кто...       Она осеклась, поняв, что сказала, и чуть покраснела.       — Те, кто хочет, чтобы их никто не видел? — подсказал Гарри, улыбнувшись. — Но мы здесь все равно одни, так что..       — Ладно, — быстро перебила его Гермиона, опустив глаза. Ни к чему было продолжать разговор и уж тем более обсуждать, чем обычно занимаются парочки в последнем ряду.              Она села, стараясь выглядеть как можно спокойнее, и уставилась на экран, где уже начинались первые кадры. Гарри сел рядом, не говоря больше ни слова. Только мельком взглянул на неё — краешком глаза, чуть улыбаясь.       С первых же минут Гермиона уже приблизительно поняла, о чём будет фильм. Глухие деревни, вооружённые до зубов солдаты, мужчины в килтах и тяжёлый акцент — всё это складывалось в понятную картину.       — Ага, — пробормотала она себе под нос, — историческая драма. С налётом романтики и обязательными битвами.       Гарри не отрывал взгляда от экрана, но уголком рта ухмыльнулся:       — Уже жалеешь, что выбрала?       — Пока нет, — ответила она, сложив руки на коленях. — Но, если в первой половине фильма не будет хотя бы одного толкового диалога, ты пойдёшь потом со мной на мелодраму. Французскую. С субтитрами.       Уже через десять минут после начала фильма Гермиона заметно нахмурилась. На экране Уильям Уоллес мрачно смотрел на тлеющее родное поселение, и музыка фоном натужно подсказывала зрителю, что сейчас должно быть очень драматично.       — Ну конечно, — пробормотала она с иронией. — Сожжённая деревня. Мотивация героя установлена. Как оригинально.       Гарри покосился на неё с лёгкой улыбкой, но ничего не сказал.       Прошло ещё немного времени. На экране храбрые бородатые шотландцы с дикими глазами бросались в бой под крики «свобода!», а в следующей сцене английские солдаты мучили крестьян.       — Прекрасно, — уже громче проговорила Гермиона, скрестив руки. — Подлые, жестокие англичане против благородных борцов за независимость. Как неожиданно. Как свежо.       Гарри чуть повернул голову:       — Ты же знала, что это исторический фильм.       — Это якобы исторический фильм, — парировала Гермиона с раздражением, не отводя взгляда от экрана. — А по факту — дешёвая пьеса в духе "англичане плохие, шотландцы героические мученики". Они всерьёз думают, что люди в Англии будут это смотреть и восхищаться?       Она резко повернулась к Гарри, глаза блестели от негодования.       — Это, между прочим, наши предки, Гарри! Их выставляют садистами, тупыми солдафонами, без капли достоинства! И всё ради того, чтобы ещё раз подчеркнуть, какие благородные шотландские повстанцы у них там, в килтах, с синими мордами!       Гарри не выдержал — фыркнул и засмеялся.       — Ну ты даёшь, Гермиона… Я и не знал, что ты английская патриотка!       Гермиона чуть смутилась. Лицо её порозовело, и она отвела взгляд, но не сдалась:       — Ну… ну а что плохого в патриотизме?       Она на секунду замолчала, потом добавила уже тише, но с твёрдостью:       — Знаешь, у меня, между прочим, дедушка служил во флоте. Он всегда говорил, что важно не стыдиться своих корней. И если уж говорить о прошлом, то не надо делать вид, будто вся наша история состоит из одних только негодяев.       Гарри перестал смеяться. Улыбка медленно сошла с его лица, и он нахмурился. Гермиона тут же это заметила — она мгновенно перешла из боевого режима в настороженный.       — Гарри? — тихо спросила она, повернувшись к нему. — Что такое?       Он покачал головой, будто хотел отмахнуться, но всё же проговорил, не глядя на неё:       — Да так… ничего. Просто задумался. Я вот не знал своего деда. И бабушку тоже. Полгода назад я даже не знал, кто мои родители.       На экране в это время шотландцы готовились к бою, но Гермиона уже не слышала криков и звуков фанфар. Она смотрела только на Гарри.       — Извини, — прошептала она. — Я не подумала…       Гарри чуть усмехнулся.       — Не извиняйся. Это… здорово, когда есть не просто семья, а семья, которой можно гордиться.       Гарри чуть прищурился, глядя на очередную средневековую резню на экране, и заговорил спокойнее:       — Мой крёстный рассказывал, что Поттеры — старая чистокровная семья. И не просто чистокровная, а вроде бы ведут род от какого-то Певерелла. Я, если честно, понятия не имею, кто это такой. Но звучит внушительно.       — Ты чистокровный? — удивилась Гермиона.       — Нет. — Гарри покачал головой. — Чистокровным был мой отец. А мать, как и ты, маглорожденная.       — Певерелл, говоришь? — переспросила Гермиона, нахмурившись. — Кажется, я где-то видела эту фамилию… но не помню где.       Она на секунду замолчала, поджав губы, словно пытаясь вытащить из памяти нужную строчку.       — Это точно что-то старое… древнее. Может быть, в какой-то книге по истории магии… или в приложении к какому-нибудь справочнику. Но где именно — не могу вспомнить.       Гарри посмотрел на неё краем глаза и тихо сказал:       — Не бери в голову. Какое это имеет значение теперь?       — Так ты говоришь, эта… это помещение создаёт всё, что ты пожелаешь? — спросила Гермиона после короткой паузы. Она провела пальцем по подлокотнику, словно проверяла реальность зала.       — Похоже на то, — кивнул Гарри. — В самый первый раз я представил себе ванную с огромным джакузи. Я пытался повторить действия Малфоя и ходил перед тем местом, где была дверь, взад-вперёд. Я в тот момент уже устал от бесполезных попыток. Всё, что мне хотелось, — это принять душ и пойти спать. Дверь появилась. Потом я решил поэкспериментировать, — сказал Гарри, — вообразил магловский бар. Комната сработала. Потом пустую пещеру — холодную, с эхо и каплями, — и снова сработало. Потом кинотеатр, как ты видишь. А вот когда я попытался представить пляж… на берегу океана, с волнами и песком, — ничего не вышло. Дверь не появилась.       — Хм, — протянула Гермиона, усаживаясь на край полки у окна. — Пляж — слишком открытое пространство. Может, эта комната просто не может воссоздавать места без границ? Она же всё-таки… помещение. Мне интересно, кто мог создать такую комнату, — задумчиво произнесла она. — Это же не просто заклинание расширения или иллюзии. Здесь явно работает сложная система чар, реагирующих не на слова, а на намерения. Причём система тонко настроена — она отличает желания от мимолётных фантазий, выполняет только то, что действительно нужно.       Гарри кивнул:       — И делает это почти мгновенно. Даже когда не до конца понимаешь, чего именно хочешь. Она как будто… чувствует ситуацию.       — Не «чувствует», — автоматически поправила Гермиона. — Просто использует целый ряд диагностических заклинаний, наложенных слоями. Возможно, с участием магии пространства и ментального отклика. Это всё ещё в рамках теории, но… вполне реализуемо, если достаточно мощный источник магии...       Она говорила всё быстрее, увлечённо, с жаром — как всегда, когда тема затрагивала её по-настоящему. Всё было логично, выстроено, как всегда — до того самого момента, когда она обернулась, чтобы бросить очередную фразу, и столкнулась с его взглядом.       Гарри не слушал. Он смотрел. Пронзительно, будто оценивая не слова, а саму её суть. Взгляд был плотным, ощупывающим — не грубый, но очень прямой. Мужской взгляд.       Однажды она уже ловила на себе такой взгляд. Тогда, на четвёртом курсе, на Святочном балу. Когда Виктор Крам молча стоял на ступеньках, и на мгновение весь зал будто отступил в тень, оставив их вдвоём — она это помнила до сих пор. Но сейчас было иначе. Острее. Ни капли мальчишеской неуверенности.       Гермиона резко сбилась на полуслове. Не потому, что забыла, что сказать, — а потому, что не смогла продолжать. Словно мысль, такая стройная секунду назад, споткнулась о невидимую преграду и рассыпалась. Её дыхание сбилось, как будто в комнате стало на пару градусов теплее. Она даже не поняла сразу, что смутилась. И именно это было самое странное — чувство без причины, реакция, которой не должно было быть.       