Кодо Икусей За Гранью Разума.

------ 3 ------

Щелчок замка. Ключ проворачивается в скважине с сухим металлическим скрежетом. Чабашира Саэ с нажимом толкает тяжелую дверь, впуская себя в спасительную тишину кабинета. Цыплята... Мысль мелькает сама собой, пока она идет к столу, стуча каблуками по паркету. Первый день. Всегда одно и то же. Перед глазами все еще крутится калейдоскоп лиц класса D. Наивные глупцы. Идиоты, готовые поверить в любую сказку, лишь бы она была сладкой. «Сто тысяч очков... Полная свобода...» Их восторженные, тупые рожи, когда она объявила «приз», доставили ей знакомое, циничное удовольствие. Наблюдать, как рыба заглатывает наживку, никогда не надоедает. Вот только паршивая овца уже блеет. Кагэяма Рэй. Этот выскочка вызывает тошноту своей самоуверенностью. Она знает его досье. Знает, из какой он семьи. Но это не выделяет его на фоне остальных отбросов. Первый день, а он уже бросает вызов. Такие ломаются первыми. И громче всех. Саэ подходит к столу. Выдвигает нижний ящик — единственный, который всегда заперт. Он поддается маленькому ключу. Внутри, в темноте, поблескивает стекло. Бутылка дешевого виски и граненый стакан. Откручивает крышку. Плещет себе щедрую порцию — на два пальца. Опускается в рабочее кресло, которое жалобно скрипит под весом ее тела, и откидывается на спинку. Залпом. Обжигающая жидкость течет по горлу, как расплавленный свинец, принося секундное облегчение и тепло в желудке. Ставит стакан на стол с глухим стуком. Тыльной стороной ладони вытирает губы, стирая остатки влаги и помады. Прикрывает глаза. Пальцы сами собой начинают выбивать тихую, нервную дробь по столешнице. Снова эти сны. Чертовы кошмары вернулись этой ночью. Прошлое, которое никак не хочет оставаться мертвым. Крики. Запах... крови и озона. И ее лицо. То самое лицо, которое она видит даже сейчас, с открытыми глазами, стоит лишь моргнуть. Лицо, которое... БАМ-БАМ-БАМ! Резкий, бесцеремонный стук в дверь вырывает ее из оцепенения, заставляя вздрогнуть. Не дожидаясь ответа, дверь распахивается настежь, ударяясь о стену. — Та-да-а-ам! Доставка пиццы, суши и горячей эльфийской... ой, то есть, учительницы! На пороге, сияя своей вечной, невыносимой улыбкой, стоит Чиэ Хошиномия. В каждой руке — по большому бумажному пакету, от которых на весь кабинет разит свежей выпечкой и чем-то пряным. Она вплывает в комнату, бросает пакеты у стены и одним быстрым, отработанным движением скидывает с ног туфли на шпильке. Шлеп-шлеп-шлеп. Босыми ногами по полу. Останавливается перед столом. — Ну и видок у тебя, Саэ-чан, — окидывает внимательным взглядом, задерживаясь на пустом стакане. — Первое знакомство с новым выводком прошло... не очень? Или ты просто решила отметить начало учебного года в своем любимом стиле «я ненавижу весь мир»? Чабашира прикладывает пальцы к вискам, массируя ноющую точку. — Просто... заткнись, Чиэ. Хотя бы на пять минут. Услышав это, Чиэ счастливо фыркает. Делает несколько шагов и с разбегу буквально плюхается на маленький диванчик для посетителей, зарываясь лицом прямо в подушки. — Уф-ф, я так устала... Саэ смотрит на этот беспорядок. На разбросанные туфли, на задранную узкую юбку, открывающую бедра, на эту яркую, шумную, невыносимую катастрофу, которая почему-то называется ее лучшей подругой. — Ты ведешь себя как ребенок. Ей-богу, Чиэ, тебе пора бы повзрослеть. — А я, может, и не хочу взрослеть! — доносится приглушенный голос из подушки. Она демонстративно приподнимает задницу, обтянутую тканью, и слегка покачивает бедрами из стороны в сторону. — Быть взрослой — это та-а-ак скучно, Саэ-чан... — мурлычет она. Уголок губ Чабаширы дрогает в невольной усмешке. Какая же она все-таки... странная. Невыносимая. И почему, черт возьми, мне это в ней нравится? — Судя по твоему настроению, у тебя денек выдался благополучный, — сухо констатирует Саэ, отодвигая ящик стола. Пальцы нащупывают знакомую ребристую пачку. Чиэ перекатывается на спину, утаскивая с собой подушку. Крепко прижимает ее к груди, как плюшевого мишку, глядя в потолок. — Более чем! Мой класс B просто лапочки. Тихие, послушные... и есть парочка та-а-аких милых ребят! Прямо зайчики! Саэ достает сигарету. Подносит фильтр к губам. — Неужели и впрямь настолько хорошо? — Просто идеально! — Чиэ картинно закидывает ногу на ногу, болтая ступней в воздухе. — Ни одного шумного элемента, как у тебя. Никаких психопатов или нарциссов. Более того, — она заговорщицки понижает голос, — у меня там такая умница-девочка. Сразу стала старостой. И, знаешь, вполне себе симпатичная. Щелк. Огонек зажигалки вспыхивает, освещая усталое лицо Саэ. Она прикуривает, делает глубокую затяжку. Едкий дым заполняет легкие. Выдыхает сизое облако в сторону. — И как же ее зовут? Чиэ вдруг надувает губки, ее озорное настроение мгновенно сменяется обиженным. — Ну вот, Саэ-чан! Ты опять слишком серьезная! Ты хоть на минуточку можешь расслабиться? Ты же сейчас лопнешь от своего напряжения! — Мы на работе, Чиэ, — холодно отрезает Чабашира, стряхивая пепел. — Проявлять такую безответственность — непозволительная роскошь. Чиэ тяжело вздыхает, прижав ладонь к губам, и вдруг ее взгляд становится ехидным. — Ах, да. Работа, — кивает на пустой стакан, от которого все еще пахнет спиртом. — Видимо, устав нашей школы теперь разрешает распивать крепкий алкоголь... кхм... прямо во время уроков? Чабашира, не меняя каменного выражения лица, берет со стола первую попавшуюся ручку и с силой швыряет ее в сторону дивана. — Ай! Чиэ молниеносно прикрывается подушкой. Ручка глухо ударяется в наволочку и отскакивает на пол. — Злюка! Какая же ты злюка! — смеется она, выглядывая из-за своего «щита». — Совсем шуток не понимаешь! Она отбрасывает подушку. Лицо становится серьезным... ну, настолько серьезным, насколько оно вообще может быть у Чиэ. — Ичиносе. Ее зовут Ичиносе Хонами. И она вполне себе справится со своей ролью. Зря ее в B отправили, девочка явно уровня A... К тому же, — снова хихикает, — у меня есть подозрение, что один очень перспективный мальчик уже обратил на нее свое пристальное внимание. Саэ снова затягивается. Дым медленно вырывается из легких, и она, чуть приподняв подбородок, выпускает идеальное колечко к потолку. — И кто же этот принц на белом коне? Чиэ спрыгивает с дивана. На цыпочках, словно кошка, подкрадывается к столу и присаживается на самый его край, прямо перед Саэ, склонив голову набок. — О-о-о... — кокетливо напевает она, проводя пальцем по краю столешницы. — Неужели моя Саэ-чан... ревнует? К какому-то мальчику? Чабашира громко фыркает. Как же она порой раздражает. — Это все твои больные фантазии, — отрезает она и с силой тушит бычок об пепельницу, размазывая окурок. Понимает, что нормально отдохнуть ей сегодня уже никто не даст. Привстает с кресла. Снова открывает ящик, достает второй стакан. Ставит на стол. Звон стекла о дерево. Берет бутылку. Янтарная жидкость льется по обоим стаканам. Пододвигает один к Чиэ. Чиэ берет его, крутит в руке, глядя на свет. Жидкость играет золотыми бликами. — Ого! Сама Чабашира-сенсей наливает мне выпить! Наверное, я скоро умру. Или... ты решила меня споить и выведать все мои самые сокровенные секреты? Чабашира молча опрокидывает свою порцию. Убирает бутылку. — Лишним не будет. У нас впереди еще целый день. Считай это... маленькой наградой за наши труды. — «Наградой»? — Чиэ хмыкает, ее взгляд становится колким. Она медленно проводит кончиком пальца по своей нижней губе, собирая невидимую каплю. — Звучит так, будто мы вернулись с войны, а не просто пообщались с детьми... Видя, что Саэ не собирается отвечать, Чиэ лишь качает головой и вздыхает. Медленно, почти с отвращением, выпивает содержимое. — Ладно, — спрыгивает со стола. Идет обратно к дивану. Плюхается, поднимая руки вверх и картинно разбрасывая волосы веером по подушке. — Удачи тебе в твоей «войне», Саэ-чан. А я, пожалуй, не откажусь и сделаю себе небольшой перерыв... Закрывает глаза. Саэ смотрит на нее. Какая нахальная... все же. Ворвалась, нарушила покой, выпила мой виски... и теперь собралась здесь спать? Ну уж нет. Бесшумно подходит к дивану. Хватает Чиэ за руку и одним рывком приподнимает ее, прижимая к себе. — А вот хрен тебе, — шипит ей на ухо. — Ты пришла. Ты меня потревожила. Теперь моя очередь нарушать твой покой. Чиэ лениво приоткрывает один глаз, корчит обиженную гримасу. — Бу-у... А в следующую секунду ловко щелкает Саэ по носу. — Не-а! Вырывается из объятий. Хохоча, подбегает к своим туфлям, хватает их на бегу. — Меня ждут великие дела! И милые мальчики! А ты сиди тут и злись! Кричит уже из коридора, выбегая из кабинета. И, по своей старой доброй традиции, оставляет дверь нараспашку. Чабашира замирает посреди кабинета, немного оцепенев от такого неожиданного... и такого типичного для Чиэ побега. Касается пальцем кончика носа. Эта балда... Медленно идет к двери, чтобы закрыть ее. И, к своему собственному удивлению, ловит свое отражение в темном стекле книжного шкафа. Она улыбается. Черт. Все-таки... благодаря этой идиотке эта школьная жизнь кажется хотя бы чуточку... терпимой.