Сердце у Гермионы вдруг заколотилось. Быстро, сбивчиво, как будто сорвалось с места. Она нервно дотронулась до пучка волос на затылке — машинально, будто пытаясь привести себя в порядок или спрятаться за этим движением.       — Что… почему ты так смотришь?.. — спросила она. Голос её чуть дрогнул, и это злило её сильнее, чем всё остальное.       Гарри не сразу ответил. Молчал пару секунд — длинных, как натянутая струна. А потом сказал спокойно, почти буднично:       — Можно мне кое-что сделать?       Гермиона вскинула на него глаза. В груди всё сжалось, как от заклинания без слов.              — Сделать?.. — переспросила она сдавленно, будто воздуха стало меньше. — Что… сделать?              Вместо ответа Гарри вдруг протянул руки. Медленно, без лишнего движения, будто боялся спугнуть. Он дотянулся до её головы и бережно коснулся волос на затылке — того самого тугого пучка, который она завязывала почти машинально каждое утро. Гермиона вздрогнула, но не отстранилась. Просто затаила дыхание. Он принялся развязывать пучок. Не торопливо, не резким движением — будто знал, что сейчас нельзя ни спешить, ни говорить. Его руки двигались уверенно, цепко, с вниманием.       Пучок распался. Волосы мягко соскользнули с затылка, рассыпались по плечам, по ключицам, по спине. Гермиона сидела, не шевелясь, затаив дыхание — словно любое движение могло разрушить магию момента.       Гарри отстранился. Посмотрел на неё, прищурившись, и усмехнулся уголком рта.       — Вот так-то лучше, — сказал он. — Давно хотел это сделать.       И прежде чем она успела решить, как на это реагировать — Гарри снова подался к ней, не отводя взгляда. Его левая рука легко легла ей на шею. Он притянул её к себе — мягко, но без колебаний.       Гермиона позволила. Её дыхание сбилось, грудь вздымалась чаще, чем хотелось бы, но она не отстранилась. Его ладонь была тёплой, и то, как он держал её, — ни капли нерешительности. И он поцеловал её.       Это было не похоже на тот, первый раз. Сейчас он целовал её спокойно, сосредоточенно, сдержанно — но в этой сдержанности ощущалась сила, от которой закружилась голова. Его губы были тёплыми, и с каждым мягким движением Гермиона чувствовала, как из неё уходит напряжение.       Гермиона ответила на поцелуй инстинктивно, словно целоваться с Гарри было самым естественным, что только можно себе представить. Его уверенное спокойствие передалось ей, и вместо привычного анализа происходящего она просто растворилась в ощущении тепла и правильности момента.       Она обвила его одной рукой за шею, пальцами ощутив прохладу кожи под густыми волосами, а ладонь другой опустила на его грудь, улавливая сквозь ткань ровные, тяжёлые удары сердца. В этом положении всё казалось удивительно правильным: её дыхание совпало с его размеренным ритмом, и каждое мягкое движение губ напоминало не рывок, а плавный, бесконечно уверенный штрих. Вокруг по-прежнему гремели крики на экране, а вверху монотонно щёлкал проектор, но для них звук битвы стал далёким шелестом — словно ветер колыхал шторы в комнате, где обоим хотелось задержаться как можно дольше.       В какой-то момент Гермиона ощутила, что ей не хватает воздуха. Поцелуй, затянувшийся, глубокий, обволакивающий, был прекрасен до того, что она забыла дышать. Она разорвала его почти внезапно, оторвавшись от губ Гарри и резко втянув воздух, как всплывший после долгого нырка. Щёки вспыхнули, сердце грохотало.       Внезапно она засмеялась. Сначала коротко, срывающимся смешком, но потом уже не смогла сдержаться: смех вырвался наружу — звонкий, живой. Она откинулась назад, прижав ладонь к губам, и смеялась — без стыда, без попытки остановиться, потому что в этой секунде всё наконец стало на свои места.       