------ 4 ------

Кабинет Акиры Киришимы. Стерильный белый куб, освещенный бестеневыми лампами. Воздух здесь сухой, очищенный системой фильтрации от любых запахов — пыли, пота, страха. Здесь пахнет только антисептиком и дорогим парфюмом. Минимализм на грани аскетизма. Мебель — светлое дерево и хром. Никаких «уютных» подушечек или фикусов в горшках. Только функциональность. Единственное нарушение этой стерильности — картина на стене. Огромное полотно в черной раме. Масло, холст. Сюжет — кошмар шизофреника. В центре — колоссальная фигура в почерневших доспехах, по колено в море крови и внутренностей. За спиной героя — горы трупов. Перед ним — бесконечная, багровая орда демонов. Акира сидит в своем кожаном кресле, откинувшись на спинку. Перед ней на столе лежит толстый журнал в твердом переплете. Досье на поступивших учеников. Ее пальцы с идеальным маникюром медленно перелистывают страницы. Бумага шуршит в тишине кабинета, как сухие листья. «Новый урожай», — мысль скользит холодной змеей. «Мясо. Свежее, необработанное мясо. Сколько интересных дефектов. Сколько податливого материала...» В правой руке она держит перьевую ручку с корпусом цвета венозной крови. Золотое перо царапает бумагу с едва слышным скрипом. Она обводит кружком имя: «Судо Кен». Агрессия. Импульсивность. Низкий IQ. Идеальный «танк». Можно будет накачать его стимуляторами и посмотреть что получиться. Ставит жирную галочку напротив: «Ике Кандзи». Слабая воля. Ведомый. Хороший материал для тестов на подчинение. Зачеркивает крест-накрест: «Хорикита Сузуне». Слишком умная. Сломается, но не прогнется. Не интересно. Пока что. Напротив нее, на жестком гостевом стуле, сидит Хирата Йосуке. Он сидит прямо. Руки аккуратно сложены на коленях. На лице — дежурная, вежливая улыбка «идеального парня». Но костяшки пальцев побелели от напряжения. Акира бросает быстрый взгляд на часы. Четыре минуты семнадцать секунд. Рекорд. Обычно они ломаются на второй минуте и начинают ерзать. Его взгляд прикован к картине. Он смотрит на кровавое месиво с какой-то болезненной завороженностью. Хирата прочищает горло. Звук выходит сухим, ломким. — Простите, Киришима-сенсей... Наконец-то. Она не поднимает головы от журнала, продолжая изучать характеристики очередного кандидата. — Что изображено на этой картине? — в голосе Хираты звучит искреннее, почти детское любопытство, смешанное с тревогой. — У нее... очень сильная энергетика. Акира усмехается, не разжимая губ. — Сильная энергетика? — она поднимает взгляд. Ее глаза — два изумрудных скальпеля — впиваются в его лицо. — Какое вежливое определение для резни, Хирата-кун. Она ставит аккуратную звездочку на полях. Щелчок колпачка ручки звучит как выстрел. — Это «Последний Паладин», — произносит она мягким, бархатным голосом, которым матери рассказывают сказки на ночь. — Малоизвестный художник, семнадцатый век. Легенда гласит, что он был единственным, кто выжил в великой битве против сил тьмы. Он в одиночку сдерживал легионы демонов, пока его король и армия отступали. Хирата подается вперед, вглядываясь в холст. — Он... он выглядит таким одиноким, — шепчет он. — Герои всегда одиноки, — Акира откидывает голову, наблюдая за его реакцией. — Такова цена, которую они платят за то, чтобы защищать тех, кто слабее. Хирата моргает. Его зрачки сужаются, фокусируясь на деталях. — ...но почему тогда клинок героя... он в черной крови? — его палец дрожит, указывая на холст. — И... — он переводит взгляд на передний план, где среди груды демонических тел лежат несколько фигур в сияющих доспехах, разрубленных надвое. — ...рядом с ним... это ведь его товарищи? Они убиты. Похоже, он не «сражается». Он только готовится к сражению... но... он уже всех потерял. Или... Он замолкает, не решаясь закончить мысль. Акира постукивает кончиком ручки по полированной столешнице. Тук. Тук. Тук. — Это очень хороший вопрос, Хирата-кун. — Она закрывает журнал. — Но боюсь, это тот вопрос, ответ на который ты должен найти... сам. Какой наблюдательный мальчик. Видит детали. Чувствует подвох. Но готов ли он принять правду? Что "герой" — это просто самый эффективный убийца на поле боя? Что спасение иногда требует жертв среди "своих"? Она открывает ящик стола. Достает тяжелую, латунную печать. С размаху опускает ее на документ. Глухой удар. На бумаге расцветает синий гербовый оттиск. — Впрочем, мы здесь не для уроков искусствоведения. — Ее лицо мгновенно меняется. Маска доброй наставницы исчезает. Остается холодный, профессиональный интерес вивисектора. — Почему ты захотел попасть именно в эту школу? Что тебя привлекло, Хирата-кун? Хирата опускает глаза. Его улыбка возвращается на место, но теперь она выглядит как треснувшая фарфоровая маска. — Моя... прошлая школьная жизнь не совсем задалась, — произносит он заученную фразу. — Я подумал, что это отличный шанс... попробовать все сначала. Начать с чистого листа. «Не совсем задалась». Акира фиксирует микровыражения. Уголок рта дернулся вниз. Левый указательный палец на колене совершил непроизвольное движение — постукивание. Лжет. Скрывает. За этой фразой стоит бездна. Травма. Вина. Возможно, суицидальные наклонности в прошлом. Или... насилие. — Это, должно быть, было непросто, — ее голос сочится фальшивым сочувствием. Она протягивает руку к графину с водой. Стекло запотело, капли стекают по стенкам. — Выпей. Это поможет собраться с мыслями. Наливает воду в прозрачный стакан. Жидкость играет бликами в свете ламп. Плавно пододвигает стакан к краю стола. В его зону личного пространства. Хирата смотрит на воду. Потом на нее. В его глазах мелькает благодарность. Он принимает этот жест за чистую монету. За доброту. — Спасибо, сенсей. Он берет стакан. Рука едва заметно дрожит. Подносит к губам. Делает крошечный, символический глоток. Просто смачивает пересохший рот. Попался. Акира довольно щурится. Контроль. Тотальный самоконтроль. Он не пьет жадно, хотя у него явно пересохло в горле от стресса. Он боится показать слабость. Боится потерять лицо. Он держит стакан двумя руками, словно это спасательный круг. Она откидывается в кресле, скрещивая ноги. Ее пальцы касаются «Колыбели Ньютона», стоящей на краю стола. Пять стальных шариков на леске. Отводит крайний шар. Отпускает. Цок. Импульс проходит через ряд. Крайний шар с другой стороны отлетает. Цок. Возвращается. Цок... цок... цок... Монотонный, гипнотический ритм заполняет тишину кабинета, отсчитывая секунды до момента, когда она вскроет его черепную коробку и посмотрит, что там внутри. Акира хищно улыбается. — Итак, Хирата-кун... — произносит она под аккомпанемент стального метронома. — Давай начнем сначала.

------ 5 ------

Название магазина звучит как издевка. «Keyaki Mall». Храм потребления, выстроенный из стекла и хрома с одной целью — выкачивать ресурсы из неокрепших умов, ослепленных внезапным богатством. Захожу внутрь. Кондиционеры работают на полную мощность, пытаясь выморозить душу. Полки ломятся от товаров. Тетради, ручки, гаджеты. Пахнет дешевым пластиком, новой резиной и агрессивной химической свежестью моющих средств, которой пытаются замаскировать запах человеческой алчности. Фоном долбит навязчивая j-pop попса — ритмичный музыкальный наркотик, призванный отключать критическое мышление и заставлять руку рефлекторно тянуться к кошельку. Беру с полки шариковую ручку. Кручу между пальцев. Цены завышены. Обычный кусок пластика с чернилами стоит на двадцать процентов дороже, чем в круглосуточном магазине за периметром. Инфляция замкнутой экосистемы. Монополия позволяет диктовать любые условия, когда потребитель заперт в клетке. Из отдела спортивных товаров доносится грохот и животный рев. — Еба-а-ать! Вы только гляньте на эти кроссы! Ну конечно. Кто еще бы это мог быть. Судо Кен держит в руках пару баскетбольных кроссовок ядовито-оранжевого цвета. От него исходит незамутнённый, почти религиозный восторг, как у героинового наркомана, увидевшего полную ложку. — Это ж, сука, лимитированная серия! Air Zoom Flight пять! Я на них слюни пускал полгода, когда они в каталоге появились! Ямаучи подпрыгивает, пытаясь заглянуть через широкое плечо здоровяка. Ведет себя как шакал, надеющийся урвать кусок от добычи вожака. — Дай заценить! Дай заценить! Сколько стоят? Судо переворачивает подошву, ищет ценник. На секунду его лицо вытягивается, проступает тень сомнения, смешанная с жадностью. — Пятнадцать кусков... — выдыхает он. Мозг проигрывает борьбу с дофамином. — Да похуй! У меня сто тысяч! Я могу купить шесть таких пар и менять их каждый день недели, блять! — Бери, братан! — подзуживает Ике, нацепив на шею какие-то громоздкие наушники, провод от которых болтается у него между ног. — Живем один раз! Не будь жмотом! Судо прижимает обувь к груди, вдыхая запах резины и клея. Фетишизм. Он покупает себе статус. Иллюзию того, что с этими кроссовками он станет быстрее, выше, сильнее. Пятнадцать процентов месячного бюджета улетает в трубу за три секунды. Прохожу мимо, делая вид, что изучаю полку с эспандерами. — А жрать ты что будешь, чемпион? — спрашивает Ике, срывая с вешалки футболку с принтом анимешной девки с гипертрофированными бидонами. — Если все бабки на шмот сольешь? Судо бережно, как младенца, укладывает обувь в коробку. — Пф-ф. В столовке есть бесплатные комплексные обеды. Невкусные скорее всего, но думаю брюхо набить можно. Зато... я буду самым крутым на площадке. Все телки потекут, когда увидят меня в этом. Ямаучи стягивает с верхней полки футбольный мяч. — Спорим, я смогу начеканить больше двадцатки? Он кидает мяч перед собой, пытаясь поддеть его носком туфли. Неуклюжее, дерганое движение. Мяч соскальзывает, ударяется о голень и рикошетит в сторону. Сбивает пирамиду из банок с протеином. Грохот пластика по полу напоминает пулеметную очередь. — Блять... — Ямаучи втягивает голову в плечи. Судо ржет, глядя на этот хаос. — Ну ты даешь, Пеле комнатный. Ты еще даже никуда не записался, а уже инвентарь крушишь, мечтатель херов. Ямаучи суетливо расставляет банки обратно, пока продавец не видит. — Да пошел ты! Просто туфли скользкие! Судо подбрасывает коробку с кроссовками в воздух, ловит ее за спиной. — Не, парни, я все решил. Пойду в баскетбольный клуб. Стопудово стану звездой! Вот увидите. Через месяц буду капитаном. Ике выхватывает мяч у Ямаучи, вступая с ним в короткую схватку за резиновую сферу. — Не-е, я в футбол наверное... Форма там говорят крутая. Гетры, шорты... — он выигрывает поединок и трет пальцем нос, шмыгая. — Может подружусь там... ну... с какой-нибудь симпатичной менеджершей. Зажму ее в раздевалке после матча... — Вот это правильно! — Судо толкает его локтем в ребра. — Одобряю. Ямаучи отряхивает руки, пытаясь вернуть себе утраченную крутость после фиаско с банками. — Скукотище. Я, короче, пацаны, в секцию плавания иду! Представляете? — Че, решил заделаться амфибией? — гогочет Судо. — Или жабры отрастить? Ямаучи достает из внутреннего кармана сложенный вчетверо журнал, разворачивает его. — Да ты не шаришь, дубина. Это возможность. Перелистывает пару страниц, приближается к ним, ухватив Судо за шею, и тычет пальцем в фотографию команды пловчих. — Полюбоваться девчонками в мокрых купальниках! Представь: вода стекает по коже, соски торчат от холода, купальники врезаются в задницы... Это ж рай! — Ну ты продуман, — Ике присвистывает, разглядывая фото. — Респект. — Еще бы! — Ямаучи задирает рукав пиджака, целуя собственное тощее предплечье там, где по его мнению должен быть бицепс. — А еще, пацаны! Я слышал есть секция единоборств! Можно реально, блять, стать машиной для убийства! Буду ходить по школе, и все будут ссаться от одного моего взгляда. Судо давится собственной слюной от смеха. Кашляет, бьет себя в грудь. — Ха! Ты? Машиной? Тебе, Ямаучи, с твоей то фигурой глиста в скафандре... только в кружок по вязанию! Да и то, боюсь, спицы себе в глаз воткнешь! — Да ты нихуя не понимаешь! Скрытый потенциал, слышал про такое?! Ямаучи обиженно сворачивает журнал, отходя в сторону. — Ладно, ржите. Когда я буду вырубать старшаков с вертухи, вы первые прибежите просить защиты. Судо подходит к кассе. С грохотом вываливает коробку на прилавок, чуть не опрокинув стойку с жвачками и презервативами. — Вот это пробейте! И... — хватает три пары брендовых носков, швыряя их сверху. — Гулять так гулять. Чтоб все по фирме было. Кассирша — женщина с усталым лицом, видевшая таких идиотов тысячи раз — лениво водит сканером. Пик. Пик. — Пятнадцать тысяч восемьсот. Судо прикладывает карточку к терминалу. Размашисто, как будто ставит печать на указе короля. Зеленый свет. Транзакция одобрена. — Ну вот и все. Идем дальше, что-нибудь посмотрим. Может, в ювелирку заглянем? Чисто поржать над ценами. Троица скрывается за углом, оставляя после себя шлейф шума и глупости. Иду дальше. Следующий отдел. Мечта любого социального аутсайдера. Стеллажи с игровыми консолями, ряды дисков, светящиеся клавиатуры, мыши с дизайном космических кораблей. Здесь воздух наэлектризован статикой и фанатизмом. Ожидаемые фигуры уже прилипли к ближайшей витрине, оставляя на стекле жирные отпечатки лбов и пальцев. — Ты... ты только глянь на эту красавицу... — Миура протирает запотевшие очки краем рубашки, голос дрожит от религиозного экстаза. — Пятая плойка. Про-версия. С терабайтом памяти. Откуда она здесь? Это же дефицит во внешнем мире! — Это райский уголок, ей-богу, — Дайки трясущейся ладонью гладит коробку с навороченной мышкой, словно это бедро любимой девушки. Переводит взгляд выше. — И вот это мы тоже берем. Монитор сорок дюймов, 4К, 144 герца... Его глаза лихорадочно блестят. — Слушай план, Миура. Устроим в 203-й комнате гейм-зону. Вход платный, пиво свое. Будем проводить турниры по файтингам. Ставки, тотализатор... Мы станем королями подполья! — Неплохая стратегия, — Миура кивает, уже подсчитывая несуществующую прибыль. — Мы отобьем бабки за неделю! Инвестиции в инфраструктуру! Инвестиции в деградацию. Дайки хватает коробку с монитором. Она огромная, перекрывает ему обзор. Почти роняет её, но ловит у самого пола, выдыхая проклятия. Тащит к кассе, счастливый, будто выиграл джекпот, а не спустил состояние. Миура сгребает пару дисков со столика и бежит следом. На кассе — мужчина средних лет. Перед ним открыт ноутбук, рядом кружка с какой-то мутной жижей, похожей на остывший кофе со сливками. Он отрывается от экрана, смотрит на гору техники. Берет сканер. Пик. Пик. Пик. Каждый звук — минус со счета. Минус возможности в будущем. Минус еда. — С вас восемьдесят четыре тысячи триста пойнтов. Сумма, на которую можно прожить два месяца, питаясь нормально. — Да не вопрос! — Дайки прикладывает карту. Звук списания средств. Звук захлопывающейся ловушки. — Есть! — вскидывает кулак. — Теперь за сосисонами! Быстренько затариваемся пивком, чипсами и идем тестить это чудо. Сегодня ночь без сна, братан! Отворачиваюсь. Тратят колоссальное количество ресурсов на цифровой опиум. Исход очевиден. Вопрос только в площади поражения, когда они осознают, что виртуальные мечи не защитят от реального голода. Прохожу вглубь магазина. Отдел хозтоваров и продуктов. Здесь тихо. Покупателей почти нет. Полки пыльные, товар расставлен небрежно — явно не приоритетное направление для местной логистики. Цены... приемлемые, если знать, куда смотреть. Беру с полки шампунь. Самый дешевый, в прозрачной пластиковой бутылке без ярких наклеек. Состав — сплошная химия, сульфаты и парабены. Но мылиться будет. Стоимость — 300 очков. Рядом стоит брендовый, в красивом флаконе с обещанием «шелковистости и объема». 1200 очков. Разница в четыре раза. Эффективность удаления грязи — одинаковая. Кладу дешевый в корзину. Дальше. Стойка с напитками. На уровне глаз — разноцветные бутылки. Сладкая газировка, энергетики, «вода с альпийских ледников». Ценники: 150, 200, 250 очков. Опускаю взгляд ниже. На самый уровень пола, в "слепую зону". Неприметная серая картонная упаковка. Простые пластиковые бутылки без этикеток. Читаю клочок бумаги, приклеенный скотчем к полке. «Вода питьевая. Бесплатно. Лимит: 3 бутылки в день на ученика». Вот оно. Бесплатные ресурсы существуют. Но они спрятаны. Сделаны максимально непривлекательными, унизительными. Проверка системы. Способен ли ты наклониться, чтобы взять то, что тебе нужно для выживания, или гордость заставит тебя платить за красивую обертку, стоя в полный рост? Убираю одну бутылку в корзину. Иду к продуктам. Не глядя на деликатесы, беру две пачки лапши быстрого приготовления, нарезной хлеб (самый простой) и упаковку яиц. Белок и углеводы. Топливо. На первое время хватит. Подхожу к кассе. Выкладываю содержимое на ленту. Шампунь. Доширак. Яйца. Хлеб. Бесплатная вода. Продавщица — женщина с массивной челюстью и пергидрольными волосами — смотрит на набор. Потом переводит взгляд на меня. В ее глазах — смесь скуки и легкого презрения. Она привыкла видеть детей, покупающих горы сладостей и игровые приставки. — Не густо, парень, — хрипит она, пробивая яйца. — Первый день, а ты уже экономишь? Девчонку на такое не пригласишь. Попытка социальной манипуляции. Призыв тратить больше, чтобы соответствовать стандартам. — Предпочитаю инвестировать в калории, а не в упаковку, — отвечаю ровно, глядя, как цифры на табло замирают на смешной отметке. — Особенно если этот фасад держится на дешевой химии. Она хмыкает, но уголок рта дергается. Оценила. Или обиделась. Плевать. — С тебя восемьсот пятьдесят пойнтов. Пакет нужен? Пять очков. — Нет. У меня свой. Сгребаю продукты в пакет. — Ну, бывай, «экономный», — бросает она мне в спину. — Заходи еще, когда захочешь нормальной жратвы. Все вы рано или поздно ломаетесь. — Посмотрим. ... Свист рассекаемого воздуха нарушает тишину. В опасной близости от моего ботинка проносится размытое черно-хромированное пятно. Поток ветра бьет по штанине. Парень в мешковатой футболке, пропитанной потом, вцепился в руль BMX. Он не тормозит перед высоким бордюром — наоборот, вжимает педали, ускоряясь. Рывок руля на себя. Переднее колесо взмывает вверх, заднее с глухим, плотным ударом резины о бетон отталкивается от края тротуара. Тело и механизм на долю секунды зависают в воздухе, нарушая гравитацию, превращаясь в единый организм из плоти и металла. Приземление жесткое, с лязгом цепи и скрежетом резины, в узком проулке между корпусами. Он скрывается в тени, оставляя после себя дорожку пыли, оседающей на моих брюках. Адреналиновый торчок. Риск перелома шейных позвонков притупляет рассудок, замещая инстинкт самосохранения дофаминовой иглой. Но стоит признать — этот юнит владеет своим телом и инерцией куда лучше остальных овощей в этом парнике. Тихий, нарастающий гул электромоторов. — Осторожнее, детка! Не свались, а то асфальт поцелуешь! Из-за угла выплывает Кёске. Вальяжно. Он стоит на гироскутере, подсвеченном синей неоновой лентой, и управляет им легкими наклонами корпуса. Следом за ним, виляя из стороны в сторону, катится Эми. Ее поза — квинтэссенция неуверенности и вульгарности. Колени согнуты, жопа отклячена назад, руки растопырены в поисках равновесия. Поток встречного ветра безжалостно задирает её юбку, выставляя напоказ белые хлопковые трусики, врезавшиеся в ягодицы. — Кёске! Оно... оно дергается! — судорожно хватает пальцами воздух. — Я боюсь! Держи меня! Кёске закладывает вираж, маневрируя вокруг нее. Акула, унюхавшая свежую кровь и страх жертвы. Одной рукой сжимает банку газировки. — Расслабь булки, Эми. Ты слишком зажата. Подъезжает к ней сзади вплотную, замахивается. Шлеп. Его ладонь смачно, со звуком удара мяса о мясо, впечатывается в её напряженную правую ягодицу. Ударная волна проходит по мышце. — Я контролирую ситуацию. Просто доверься папочке. Эми дергается от неожиданности и боли, гироскутер опасно кренится, едва не сбрасывая наездницу, но гироскопы выравнивают платформу. — Дура-а-ак! — в ее словах больше кокетства, чем возмущения. — А если я упаду и обдеру коленки?! Кёске делает глоток из банки, не сводя глаз с покрасневшего следа от руки на ее бедре. — Тогда доктор Кёске о тебе позаботится... — подмигивает, не стесняясь в выражении своих намерений. — Я знаю пару отличных методов лечения ссадин... Тебе понравится. Сминает пустую банку в кулаке, швыряет ее в сторону урны и, резко наклонившись вперед, уносится по аллее, не дожидаясь её. Эми проводит пальцем по губам, глаза блестят влажным блеском. Она наклоняется вперед, пытаясь догнать своего «альфу», виляя бедрами на платформе. Аренда этого электрического мусора стоит две тысячи очков в час. Четыре тысячи за двоих. Эквивалент недельного запаса калорий, спущенный на имитацию мобильности и прелюдию к совокуплению. Продолжаю движение. Впереди — стеклянная витрина во всю стену. Прозрачный аквариум. «Салон красоты и стиля». Вывеска золотом. Запах лака для волос, ацетона и дорогой парфюмерной отдушки пробивается даже сквозь герметичные двери, отравляя уличный воздух сладким ядом. В центре зала, в кожаном кресле, напоминающем трон диктатора, развалился Коенджи. Рубашка расстегнута почти до пупа, обнажая мощную, проработанную грудную клетку, блестящую от тонкого слоя масла. В одной руке — бокал с какой-то красной жидкостью — безалкогольный коктейль, имитирующий вино, — в другой зеркало. Любуется своим отражением с тем же фанатичным обожанием, с каким религиозный фанатик смотрит на икону. У его ног, на корточках, сидит девушка. На ней — короткие джинсовые шорты, врезающиеся в промежность, и крошечный топ-бандо, едва прикрывающий соски. Вдоль позвоночника вьется цветная татуировка — хвост дракона или змеи, уходящий под пояс шорт. Она держит широкую стопу Коенджи в своих ладонях. Бережно, с трепетом, словно в её руках не человеческая конечность, а редкий артефакт династии Мин. Мягкая пилочка скользит по ногтевой пластине его большого пальца. Её поза — абсолютная, добровольная капитуляция. Поза наложницы у ног султана. Коенджи что-то говорит, не отрывая влюбленного взгляда от зеркала. Вероятно, очередной комплимент самому себе. Девушка поднимает голову, смеется, откидывая волосы назад, и проводит указательным пальцем по его лодыжке, поднимаясь выше, к икре. В этом жесте нет принуждения. Только желание угодить. Зря времени не теряет. Уже нашел свое место в пищевой цепочке. Выстроил иерархию за каких-то неполных пару часов. Эта самка уже признала его генетическое превосходство и готова обслуживать его прихоти — от педикюра до чего-то более интимного — ради близости к "ресурсу" и статусу. Микро-культ личности в стадии формирования. Отталкиваюсь плечом от фонарного столба, прерывая наблюдение. Взгляд цепляется за объект впереди. Над входом в неприметное на фоне сияющих бутиков здание висит вывеска. Темно-зеленый, «болотный» фон. Белые, строгие буквы без засечек. «Снаряжение для активного отдыха». Окна наглухо затонированы черной пленкой. Невозможно увидеть, что скрывает в себе это чрево. Никаких манекенов, никаких ярких ценников, призывающих купить ненужное дерьмо. Любопытно. В торговом центре, забитом шмотками, видеоиграми и фастфудом, этот магазин выглядит как инородное тело. Опухоль на теле потребительского рая. Или, наоборот, единственное место, где продают инструменты выживания, а не развлечения. Стоит проверить, что находится внутри. Толкаю дверь от себя. Она поддается с неохотой, будто вторгаюсь в герметичный шлюз. Бронированная. С глухим щелчком, вакуумного уплотнителя она отходит в сторону, отрезая меня от мира пластикового потребления. Внутри — другая гравитация. Вместо навязчивой попсы — густая, давящая тишина, разбавляемая лишь гудением системы вентиляции. Вместо дешевого неона — холодный свет галогенных ламп в промышленных решетках. Попал не в магазин, а на оружейный склад. Не малейшего намека на маркетинговые уловки. Только функциональность, возведенная в абсолют. Слева — альпинистский сектор. Прохожу мимо, скользя взглядом по моткам. Это не любительские шнурки для скалодрома, на которых визжат школьницы. Это статика. Тросы с кевларовым сердечником, способные выдержать рывок туши в полной боевой выкладке при срыве с высоты. Карабины — черные, матовые, из закаленной стали. Никакого блеска, чтобы не демаскировать позицию. Восьмерки, жумары, спусковые устройства — всё профессиональное. Зачем школе оборудование для штурмового альпинизма? Касаюсь пальцами разгрузочного жилета, висящего на манекене без головы. Ткань грубая, шершавая. Кордура плотностью не меньше тысячи ден. Пальцы нащупывают жесткие вставки. Крепления MOLLE прошиты двойной строчкой. Пустые подсумки под магазины, гранаты и индивидуальные аптечки. Рядом, в строгом геометрическом порядке, выстроены кейсы Pelican. Черные, ребристые гробы. Ударопрочные, водонепроницаемые, с клапанами выравнивания давления. В таких перевозят высокоточную оптику, органы для трансплантации или взрывчатку через зоны боевых действий. Снаряжение для выживания в агрессивной среде. Вопрос только в том, кто здесь является агрессором. Смещаюсь вглубь. А вот это уже интереснее. Витрина под бронированным стеклом. Электрошокеры. Не гражданские трещалки для отпугивания бродячих шавок, которые продаются в переходах. Модифицированные девайсы, формой копирующие полицейские тазеры X26. Увеличенная мощность, сменные картриджи с электродами-гарпунами, способными пробить кожаную куртку и вогнать пятьдесят тысяч вольт в мышцы, превращая человека в дергающийся кусок мяса. Возле них — баллоны. Черные, без кричащих маркировок. Только тонкая красная полоса у горловины. Армейский стандарт. Концентрированный капсаицин или CS-газ. Такая смесь способна — выжечь слизистую, спазмировать легкие и заставить взрослого мужика выблевывать содержимое желудка в лужу собственных соплей, моля о смерти. Средства подавления массовых беспорядков. Инструменты для нейтрализации одиночных целей. — Чего вылупился, пацан? За прилавком, в тени, сидит мужчина. Лет сорок пять, может, полтинник. Жилистого, суховатого телосложения. Череп выбрит налысо, открывая бугристость кожи. На правом виске — уродливый, втянутый шрам, уходящий за ухо. След от осколка. Или касательное пулевое. Кожа вокруг него бледная, мертвая. Сидит неподвижно, только кисть правой руки работает. Перебирает складной нож. Открыл. Закрыл. Щелк. Щелк. Монотонный ритм угрозы. Костяшки пальцев сбиты, фаланги узловатые, покрытые мозолями. Руки человека, который привык ломать вещи и шейные позвонки. Бывший военный. Выправку не спрячешь даже за прилавком школьного ларька. Плавно сближаюсь. Без резких движений. Руки держу на виду, но не поднимаю. Привлекать внимание как жертва — ошибка. Привлекать как хищник — провокация. Опираюсь локтями на стекло витрины, кивая на тактический жилет. — Занятные у вас здесь... сувениры. Не ожидал увидеть в школьном кампусе экипировку уровня ЧВК. Больше похоже на склад снабжения группы зачистки, чем на магазин для туристов. Мужчина останавливает нож. Лезвие замирает в миллиметре от его пальца. Он медленно, с ленцой вытирает сталь о предплечье, счищая невидимую грязь. — Любопытство — хреновое качество, пацан. Сокращает жизнь. Он откладывает нож, придвигает к себе деревянную доску с куском ветчины. Отрезает ломтик. Движения экономные, точные. — Ты ведь понимаешь, что тебе здесь не место? Тут игрушек нет. Тут вещи для взрослых дядей, у которых проблемы посерьезнее, чем прыщи на жопе. Тянется вниз, под прилавок. Звон стекла. Достает банку горчицы и початую бутылку острого соуса. Кусок батона. Присаживаюсь на высокий барный стул. — Понимаю. И всё же... чисто теоретический интерес. Постукиваю указательным пальцем по столешнице. Ритм — спокойный пульс. — Зачем на полностью охраняемой территории... где каждый угол простреливается камерами, а периметр закрыт лучше, чем режимный объект... нужен такой арсенал? Кого вы здесь ждете? Террористов? Восстание учеников? Он хмыкает. Кладет два куска ветчины на хлеб, щедро поливает красным соусом, сверху ляпает горчицу. — Ты реально думаешь, что я сейчас расплачусь от умиления и выложу тебе всю подноготную? — поднимает на меня глаза. В них —усталость. — Красиво стелешь, но мне похер. Здесь вопросы задаю я. Подносит бутерброд ко рту, откусывает огромный кусок. Жует смакующее, глядя мне прямо в переносицу. — Угощайся, раз приперся. Я не жадный. Ветчина свежая, не то что твое любопытство. — Спасибо. Я сыт. — Отказ от еды — демонстрация независимости. Принятие — создание долга. В дальнем конце помещения — металлическая дверь. Без ручки. Только цифровая панель и надпись трафаретом: «ВХОД СТРОГО ВОСПРЕЩЕН». Потайное хранилище? Возвращаю взгляд к ножу, лежащему на столе. Черное лезвие, серрейторная заточка у основания. — Вы позволите? — Указываю пальцем на оружие. Он перестает жевать. Глотает комок, не запивая. — Понравился? Хочешь прикупить перо, чтобы пугать своих одноклассников в туалете? Беру нож. Рукоять из G10 ложится в ладонь как влитая. Баланс идеальный. Центр тяжести смещен к гарде. — Хорошая сталь. D2 или, возможно, M390. — Взвешиваю его на ладони. — Но боюсь, администрация не одобрит, если у обычного ученика в кармане окажется инструмент для снятия часовых. Мужчина закидывает в рот остатки сыра. Вытирает руку о штаны. Наблюдает за моими движениями. — Откуда познания? Мамка на кухне учила картошку чистить? Провожу большим пальцем поперек лезвия. Едва касаясь. Кожа расходится мгновенно, без сопротивления. Тонкая алая линия набухает на подушечке пальца. Капля крови срывается, падая на стекло прилавка. Острота бритвенная. Заводская заточка сохранена. Смотрю на кровь. Боли нет. Только факт повреждения тканей. — Отец... был требовательным педагогом. Считал, что мужчина должен уметь обращаться с инструментами. Его челюсть сжалась. Желваки отвердевают под кожей. — О как. «Педагогом», значит... — расслабляется лицевые мышцы, возвращая себе безразличный вид. — Ну, значит, не пропадешь. Знания полезные. Если уметь ими пользоваться, а не только языком чесать. Он кряхтя поднимается со стула. Скрипит протез? Старые суставы? Отодвигает шторку за спиной. Роется на полке. Вынимает небольшую металлическую коробочку. Размер — с кисть руки. Гладкая сталь, никаких швов. На боку — ряд механических колесиков с цифрами. Кодовый замок. С громким стуком ставит её передо мной. — Нож я тебе не продам. Даже не проси. Это... личная вещь. Слишком много памяти. Протягивает руку, забирая у меня лезвие. Резко, но без агрессии. — Но... — кивает на коробку. — Вот тебе задачка для твоего «педагогического» образования. Если подберешь код к этой жестянке — забирай. Все, что внутри — твое. — И что же там? — Деньги?.. Информация? Вояка делает шаг в сторону. Замаха не видно. Только свист. Глухой удар. Нож торчит в стене, в трех метрах от нас. Лезвие вошло точно между глаз на плакате с какой-то рок-группой. В лоб солиста. По самую рукоять. — Понятия не имею, — он разворачивается ко мне. Шрам на виске дергается. — Думаешь, я стал бы отдавать её первому встречному щенку, если бы знал, что там заначка на черный день? Замок заклинило... лет пять назад. Мне лень возиться. Лжет. Человек с его выдержкой не бросает вещи из-за лени. Это тест. И способ избавиться от чего-то опасного чужими руками. — А зачем вообще отдавать подростку такую вещь? — беру коробку. Внутри что-то глухо перекатывается. — Альтруизм не вяжется с вашим профилем. Что вы от этого выиграете? Он накидывает на плечи потрепанную кожаную куртку. — Услуга за услугу, пацан. Мир круглый, школа тесная. Считай, что за тобой должок. Наклоняется ко мне через прилавок. От него пахнет табаком и оружейным маслом. — Когда придет время — я спрошу. А сейчас — проваливай отсюда. Я закрываюсь. У меня сиеста. Встаю. Содержимое коробки может быть мусором. А может быть полезным активом для операций... В любом случае, вскрыть этот контейнер голыми руками невозможно. Нужен стетоскоп, или кислота, или время на подбор комбинаций. Убираю коробку в пакет с продуктами. — Благодарю за... подарок. — Вали уже. Направляюсь к выходу. — Эй, — окликает он. — Если вдруг вскроешь... Не болтай об этом на каждом углу. Лучше приходи ко мне. Обсудим. Киваю, поворачивая ручку двери. Дергаю на себя. Вакуумный замок чмокает, выпуская меня обратно в шумный, пластиковый мир. Ценная информация. Потенциальный ресурс приобретен. Осталось понять, как использовать этот закрытый ящик Пандоры.