Она, Гермиона Грейнджер, строгая, чопорная староста Гриффиндора, примерная ученица, девушка с идеальной успеваемостью и слишком высоким уровнем самоконтроля, только что целовалась с парнем на заднем ряду кинотеатра. С парнем, о котором она почти ничего не знала. Словно героиня какой-нибудь подростковой мелодрамы.       Гарри удивлённо вскинул брови, наблюдая, как Гермиона, всё ещё с растрёпанными волосами, откинулась назад и смеётся — по-настоящему, открыто, не заботясь о том, как выглядит со стороны. Он не мог отвести взгляда. Такой он её ещё не видел.       — Ну и что смешного? — спросил он, чуть наклонившись ближе. — Расскажи, посмеёмся вместе.       — Ничего, — сказала Гермиона, всё ещё улыбаясь, и покачала головой. — Так ты… заранее всё это спланировал?       — Ну… частично, — сказал он, глядя ей в глаза. — У вас тут, как я понял, принято приглашать девушек на свидание в Хогсмид. Но я подумал, что это… слишком предсказуемо, что ли. Что есть такого в Хогсмиде, чего ты еще не видела за пять лет?       — Свидание? — переспросила Гермиона, и её голос прозвучал чуть выше, чем она собиралась. Она растерянно замерла, будто это одно слово выбило у неё почву из-под ног.       До этого момента всё происходило будто само собой — кинотеатр, разговоры, поцелуй. Всё казалось естественным, как дыхание. Но назвать это вслух… придать всему форму — вот это вдруг оказалось страшно. Сердце снова пустилось вскачь, сбивая дыхание. Щёки вспыхнули, кожа стала горячей, будто на неё вылили солнечный свет, и он не собирался рассеиваться.       Гарри пригласил её… нет. Просто взял и повёл. Без предупреждения, без неловкого вопроса, без уточнений — просто повёл её на свидание. И сделал это так естественно, как будто это было само собой разумеющимся.       — Так… — медленно протянула Гермиона, всё ещё не веря, что говорит это вслух. — Стало быть, мы… у нас свидание.       Она отвела взгляд, словно пытаясь найти опору где-то в темноте зала, и нервно поправила волосы, которые снова сбились на глаза.       — И ты даже не подумал сказать об этом заранее?       — Нет, конечно, — без тени извинения ответил Гарри и улыбнулся. — Я же говорил: хотел тебя удивить.       — А если я откажусь? — медленно произнесла Гермиона, подняв на него взгляд из-под упавших прядей. — Что, если я сейчас встану… и дам тебе пощёчину? — Переживу как-нибудь. — Гарри усмехнулся и пожал плечами. — Я уже получал по лицу от девушек, которые мне нравились, и пока жив-здоров.       — Их ты тоже водил на свидание, не спрашивая согласия?       — Нет. Такое я делаю впервые, — сказал Гарри тихо, но без колебаний, глядя ей в глаза. — Я просто подумал, что попробую поцеловать тебя… и будь что будет. Знаешь, я не люблю и не умею ухаживать. Делать комплименты, держаться за руки, все эти вещи, которые вроде как должны быть. Я просто подумал… решил, что одна попытка — настоящий поступок — лучше любых слов.       Гермиона замерла. Его слова — простые, бесхитростные, без налёта нарочитой романтики — ударили куда-то глубже, чем она ожидала. В них не было ничего от тех школьных признаний, от которых млеют ее сверстницы. Никакой игры, фальши или желания произвести впечатление.       Гарри снова подался вперёд. Движение было естественным, выверенным, словно он знал: именно сейчас, в эту секунду, слова больше не нужны. Он коснулся её губ — не спеша, но без колебаний. На этот раз поцелуй был глубже, увереннее. В нём не было ни проверки, ни вопроса — только действие. Он не искал ответа, но получил его сразу.       Гермиона ответила инстинктивно, будто её тело давно знало, как именно должно откликнуться. Без обдумывания, без внутреннего спора. Она потянулась навстречу, закрыв глаза, уловив тот самый ритм — ровный, тёплый, не требующий объяснений. Её ладонь снова легла ему на грудь, пальцы сжались в ткани мантии, и всё остальное — кино, шум, даже её собственные мысли — отступило.       