------ 6 ------

Столовая напоминает загон для скота в момент кормежки. Сотни голодных ртов, дорвавшихся до безлимитного кредита, создают акустический ад. Очередь к раздаче извивается гигантской, пульсирующей змеей. Толкотня, работа локтями, матерная ругань сквозь зубы — каждый юнит пытается урвать кусок пожирнее. На подносах — горы стейков, пирамиды картошки фри, истекающие маслом, десерты, покрытые толстым слоем взбитых сливок. Они скупают самые дорогие позиции, не глядя на ценники. Элита нации. Будущее страны. Жрут так, будто завтра их поведут на убой. А зачем экономить, когда халява так сладка и бесконечна? Воздух здесь плотный, тяжелый. Пропитан запахом пережаренного масла, дешевых специй, пота и сладковатым душком запеченного мяса. Вентиляция не справляется, гоняя по кругу эти миазмы. Сканирую меню. Ценники на нормальную еду стартуют от четырех тысяч очков. Взгляд скользит в самый низ списка. «Бесплатное комплексное меню». Подхожу к стойке раздачи. За прилавком стоит женщина с лицом, напоминающим сдувшийся мяч. Ей абсолютно насрать на все происходящее в этом мире. Хоть цианид, лишь бы по накладной прошел. — Бесплатный комплекс, — произношу ровно. Она молча, с автоматизмом робота на конвейере, шлепает на серый пластиковый поднос тарелку. Рис. Слипшийся ком, больше напоминающий мозг гидроцефала, извлеченный и сваренный в кипятке. Мисо-суп. Мутная жижа, в которой сиротливо дрейфует одинокий, полупрозрачный кубик тофу, похожий на утопленника. Салат. Вялая капуста. Судя по цвету, она умерла своей смертью еще до того, как её нашинковали. — Хлеб бери, доходяга, — бурчит она, кидая на поднос ломоть серого хлеба и стакан с чем-то фиолетовым и вязким. Кисель. Топливо приемлемое. Калораж, белки, углеводы — минимально допустимые пропорции для поддержания жизнедеятельности организма. — Следующий. — Благодарю. — Беру поднос. Маневрирую между столиками, стараясь не получить локтем в бок и не опрокинуть на себя чужой «элитный» обед. Нахожу свободное место у стены. Отодвигаю стул, сажусь. Раскладываю приборы с педантичной аккуратностью хирурга перед операцией. Вилка слева, нож справа. Салфетка. Мимо проходит знакомая пара. Хирата Йосуке ведет под руку Хорикиту. Хотя нет, «ведет» — сильно сказано. Он пытается держаться рядом, а она выглядит так, словно наступила в свежее собачье дерьмо и теперь вынуждена идти в этом ботинке, стараясь не вдыхать запах. На её лице — гримаса брезгливого отчуждения. — ...клубы — это отличная возможность социализироваться, Хорикита-сан, — Хирата на ходу изучает какой-то листок, зажатый между пальцами руки, в которой он держит поднос. — Я думаю, тебе стоит попробовать. Секция стрельбы из лука. Из наших уже записались несколько ребят. Тебе пойдет этот вид спорта. Сосредоточенность, грация... Или, может, тебя привлекает больше литературный кружок? Хорикита дергает плечом, увеличивая дистанцию между ними на пять сантиметров. — Я рассматриваю несколько вариантов... — она сканирует зал в поисках места, игнорируя его энтузиазм. — Возможно, секция плавания. Это полезно для поддержания тонуса мышц и общей формы. Плавание. Рационально. Индивидуальный вид спорта. Максимальная дисциплина. И... минимальное нежелательное взаимодействие. Это… вполне в ее стиле. Отправляю в рот ложку риса. Пережевываю. Вкус такой себе. Скрип ножек стула по полу. Резкий, неприятный звук. Хорикита, не спрашивая разрешения и игнорируя нормы этикета, оккупирует территорию напротив меня. Садится, аккуратно подбирая под себя подол юбки, чтобы не коснуться сиденья кожей. Ее обед выглядит чуть лучше моего, но тоже аскетично. Запеченная рыба, небольшая порция риса, зеленый чай. Никаких десертов, никаких лишних калорий. Еда солдата, а не школьницы. — Приятного аппетита, — отвечаю дежурной фразой, откусывая кусок резинового хлеба. Она берет в руки нож и вилку. Смотрит на мой поднос так, будто там лежат опарыши. — Ты в своем уме, Аянокоджи-кун? — надрезает рыбу с хирургической точностью. — Ты намеренно пытаешься заработать гастрит или это изощренная форма мазохизма? С твоим балансом ты бы мог позволить купить себе что-нибудь... более съедобное. — Я не вижу смысла разбрасываться деньгами, Хорикита-сан, — запиваю хлеб вязким киселем. — Калории есть калории. Организм разницы не заметит. — Убогая философия, — парирует она, подцепляя палочками кусочек белого мяса, отправляет в рот. Жует медленно, тщательно. Ей что-то нужно. Она не села бы ко мне просто ради гастрономической критики. — Ты, должно быть, слышал о школьных клубах, — она макает следующий кусочек в соусницу. Взгляд — колючий, испытующий. — Ты уже решил, куда будешь вступать? — Как-то даже об этом не задумывался. Зачерпываю ложку «салата». Хрустит на зубах. — А следовало бы задуматься, Аянокоджи-кун. Прядь черных волос выбивается из прически, падая вперед, опасно близко к соусу. Она раздраженно заправляет её за ухо, открывая тонкую, бледную шею. — Ты ведь не хочешь своим бездействием подпортить репутацию нашего класса? Мы и так начали не с той ноты. В её голосе — не просто упрек. Там... усталость? Страх оказаться на дне вместе с балластом? Вытираю уголки губ дешевой бумажной салфеткой. — Мне кажется, наши одноклассники и без меня прекрасно справляются с задачей по уничтожению репутации. Киваю на соседний столик. Там Ике пытается засунуть в глотку сразу три наггетса, а Ямаучи ржет, выплевывая крошки на стол. Хорикита морщится. — Они болваны. Не стоит брать их в расчет. Я говорю о тех, у кого есть хоть зачатки интеллекта. Тень падает на наш стол. — Не возражаете, если я присоединюсь? — Хирата. Улыбка на лице такая светлая, что хочется надеть солнцезащитные очки. — Все остальные столы заняты. — Конечно. Места на всех хватит. — Указываю на свободный стул. Хорикита метнула в меня взгляд-молнию. «Предатель», читается в её глазах. Она искала уединения, а я пустил лису в курятник. Молча двигается к стене, создавая видимость дистанции. — Спасибо. Хирата ставит свой поднос. Стейк средней прожарки, овощи гриль, стакан свежевыжатого апельсинового сока. Обед успешного человека, лидера прайда. — Мы как раз с Хорикитой-сан говорили о клубах, — он кончиками пальцев расправляет салфетку на коленях. — Я решил записаться в футбольный. Думаю, это поможет сплотить ребят. Он поворачивается ко мне, излучая радушие. — А ты, Аянокоджи-кун? У тебя есть какие-то... особые увлечения? Хорикита застывает с чашкой у губ. Делает микроскопический глоток, не сводя с меня глаз. Ждет. Увлечения? Какого рода? Фортепиано? Чайная церемония? Каллиграфия? Теория игр? Все то, чем меня пичкали в Белой Комнате для создания иллюзии идеального человека. — Я думал об этом, — гоняю ложкой одинокую рисинку по пустой тарелке. — И что же ты выбрал? — простой вопрос. Но в его интонации — ожидание соответствующее норме. Он прощупывает почву. Нужно дать им кость. Что-то, что объяснит мою физическую форму, если придется раздеваться. А мне придется. Почесываю подбородок, изображая задумчивость. — Думаю выбрать... Секцию единоборств. Карате или что-то в этом духе. Капля чая срывается с чашки Хорикиты, разбиваясь о полированную поверхность стола. Звон фарфора о блюдце. — Единоборств? — она опускает чашку. Ее брови ползут вверх. — Ты? Серьезно? С твоим-то темпераментом ленивца? — Вполне, — сохраняю невозмутимое лицо. — А чему ты удивляешься, Хорикита-сан? Я чем-то отличаюсь от остальных учеников? Может, я хочу научиться защищать себя. — Это отличный выбор! — Хирата тянется через стол, его ладонь ложится мне на плечо. Сжимает. Дружеский жест, граничащий с нарушением личных границ. — Уверен, у тебя получится! Спорт закаляет характер! Он бы сказал то же самое с тем же энтузиазмом, даже если бы я выбрал кружок макраме или вязания крючком. Лицемер. — Ебать, ну и очереди! Я думал, сдохну там, пока дождусь! Звонкое пыхтение, топот тяжелых кроссовок. Землетрясение локального масштаба. Судо бесцеремонно выдвигает стул из-за соседнего стола, который только что в панике освободила какая-то первогодка, и плюхается рядом, широко расставив ноги. Его колено грубо врезается в мое. Перед ним Эверест еды: три двойных бургера, гора картошки фри, и два огромных стакана молочного коктейля. Ике и Ямаучи, обвешанные пакетами с закусками, как вьючные мулы, падают рядом. — О, вся честная компания в сборе! — Ике пытается пригладить взъерошенные волосы, присаживаясь возле Хорикиты. Она дергается, отодвигаясь от него и, видимо, не рассчитав траекторию, врезается плечом в мое плечо. Прижимается. Ткань ее блейзера касается моей рубашки. Зависает, но не отодвигается обратно. Я для нее — меньшее из двух зол. — Здорово, пацаны!... Дамы! — Судо срывает обертку с бургера, вгрызаясь в него, как питекантроп в мамонта. Соус течет по подбородку, капая на пол. — Чё перетираете? — Клубы, — отвечает Хирата, сохраняя улыбку, хотя присутствие этой «гориллы» явно напрягает его ауру позитива. — Аянокоджи-кун решил записаться в секцию единоборств. Судо перестает двигать челюстями. С трудом проглатывает непрожеванный кусок. Уставился на меня как на говорящую табуретку. — Чего? — басит он, вытирая рот тыльной стороной ладони. — Этот хлюпик в единоборства? Он толкает Ике локтем в бок, не рассчитав силу. Ике давится воздухом, заваливаясь на Ямаучи. — Не смеши мои бутсы, Аянокоджи! Тебя ж там сломают пополам на первой разминке! Ты ж рассыплешься! — Внешность бывает обманчива, Судо-кун, — Мой тон не меняется. — Иногда то, что кажется мягким, оказывается... трудноперевариваемым. Судо давится смешком. Бьет кулаком по столу. Посуда подпрыгивает, ложки звякают. — Да ладно! Брось заливать! Я вот в баскетбол иду! Буду там всех рвать, отвечаю! — он хрустит шеей, поворачивая голову влево-вправо. — Но... Я тоже думал в борьбу податься. Или в дзюдо. Чисто для души. Сгибает руку в локте, демонстрируя бицепс, едва помещающийся в рукаве футболки. — Видал банку? Вот это — сила. А не твои сказки. — Ну ты красава, Судо! — Ямаучи с восхищением тычет пальцем в его мышцу, запихивая в рот горсть картошки. — Вместе будем качаться! Я буду тебе воду подавать! — Именно, — Судо самодовольно откидывается назад, стул жалобно скрипит под его весом. — Так что, Аянокоджи, может тебе лучше в шахматы? Целее будешь. Фигурки двигать — это твой потолок. Пытается доминировать за счет габаритов. Примитивная тактика. Обыкновенный кирпич. И такой же полезный, если знать, в чье окно его кинуть. Уголок моих губ дергается вверх на долю миллиметра. Имитация вызова. — Возможно, ты прав. Шахматы безопаснее. Фигуры не дают сдачи. Вот только... Опускаю взгляд, рассматривая хлебные крошки на столе. Возвращаю внимание, встречаясь с его взглядом в упор. — Кто-то же должен показать Судо-куну, что не только в баскетболе можно всех «рвать». И что размер бицепса не всегда компенсирует... другие недостатки. Тишина падает на стол бетонной плитой. Ике давится колой, кашляя в кулак. Ямаучи не двигается с открытым ртом, из которого вываливается кусок полупрожеванной фри. Хорикита смотрит на меня поверх чашки, не моргая. В её глазах — вопрос: «Ты идиот или самоубийца?» Хирата сглатывает, выглядя озадаченным такой дерзостью. Он уже готовится вмешаться, разнимать драку. Судо с нажимом отламывает палочкой кусок картофелины. Злость уступает место... огоньку азарта. Инстинкт хищника, встретившего сопротивление. — О-о-о... — он расплывается в кривой ухмылке, обнажая зубы с застрявшей зеленью. — Вот это, блять, неожиданно! Вскакивает со стула, нависая горой мышц. Его ладонь с размаху опускается мне на плечо. Удар, рассчитанный на то, чтобы пригнуть к земле, заставить сжаться. Ни единого движения. Мышцы спины принимают импульс, гася его, как вода гасит удар камня. Позвоночник остается прямым. Судо сузил зрачки, фокусируясь на мне по-новому. Во взгляде промелькнула искра понимания. Уважение силы к силе. Признание того, кто не прогнулся. — Знаешь... я, пожалуй, не прочь провести с тобой пару спаррингов! — он хрустит костяшками пальцев, разминая кулаки. — Посмотрим, как ты будешь «рвать» на татами, а не языком... Заметано? Смотрю на его протянутую, мозолистую ладонь. — Заметано. — Беру стакан с остатками киселя. Допиваю залпом. — Нихуя себе... — шепчет Ике, поднимая упавшие палочки с пола. — Аянокоджи... ты че, бессмертный? Или у тебя запасная челюсть в кармане? Он переводит испуганные глаза на Хорикиту, потом снова на меня. — Это... это на тебя так Хорикита-сан повлияла? — тычет в нее пальцем, на котором висит кольцо кальмара. — Типа... заставила мужика из себя строить? Решил перед телкой выпендриться? Хорикита бросает на Ике взгляд, способный заморозить целый океан. Тот съеживается, отворачивается, делая вид, что разглядывает шнурки на своих кроссовках. — Не приписывай мне свои бредовые, пубертатные фантазии, Ике-кун, — ледяной тон. Она косится на меня. Теперь в её "файле" на меня появится еще больше вопросов и красных флажков. Отлично. Чем больше она думает обо мне, тем легче ей будет манипулировать. — Ну вы даете, блин... — Ямаучи качает головой. Судо приобнимает меня за шею, делая удушающий захват "по-дружески". От него несет потом и луком. — Короче! После уроков идем в спортзал! Обязательно! Я из тебя всю дурь выбью, «каратист»! Высвобождаюсь из захвата. Приподнимаюсь, забирая поднос с остатками еды. — Увидимся в классе. Разворачиваюсь и ухожу, оставляя их переваривать произошедшее вместе с бургерами. Что ж... Провокация удалась. Контакт с физической силой класса установлен. Иерархия пошатнулась. Это будет занимательный поход в спортзал.

------ 7 ------

Держу дистанцию. Ровно три метра за спиной Судо. Это необходимая санитарная зона. От его дешевой синтетической футболки разит не просто потом, а чем-то кислым, забродившим — немытым телом, которое начало разлагаться еще при жизни. Рядом с ним семенят Ике и Ямаучи — две рыбы-прилипалы, следующие за акулой в надежде на объедки. Сбоку, в полушаге, — Хорикита. Слышу стук её каблуков. Её присутствие здесь с вероятностью 87% — не «дружеское» сопровождение. Это — конвой. Надзор. Попытка собрать данные о непредсказуемом элементе. Сканирую окружение. Стык стены и потолка. Над красным ящиком пожарного гидранта. Маленький, полусферический объектив. Едва заметный блик на фоне белой краски. Еще один — десять метров дальше, искусно замаскирован под датчик дыма. Сливается с тенью. И третья точка — на перекрестке коридоров. Профессиональное оборудование. Широкий угол обзора, высокое разрешение. Большой Брат наблюдает. И пишет каждое движение в 4К. Интересно, кто сидит по ту сторону? Такой же «наблюдатель», как и я? Или просто скучающий охранник? Вероятнее... — ...и я ему, блять, как втащу с вертухи, он и не поймет, откуда прилетело! — Судо делает молниеносный, резкий выпад вперед, рассекая воздух кулаком. Удар в грудь невидимого противника. Энергии много, вектора нет. Ике вздрагивает, шарахаясь в сторону: — Да угомонись ты, берсерк хренов, — бормочет себе под нос, опасливо косясь на размахивающего конечностями гиганта. — Еще успеешь свои костяшки пообломать. Побереги силы, Рэмбо. — Блять, как же меня распирает! — Судо встряхивает руками, с хрустом разминая бычью шею. — Адреналин так и херачит! Уже не терпится размять кости! Надрать пару задниц! Шуршание фольги. Ямаучи разворачивает обертку красной леденцовой конфеты. Закидывает в рот, громко, вульгарно причмокивая, перекатывая сладкий шарик языком. — Не, Судо, ты не шаришь, — он вынимает палец изо рта, тянется нитка слюны. — Драки — это для пещерных людей. А вот девчонки в спортивной форме... это да. Его глаза маслянисто блестят. — Представь... обтягивающие шортики, врезающиеся в промежность. Мокрые от влаги купальники, которые прилипают к телу так, что видно каждый пупырышек на коже... — он сглатывает. — Запах разогретого женского тела... Ммм... Вот ради чего стоит жить. Примитивный набор инстинктов. Его мотивация находится исключительно в области гениталий. — Ты просто ссышь, Ямаучи, — отмахивается от него Судо, не сбавляя шаг. — Боишься, что тебя там кто-нибудь отмудохает и сделает из тебя отбивную, вот и прикрываешься бабами! — Вот еще! — Ямаучи задирает подбородок. Жалкая попытка компенсации ущемленного эго. — Да я, между прочим, в младшей школе по дзюдо одного крупного парнишку уделал! На районных соревнованиях! Сжимает тощий кулак, демонстрируя его пустоте. — Мне за это даже грамоту вручили! Лично! С формулировкой «За гениальную тактику и волю к победе»! Явная ложь. Или сильное искажение фактов для повышения социального статуса. Вероятность того, что он вообще выходил на татами — стремится к нулю. Судо тормозит. Наклоняется, ударяет себя широкой ладонью по колену, заливаясь лающим, каркающим хохотом — тот эхом отлетает от стен. — А-ха-ха-ха! Грамоту?! За тактику?! — вытирает тыльной стороной ладони уголок глаза. — Этот «кабан», блять, наверное, слепой был! Или ты ему в пах коленом зарядил, пока он шнурки завязывал, да? Стратег херов! — Да ты нихуя не понимаешь! — Ямаучи надувает губы, делая обиженную гримасу, как ребенок, у которого отобрали игрушку. — Там... там стратегия была! Использование инерции противника! Айкидо! Информационный мусор. Бесполезная трата энергии и кислорода на генерацию звуковых волн. Хорикита делает глубокий вдох. — Какая же это была не самая лучшая идея... — прикладывает ладонь к лбу, массируя висок. — Добровольно сопровождать этих болванов. Я чувствую, как мой IQ падает с каждой секундой их разговора. Попытка переложить ответственность? Создать иллюзию, что ее вынудили обстоятельства? Не поворачиваю головы. — Разве это была не твоя инициатива, Хорикита-сан? Сопровождать меня? — стряхиваю с воротника рубашки несуществующую пылинку. — Никто тебя за руку не тянул. — ...