Гарри не прерывал поцелуя. Его рука скользнула вниз, под её локоть, затем мягко, уверенно опустилась ещё ниже. Он подхватил Гермионину ногу под колено — не грубо, но с тем же спокойным намерением, которое было в каждом его движении этой ночью. За одно движение он притянул её ближе, перетащив себе на колени, будто это было не дерзостью, а чем-то естественным и абсолютно правильным.       Она задохнулась — не от испуга, от внезапного ощущения, что её окружили со всех сторон: его дыхание у виска, руки на талии, колени под её бедром. Но и не подумала сопротивляться.       Всю растерянность, все сомнения, все попытки держать себя в рамках — всё это смыло, как волной. Она больше не думала о том, правильно ли это, не слишком ли быстро, что скажут люди и где их могут увидеть. Всё это стало неважным.       Она с жаром обняла его, перекинув руки за шею, прижалась ближе и нырнула в этот водоворот — с закрытыми глазами, с открытым сердцем, полностью, без остатка.       Поцелуй становился глубже, настойчивее. Хватка Гарри усилилась, руки скользнули по её спине, притягивая ближе, и Гермиона почувствовала, как что-то внутри неё отзывается на каждое прикосновение. Тепло разливалось по телу волнами, и вдруг она ощутила жар там, где не привыкла ощущать.              Тело словно жило собственной жизнью, откликаясь на его прикосновения способами, которых она не понимала. Когда его рука сжала бедро чуть выше колена, по коже прошла дрожь, посылая горячие волны по всему телу.       Его губы спустились к её шее, и от прикосновения тёплого дыхания к чувствительной коже внизу живота что-то болезненно сжалось. Гермиона судорожно вздохнула, и эти ощущения испугали её больше всего. Она не контролировала собственное тело. Оно реагировало без её разрешения, требовало чего-то, чего она не понимала.       Внезапно она ощутила, как что-то твердое давит ей на бедро сквозь ткань.       Стоп. Стоп!       Паника нахлынула на нее словно порыв ветра. Гермиона резко оттолкнула Гарри от себя, вскочила с его колен так быстро, что едва не упала. Сердце колотилось бешено, дыхание сбилось, а между ног всё ещё пульсировал тот странный, пугающий жар. Она отступила ещё на шаг, натыкаясь спиной на спинку переднего ряда кресел. Гарри смотрел на неё с недоумением.       — В чем дело, Гермиона?       — Мне нужно... я должна идти, — прошептала она дрожащим голосом, отступая от него. — У меня факультатив... по арифмантике...       Гермиона развернулась и направилась к выходу, стараясь не бежать, но ноги сами ускоряли шаг. За спиной она слышала, как Гарри что-то говорит, но слова не доходили до сознания сквозь шум крови в ушах.       Всё, что ей сейчас нужно, — это оказаться в безопасности своей спальни, под одеялом, где можно будет попытаться забыть о том, что только что произошло.       Она вышла из кинозала в холл. Дверь в коридор распахнулась перед ней, и Гермиона почти выбежала наружу. Только когда холодный воздух замкового коридора коснулся разгорячённых щёк, она позволила себе остановиться и прислониться к стене, пытаясь отдышаться. Но жар внизу живота не утихал, напоминая о том, что случилось в темноте зала, и от этого становилось ещё стыднее.       Гермиона не помнила, как добралась до своей комнаты. Коридоры Хогвартса проплывали мимо размытым пятном — каменные стены, портреты, лестницы. Она шла на автопилоте, ноги сами несли её по знакомому маршруту, пока сознание металось между стыдом и непониманием того, что с ней произошло.       К тому моменту, как она добралась до своей комнаты, она смогла успокоиться, но теперь вместо паники её грозили раздавить смущение и стыд. Гермиона закрыла за собой дверь и прислонилась к ней, медленно выдыхая. Сердце больше не колотилось бешено, дыхание выровнялось, но внутри поднималась новая волна — тяжёлая, давящая, липкая.       Она медленно опустилась на свою кровать, зарывшись лицом в ладони. Воспоминания о том, что произошло в кинотеатре, накатывали одно за другим, заставляя щёки вспыхивать всё ярче. Как она сидела у него на коленях. Как отвечала на поцелуи.       Гарри затащил ее на опасную, неизвестную территорию. Само собой, она не была невежественной и читала соответствующие книги. Но одно дело — читать книги с иллюстрациями и медицинскими терминами. И совсем другое — когда это неизвестное наваливается вживую, по настоящему, стискивает, обволакивает, дышит на кожу.       Как теперь себя с ним вести? Гермиона зажмурилась, представив, как завтра на очередном занятии Гарри будет её раздевать взглядом, а она будет пытаться что-то рассказать о принципах трансфигурации, о теории чар...       Боже мой. Что теперь делать?!