Отчасти, — фыркает. Не признает ошибку. Гордость — её корсет. — И все же... уровень деградации превышает допустимые нормы. Судо подходит к массивной двойной двери спортзала. Упирается ладонями. Толкает. Из образовавшейся щели вырывается рев. Какофония звуков бьет по ушам. Свистки. Глухие, ритмичные удары мячей о паркет. Скрип кроссовок. Резкие, командные выкрики, срывающие горло: — ВЫШЕ ГОЛОВУ! НЕ СПАТЬ! — ДЕРЖИ ЛИНИЮ, СУКА! — БЫСТРЕЕ, БЫСТРЕЕ, ПАС ОТДАЙ, КРИВОРУКИЙ! Высокий уровень акустического загрязнения. Дезориентирует неподготовленный мозг. Среда повышенного стресса. — Ох блять... Вот это... жизнь! — в глазах Судо вспыхивает бешеный азарт. Срывается с места, забегая внутрь, как пес, спущенный с цепи. Ике и Ямаучи, толкаясь плечами в проходе, несутся за ним. Хорикита брезгливо морщится, но следует за ними. Вхожу последним. Масштаб впечатляет. Огромный ангар, залитый неестественно ярким светом галогенных ламп. Потолки — метров пятнадцать, теряются в сплетении балок. Идеальный, блестящий паркет отражает блики. Зал зонирован. Три полноценные баскетбольные площадки. Несколько натянутых волейбольных сеток. В дальнем углу — профессионально оснащенный боксерский ринг. Рядом с ним — обширная зона, покрытая синим татами. Вдоль стен — ряды современных тренажеров, хромированный металл и черная кожа. Все... новое. Слишком новое. Ни единой царапины, ни потертости. На оснащение... они «не скупились». Еще один элемент фасада. Демонстрация неограниченных ресурсов, чтобы купить лояльность. — Ни-ху-я себе! Гляньте на эту хреновину! — Ике тычет пальцем в сторону сложного силового тренажера, похожего на пыточный станок будущего. — Да это же... это же, блять, «Наутилус» для жима ногами! Я такой только в журнале видел! Он видит не инструмент для тренировки тела. Он видит дорогую игрушку. Фокус внимания Судо — сместился. Он замирает посреди зала. Руки непроизвольно хватаются за волосы. Челюсть медленно отвисает. — Мать... моя... женщина... — выдыхает он. Взгляд... прикован к центральной зоне татами. — Вот это... волчица... Ямаучи, спотыкаясь о собственные ноги, подбегает к нему, дергая за локоть. — Че там? Кого... о-о-о... Реакция — ступор. Лимбическая система перехватила управление, отключив кору головного мозга. Объект их изучения. Женская особь. Класс С, если память не изменяет. Зафиксировал ее вчера в общем потоке. Телосложение компактное, сухое. Жилистое. Ни грамма лишнего жира, только функциональное мясо. Короткие, рваные волосы — мокрые насквозь. Прилипли к черепу, к вискам темными сосульками. Капли пота срываются с подбородка, оставляя влажную, блестящую дорожку на шее и острых ключицах. Минимум одежды. Черный спортивный топ с агрессивным принтом в виде черепа обтягивает её как вторая кожа. Под ним четко проступают контуры тугих, небольших грудей и рельефные кубики пресса. Ниже — короткие черные шорты, плотно облегающие ягодицы и сильные бедра. Ладони перемотаны черной тканью. Бинты пропитаны потом. Как у бойца. Она функциональна. Как хищник в дикой природе. Вся ее фигура — это сжатая пружина, готовая к немедленному взрывному высвобождению кинетической энергии. Ее противник — парень значительно крупнее ее. Килограмм на двадцать. Он тяжело дышит, хрипит, двигается неуклюже, пытаясь блокировать ее выпады своими массивными руками. Девушка легкая. Она уходит с линии атаки скользящим шагом. Разворот корпуса. Наносит короткий, хлесткий удар ногой — маваши-гери — в корпус. Парень отшатывается, чудом устояв на ногах. Лицо красное. Явно выдохся. Пульс должно быть за 160. Он уступает ей в технике и выносливости. Еще 30 секунд. Максимум. Судо с рыком срывает с себя футболку через голову. Начинает раскручивать ее над головой, как лассо, издавая гортанные, животные вопли: — ДАВАЙ, КРОШКА! РАЗМАЖЬ ЕГО! Попадает мокрой, потной футболкой Ямаучи по лицу. Тот даже не заметил. Он загипнотизирован. Рот открыт, слюна стекает по подбородку, капая на воротник. Полная фиксация. Сексуальный ступор. Слышу тихие шаги сбоку. Хорикита приближается, нарушая мою буферную зону. Встает рядом. — Это Мио Ибуки, — слова еле слышны на фоне общего шума. — На вступительном экзамене... она чуть не сломала руку инструктору, который принимал нормативы. Не понимаю, как ее вообще допустили к обучению. Нестабильна. Агрессивна. Опасна. И все же она здесь. Значит, «стабильность» — не главный критерий отбора в эту школу. Или ее «опасность» — это именно тот ресурс, который нужен администрации. Цепные псы нужны всем. Вынимаю руки из карманов. — Видимо, у школы... другое мнение на этот счет. Возвращаю внимание к бою. «Троица» уже переместилась к самому краю татами, едва не заступая за ограничительную линию. Вокруг собралась небольшая толпа зевак. «ДАВАЙ, КРАСОТКА! ДОБЕЙ ЕГО!», «ЧЕГО ТЫ ЖДЕШЬ! КОНЧАЙ ЕГО!». Парень делает отчаянный, размашистый выпад правой — пытается достать её хуком. Фатальная ошибка. Он открылся. Ибуки ныряет под его руку. Низкая, режущая подсечка — аши-барай — по опорной ноге. Четко в лодыжку. Парень теряет баланс, его ноги взлетают вверх. Ибуки, не давая ему упасть, продолжает вращение. Бьет пяткой с разворота — уширо-маваши. Прямо в челюсть. Парень рухнул на татами. Как мешок с картошкой, из которого выпустили воздух. Из носа хлынула густая струйка крови, заливая синий мат. Глаза закатились. Жестоко. Но изящно. Удар нанесла в тот момент, когда противник уже был обезврежен подсечкой и не мог защищаться. Казнила его во всех смыслах. Показательное выступление. Тренер свистит, подбегая к телу. — ИБУКИ! ЭТО БЫЛО ЗА ГРАНЬЮ! ЧЕРТ ВОЗЬМИ! НЕСПОРТИВНОЕ ПОВЕДЕНИЕ! Девушка останавливается. Жадно хватает воздух, грудная клетка ходит ходуном. Смахивает пот со лба тыльной стороной забинтованной ладони. — Все было по правилам, сенсей. Просто... парню не повезло. Сам подставился. Слабак. Она разминает шею, хрустнув позвонками. Делает сальто назад, легко спрыгивая с татами, и направляется к выходу, даже не оглянувшись на поверженного. Демонстрация полного пренебрежения. И к противнику, и к авторитету тренера. Социопатические наклонности. Судо смотрит ошарашенно на лежащее тело. — Вы... вы это видели? — бормочет он, не в силах оторвать взгляд. — Она... она его просто... отмудохала. Он неуклюже взмахивает ногой, пытаясь повторить увиденный удар. Теряет равновесие, едва не падая на задницу. — Как… как ниндзя, блять… — У него, скорее всего, сломана челюсть. — Хорикита холодно смотрит на тренера, который пытается привести парня в чувство, хлопая его по щекам. — Или, как минимум, тяжелое сотрясение мозга. — Да ладно, преувеличиваешь! — отмахнулся Судо, закидывая футболку на плечо. На его лице... странная, восхищенная улыбка. Смесь похоти и уважения. — Парень тоже молодец, держался! Но девка... — он смотрит в сторону двери, куда ушла Ибуки. — Девка, конечно, та еще бестия. Ей... тут точно нет равных. Я бы с ней... сразился. В партере. — Ты чего, Судо? Запал на нее, что ли? — Ике слабо, беззлобно тычет его кулаком в напряженный пресс. — Любишь, когда пожестче? Тот самый тренер. Поднимается с колен, передав пострадавшего медикам. Приближается к нашей группе. Мужчина лет сорока. Трехдневная щетина. Мышцы предплечий перевиты венами, как у профессионального армрестлера. — Так. А вы что тут столпились? — Окидывает нас взглядом. — Новенькие? Записываться пришли? Судо выступает вперед, максимально выпячивая грудь колесом. — Так точно! Я Судо Кен, класс 1-D! Готов рвать и метать! Тренер хлопает его по плечу. Удар — как будто кувалдой. Судо кряхтит, но стоит, не прогибается. Тренер сжимает его бицепс, проверяя плотность мышцы. — Хм. Фактура неплохая. Мясо есть. База присутствует. Годится. Ямаучи, видя успех товарища, тоже делает шаг вперед, поправляя прическу. — Я Ямаучи Харуки! Я тоже... Тренер отмахивается от него, даже не посмотрев в лицо. — Таких хлюпиков не берем, — отрезает. — Здесь тебе не ясли, сынок. — Но я... у меня грамота по дзюдо! — пищит Ямаучи, краснея. Тренер делает шаг к нему, нависая скалой. Тень полностью скрывает тщедушную фигурку Ямаучи. — Ты меня не расслышал? Проваливай. Ямаучи сглатывает, делая шаг назад. Его «гениальная тактика» дала сбой при столкновении с реальностью. — П-прошу прощения! Кланяется и быстро, семенящим шагом уходит в сторону выхода. Фильтрация. Слабые юниты отсеиваются на входе. Естественный отбор. Ике оценивает ситуацию. Насвистывает какую-то... примитивную мелодию, делая вид, что он тут просто мимо проходил. — Ту-ту-ту-тууу... — Указывает пальцем на группу девушек в коротких шортах у секции волейбола. — Я, пожалуй, туда... Там... атмосфера получше. Его мотивация («социализация» с женским полом) победила страх. Слился. Тренер поворачивается ко мне. Прочесывает пальцами жесткие усы. — А ты чего стоишь, как неродной? Подойди. Нежелательное привлечение внимания. Я — последний, кто остался. Отступление (как Ямаучи) привлечет еще больше внимания и вопросов, особенно со стороны Хорикиты и Судо. Придется подыграть. — Здравствуйте. — Тон — спокойный. Нейтральный. — Я Аянокоджи Киётака, из класса 1-D. Хотел бы записаться в секцию единоборств. Мужчина сканирует меня рентгеновским взглядом. Сверху вниз. Я не произвожу впечатление атлета. Обычное телосложение, скрытое под мешковатой формой. Ничего не выражающее лицо. Сутулость. Для него я — «книжный червь». Ошибка системы. Решил заняться спортом «для галочки» или чтобы произвести впечатление на девочку. — Аянокоджи, да? — хмыкает пренебрежительно. — Желание похвальное. Но у нас тут... — обводит рукой татами, где парню уже прижимают пакет со льдом к раздувшейся синей челюсти. — ...