***

      Гарри хмуро проводил взглядом Гермиону, которая чуть ли не бегом выскочила в холл. Некоторое время он стоял, как будто ждал, что она сейчас вернется. Затем плюхнулся обратно в кресло, потирая лицо ладонями. Он неловко поёрзал в кресле, ощущая неприятное напряжение в паху. Брюки стали тесными, и каждое движение только усиливало дискомфорт.       Что он сделал не так?       Его опыт общения с девушками не был таким уж богатым. Опыт ухаживаний был еще меньше, в чём он сам ей признался, а познания в женской психологии находились недалеко от нуля.       В тех местах, в которых он вырос, никто не церемонился. Если девчонка тебе нравилась — целовал. Если она отвечала взаимностью, то отношения переходили из вертикального положения в горизонтальное.       Если ей хотелось для начала романтики и ухаживаний, то зачем она отвечала на поцелуй?       Гарри чувствовал себя полным дураком. Вспомнились девушки-теннисистки из благополучного ухоженного района, в который он забрёл этой весной. Такие же ухоженные и благополучные. Они выглядели как существа из другого мира, и он тогда подумал, что ему никогда не светит общение с кем-то из них. Вот и Гермиона, наверно, одна из таких. Наверно, она просто увлеклась.       А потом она вспомнила, кто он такой.       А кто он такой? Это тоже интересный вопрос. Он уже не нищий сирота, а сирота с наследством. Но деньги ничего не меняли сами по себе. Внутри он такой же, каким всегда был. Он не стал мягче, вежливее, благороднее. Не научился красиво ухаживать или говорить комплименты. Деньги родителей позволяли ему не ходить в обносках, но не превратили в джентльмена.       И Гермиона это почувствовала.       Возможно, дело было не в его происхождении, а в том, как он себя ведёт. Слишком прямолинейно, слишком напористо. Без всех этих церемоний, которые здесь, наверно, приняты. Он действовал как на улице — увидел, что хочет, и взял.       А она, наверно, ждала другого. Учтивости, постепенности, того, чтобы сначала месяцами ходить вокруг да около, потом робко держаться за руки, потом несмело целоваться.       Гарри невидящим взглядом досмотрел фильм вплоть до того момента, когда последние титры проползли снизу вверх, и встал. На часах уже семь вечера. Скоро ужин, потом нужно будет взяться за домашние задания. Но настроения не было ни для чего.       Он вышел из зала в холл. Его мантия висела там же на крючке в гардеробной, а вместе с ней и мантия Гермионы. Убегая отсюда, она о ней забыла. Гарри хмыкнул. Взял обе мантии и, перекинув через предплечье, вышел из волшебного кинотеатра.       В коридоре его ожидал сюрприз. Прямо перед дверью ходил взад-вперёд Драко Малфой собственной персоной. Он пребывал в сильном раздражении. Увидев, как Гарри выходит из появившейся двери, он раскрыл рот от изумления. Он, видимо, уже какое-то время тут бесновался, не понимая, почему дверь не появляется.       "Интересно, — подметил Гарри. — Стало быть, пока волшебная комната занята, в неё никто не может войти. Полезное свойство".       — Ты?! — Малфой изумлённо таращился на него. — Какого чёрта ты там делал?       Гарри пожал плечами, стараясь выглядеть как можно более безразлично:       — А тебе какое дело?       — Какое мне дело?! — изумление на лице Малфоя начало сменяться гневом. — Я тут полчаса уже не могу войти! Откуда ты знаешь про Выручай-комнату, Поттер?!       Боковым зрением Гарри заметил, что они в коридоре не одни. Холуи Малфоя — Крэбб и Гойл — стояли чуть поодаль и при появлении Гарри подошли ближе. Крэбб и Гойл выглядели так же угрожающе, как всегда — широкие плечи, тупые лица, кулаки размером с молотки. Они молча фланкировали Драко, явно готовые вмешаться по первому его знаку.       — Проблемы, Драко? — прогудел Крэбб, зловеще посматривая на Гарри.       — Проблемы сейчас будут у него, — процедил Малфой, кивнув на Гарри. — Я тебе вопрос задал. Откуда ты знаешь про эту комнату?       Гарри ощутил, как напряжение в коридоре сгущается. Крэбб и Гойл сделали шаг вперёд, явно готовые к драке. Все трое синхронно достали палочки, но пока держали их опущенными. Он доброжелательно произнес:       — Я её случайно нашёл. Знаешь, проходил мимо, и мне приспичило. А тут смотрю — дверь. А за дверью туалет, как по заказу. Здорово, правда? Прямо волшебство какое-то!       Малфой моргнул, явно не ожидая такого ответа. Крэбб и Гойл недоуменно переглянулись.       — Ты мне что, мозги пудрить вздумал? Какой, к Мерлину, туалет?! Ты там торчал больше получаса!       Мантии по-прежнему висели у Гарри на предплечье. Он неторопливо переложил их с правой руки на левую, незаметно сунув руку в карман своей мантии, где лежала его палочка. Подобострастно улыбнулся и сказал:       — Ну а что такого? Я люблю посидеть на толчке с книжкой.       Белобрысый решил, что с него хватит. Он поднял палочку и нацелил её в грудь Гарри.       — В последний раз спрашиваю, Поттер, — со злобой спросил он. — Что ты там искал? Говори, иначе...       — Экспеллиармус! — произнёс Гарри, не поднимая палочку. Красная вспышка полыхнула от бедра, из-под мантии.       Белобрысый, совершенно не ожидавший атаки, разинув рот смотрел, как его палочка улетает в дальний конец коридора.       — Что... — начал было Драко, но Гарри уже бросился в атаку.       Он швырнул в лицо Гойлу обе мантии и тут же, не теряя времени, врезал Крэббу носком ботинка в голень. Тот заорал от боли, согнулся и присел, схватившись за ногу. Рывок в его сторону — и колено Гарри врезалось Крэббу прямо в лицо. Тот хрюкнул и рухнул как подкошенный.       Гарри резко развернулся к Гойлу. Тот только и успел сдернуть мантии с головы, когда получил первый удар. Бац, бац, бац... Глухие, как в тесто, удары — прямой в глаз, боковой в челюсть, в солнечное сплетение. Гойл охнул и дезориентированый завалился на пол.       Всё произошло за считанные секунды. Крэбб корчился на полу, держась за разбитый нос, из которого текла кровь. Гойл был, видимо, покрепче и попытался встать. Гарри с размаху впечатал ботинок ему в живот, и здоровяк захрипел, извиваясь на полу.       Гарри вперил в Малфоя тяжёлый взгляд. Тот ошалело переводил взгляд со своих холуев на Гарри и обратно. Такая молниеносная и жестокая расправа не столько напугала белобрысого, сколько привела в растерянность. Гарри некоторое время молчал, буравя его взглядом, затем сказал:       — Ну, что стоишь? Нападай давай. Ты же только что был такой смелый.       Голос звучал почти дружелюбно, но в зелёных глазах плясали опасные огоньки. Малфой ещё сильнее прижался к стене, словно пытаясь слиться с камнем.       — А-а-а... э-э-э... — проблеял он, видимо, пытаясь что-то сказать.       — Что? Повтори, я не понял, — потребовал Гарри. — Сказать тебе, что я делал в этой комнате?       — Ты... ты что... творишь? — выдавил Малфой. — Снейп тебя... знаешь, что с тобой сделают?!       — Нет, не знаю, — Гарри покачал головой. — Так ты нападать-то будешь? Вон твои друзья уже получили свое. Ты их втянул в драку, а сам захотел целым остаться?       Белобрысый посмотрел в ту сторону, куда улетела его палочка, и скривился от ненависти. Издевки заставили его кое-как взять себя в руки.       — Поганый ублюдок! — выплюнул он. — Ты ещё пожалеешь об этом!       — Я уже жалею, — сказал Гарри. — Надо было не тянуть, а отмудохать вас, уродов, раньше. Кто же знал, что вы такие криворукие колдуны.       Гарри буравил его угрюмым взглядом. Весь его жизненный опыт говорил, что ушлепка нужно проучить — и проучить жёстко. Так, чтобы он сто раз подумал, прежде чем решиться что-то сделать, чтобы отомстить.       — Помнишь Хогвартс-экспресс, говнюк? — медленно произнёс он. — Купе, из которого ты меня вышвырнул. Я вот помню.       Гарри быстро шагнул вперёд. Малфой, бледный от страха и злости, отшатнулся, инстинктивно вскинув руки в защитном жесте. Короткий резкий тычок сложенными костяшками пальцев в рёбра — и он зашипел от боли.       — А-а-ах!       Гарри ухватил его за рукава и что было силы ударил коленом в солнечное сплетение. Слизеринец осел, хрипя и кашляя. Гарри посмотрел на него:       — Красивый у тебя значок, Малфой. Дашь поносить? Я потом верну.       Гарри наклонился и сорвал значок старосты с его груди. Он схватил его за волосы и оттянул голову.       — И вот ещё что, мразь, — тихо сказал Гарри. — Я запомнил то, о чём ты спрашивал. Ты что-то прячешь в этой Выручай-комнате. Я не знаю, что там, но если что, могу сказать кому надо. Преподавателям, например. Интересно, что они там найдут?       Лицо Малфоя стало пепельно-серым. В его глазах мелькнул настоящий ужас — не от физической боли, а от угрозы разоблачения.       — Нет... — просипел он. — Нет там ничего...       Гарри нанес удар тыльной стороной кулака, разбивая ему губы в кровь.       — Ну нет, так нет, — сказал Гарри, отпуская волосы Малфоя. — Давай тогда договоримся. Я, так и быть, буду думать, что в комнате ничего нет. А ты взамен делаешь вид, что здесь ничего не произошло. Если будут спрашивать, скажи, что вы упали с лестницы... придумай что-нибудь.       Гарри окинул поле боя взглядом победителя. Неплохо получилось. Малфоевские бугаи почему-то не спешили вставать с пола, хотя могли бы, он был уверен в этом. Крэбб всё ещё сидел у стены, держась за нос, но взгляд его был вполне осмысленный. Гойл корчился рядом, но дышал ровно — значит, рёбра целы.       Вот и хорошо.       В приюте такое часто случалось. Огреб — лежи тихо, не дёргайся, жди, когда к тебе потеряют интерес.       Гарри подобрал с пола мантии и, повесив на левую руку, пошёл прочь. Шаги эхом отдавались по каменному коридору. За спиной слышались приглушённые стоны и шарканье — видимо, Крэбб и Гойл наконец помогали Малфою подняться. Но Гарри уже не оборачивался.       Гарри знал, что приобрёл в лице белобрысого злейшего врага, но сейчас ему было на это плевать. Он поступил так, как поступал всегда в таких ситуациях. Пусть лучше боятся, чем презирают. Пусть молча ненавидят, чем громко насмехаются. Он рано усвоил простую истину: если покажешь слабость, растопчут. Если дашь один раз себя в обиду, потом всю жизнь будешь мишенью для каждого, кому захочется поразвлечься.       Гарри не умел отступать. Не умел прощать. Удар в ответ на удар, зуб за зуб — вот его жизненная философия. И работала она безотказно. По крайней мере, настроение с нулевого поднялось до вполне обычного. С Гермионой у него ничего не вышло, зато удалось вернуть Малфою должок за купе в Хогвартс-Экспрессе.       Гарри спустился в Большой зал и поужинал. Гермионы там не было, и он отправился в Гриффиндорскую башню, по пути расспрашивая однокурсников. Симус не видел её после занятий. Дин тоже ничего не знал. Лаванда хихикнула и многозначительно переглянулась с Парвати, но толком ничего не сказала. Невилл предположил, что она может быть в библиотеке. Но мадам Пинс сообщила, что Гермиона сегодня вообще не появлялась. Это было странно — обычно она засиживалась в библиотеке до самого отбоя.       Гарри вернулся в Гриффиндорскую башню. В общей гостиной было шумно и людно — пятничный вечер, все расслабились после трудной недели. Он оглядел комнату в поисках, но Гермионы нигде не было.       В конце концов он просто оставил её мантию в гостиной на спинке кресла и отправился в мужскую спальню.