не детский сад и не группа здоровья. Прежде чем я тебя запишу... не мешало бы тебе немного размяться. Щелкает пальцами. — Посмотреть, так сказать, на что ты годен. Выдержишь ли ты хотя бы минуту. — СЕНСЕЙ! Судо. Выступает вперед, сбрасывая футболку на скамейку. — Можно... можно я его проверю? — кивает в мою сторону, хищно скалясь. — Он сегодня в столовке заявил, что покажет мне, как надо всех рвать! У нас... незаконченный спор. Решил не оттягивать момент. Хочет устроить спектакль. Публичное унижение конкурента. Вокруг татами снова собираются зрители. Девушки из секций плавания вытягивают шеи. Игроки бросают мячи. Запах крови привлекает толпу. Жаль его расстраивать. Но вряд ли у него получится то шоу, на которое он рассчитывает. Тренер улыбается. Во все тридцать два зуба. Ему нравится этот настрой. — О? Так у вас тут старые счеты? — потирает руки. — Что ж, это даже лучше! Ничто так не показывает характер бойца, как желание доказать что-то конкретному противнику! Он хлопает в ладоши, звук — как пистолетный выстрел в тире. — ЭЙ! ОСВОБОДИТЕ ТАТАМИ! У нас тут... новенькие! Спарринг! Машет рукой, приглашая нас на синий квадрат. — Давайте, парни. На исходную. Посмотрим, кто из вас чего стоит. Перешагиваю через натянутый канат. Подошва кроссовка пружинит на синем покрытии. Оно слегка липкое от въевшихся жидкостей предыдущих бойцов. Тренер опирается локтем на угловой валик, лениво жуя зубочистку. — Ты что, в рубашке драться собрался, парень? — сплевывает щепку на пол. — Порвешь казенное имущество или пуговицами подавишься. Поправляю манжеты, застегивая их наглухо. — Мне это никак не помешает. Судо уже на взводе. Он подпрыгивает на месте, встряхивая конечностями, разгоняя кровь. Резкие, короткие выдохи через ноздри, как у быка перед корридой. Его процессор переключился в примитивный режим «бей-беги». Кора головного мозга отключена за неуплату, управление перешло к рептильному комплексу. Тренер хмыкает, почесывая щетину на подбородке. — Смелости тебе не занимать, парень... Ладно, дело твое. Смелость? Ошибка в терминологии. Это холодный расчет вероятностей. — Судо-ку-ун, мы в тебя верим! Порви его! — Покажи ему, Кен-чи! Ты лучший! Группа поддержки. Стайка самок сбилась у самого края мата, сверкая голыми коленками. Их визги — высокооктановое топливо для его агрессии. Он одаривает их широкой, самодовольной ухмылкой, демонстрируя десны. Подмигивает одной из них — той, что в самом коротком топе. Уровень тестостерона в его крови подскакивает до критических отметок. Желание впечатлить самок заставит его действовать размашисто и безрассудно. Идеально. Периферия. Сканирую Хорикиту. Стоит чуть в стороне, нервно накручивая прядь волос на палец. Другой рукой теребит складку на юбке. Волнуется за меня? Вероятность — 0%. Страх, что я опозорюсь и брошу тень на класс D, к которому она себя причисляет? Вероятность — 99%. Впрочем, её мотивация сейчас не имеет значения. Она — просто видеорегистратор. — Эй, Аянокоджи! — Судо поднимает указательный палец, тыча им в мою сторону. — Надеюсь, ты умеешь держать удар! Потому что я буду бить по-настоящему! Жалости не жди! Тренер вынимает свисток, висящий на шее. — Бой до явного преимущества! Или по моей команде! Никаких ударов в пах и тычков в глаза! Поднимает руку. — Начали! Свист. Звуковой триггер. Судо срывается с места мгновенно. Он не идет в разведку — он стартует, как спринтер на стометровке, сокращая дистанцию за два шага. Вся его масса, помноженная на скорость, вложена в этот первый рывок. Правый хук. Траектория — широкая, размашистая, как удар молотом. Рассчитан на глухой нокаут. Он телеграфирует это движение всем телом за 0.8 секунды до удара: плечо уходит назад, бедро разворачивается. Ноль финтов. Ноль тактики. Чистая, незамутненная ярость. Не делаю блока. Легкое смещение корпуса влево. Всего на пятнадцать сантиметров. Кулак со свистом рассекает воздух там, где секунду назад была моя височная кость. Инерция проносит его мимо. Его тело закручивает, он едва не падает, неуклюже тормозя кроссовками о мат, оставляя черную полосу. Ошибка №1. Отсутствие контроля центра тяжести. Вкладывает 100% энергии в удар, который имеет 30% шанса на попадание. Открыт для удара в печень, почки и затылок. — Повезло! — рычит он, разворачиваясь. Встряхивает плечом, сбрасывая напряжение. Лицо наливается кровью. Ошибка №2. Эмоциональная нестабильность. Злость сужает туннельное зрение. — От следующего, блять, точно не уйдешь! Снова рывок. На этот раз — нога. Прямой удар — маэ-гери — в корпус. Цель — солнечное сплетение. Хочет выбить из меня дух. Смещаю центр тяжести на заднюю ногу, делая короткий, скользящий шаг назад. Грязная подошва его кроссовка пролетает в миллиметрах от моей белой рубашки, даже не задев ткань. Поток воздуха холодит кожу. Никакой страховки. Руки опущены. Он открыт всем ветрам. Даже не пытается учиться на ошибках. — ДАВАЙ, СУДО-КУН! ЗАДАЙ ЕМУ ЖАРУ! — ОН ПРОСТО БОИТСЯ! ОН ДАЖЕ НЕ БЬЕТ! ССЫКЛО! Вопли болельщиц становятся громче. Они не видят провалов в его технике. Они видят «агрессию» и «доминирование», принимая суету за мастерство. Их биологическая программа поощряет его неэффективность, подливая масла в огонь его тщеславия. Судо пятерней взъерошивает свои мокрые от пота волосы. Дыхание уже сбилось, слышен сип. Меняет стойку. Ага. Ноги шире, колени согнуты. Более низкая, устойчивая база. Похоже, он смотрел трансляции ММА или уличных боев. Но ноги расставлены слишком широко. Статичен. Неустойчив к боковым воздействиям. Начинает кружить. Обходит меня по дуге, как волк вокруг раненого оленя. Ищет брешь? Нет, просто тянет время, восстанавливая дыхание. Резкий выпад. Лоу-кик. Правой ногой. Цель — моя коленная чашечка или внешняя сторона бедра. Грязный, уличный прием, рассчитанный на то, чтобы обездвижить. Едва заметно приподнимаю левую ногу, уводя её с линии атаки. Его голень с глухим шлепком врезается в пустоту, кроссовок с силой впечатывается в татами. Он снова промахнулся. Потеря равновесия — полная секунда. Его корпус заваливается вперед. — Ты, блять, драться будешь?! — он яростно топает ногой. — Или будешь бегать как крыса по углам?! Дерись как мужик, сука! Требует «гладиаторского» размена. Обмена ударами лицом к лицу. Это — его единственная тактика: перетерпеть боль и задавить массой. Моя стратегия «непротивления» не укладывается в его операционной системе. Вызывает системный сбой. Смещаю фокус на тренера. Он стоит, скрестив мощные руки на груди. Брови нахмурены, зубочистка замерла в уголке рта. Он не смотрит на Судо. Он смотрит на мои ноги. Анализирует работу стоп, микро-смещения. Значит... Не идиот. Судо бросается в атаку. Как разъяренный берсерк, у которого перед глазами красная пелена. Полностью потерял контроль над собой. Растопырил руки — хочет схватить, войти в клинч, повалить массой. Ему не нравится этот «танец». Ему нужна мясорубка. Он не понимает, что это не бой. Это — анализ. Уклоняюсь. Шаг влево. Смещение корпуса. Шаг вправо. Его пальцы хватают воздух в сантиметре от моего плеча. — Да как так?! — Он что, издевается над ним? — Как он увернулся?! Он даже не смотрит! Акустический фон в зале изменился. Женские визги стихли. Начинают видеть «аномалию». Хорикита больше не теребит юбку. Её руки опущены вдоль тела, пальцы разжаты. Взгляд — острый скальпель, прикованный к моим движениям. Она впитывает информацию. Достаточно представления. Слишком много данных для наблюдателей. Пора закрывать сессию. Очередной удар Судо. Правый прямой в челюсть. Он вложил в него всё, что осталось. Ухожу с линии огня, делая шаг в сторону и чуть назад, пропуская его руку мимо своего уха. Слышу свист рассекаемого воздуха. Одновременно выставляю левую ногу. Классическая передняя подсечка. Дэ-аши-барай. Моя цель — не его нога. Моя цель — его центр тяжести, который он сам мне любезно предоставил, наклонившись вперед. Легкое движение стопой. Его ноги заплетаются. Опора исчезает. Его собственная колоссальная инерция делает всю грязную работу за меня. Он летит вперед. Прямо. Неуправляемым снарядом. Грохот. Тело массой под девяносто килограмм врезается в группу поддержки, стоящую слишком близко к краю татами. Живой кегельбан. Страйк. — А-А-АЙ! — ультразвук. — МОЯ НОГА! СУДО-КУН! — ТЫ ТЯЖЕЛЫЙ, СЛЕЗЬ! Полный хаос. Судо лежит на спине, раскинув руки, моргая в высокий потолок. Под ним и рядом с ним — куча-мала из тел. Задранные юбки, мелькание трусиков, помятые прически. Одна девушка пытается вылезти из-под его плеча, толкая его в бок. — Судо-кун, ты такой неуклюжий! Хи-хи! — нервный смех. — Ты мне все платье помял! — Он что, специально в нас упал? Извращенец! Тишина в зале продлилась недолго. На лице тренера расплывается широкая, почти хищная улыбка. — Неплохо, Аянокоджи! — громко хлопает в ладоши. Звук эхом разносится под сводами. — Очень неплохо! Подходит, перешагивая через чью-то сумку. — ЭЙ, ВЫ! РАСЦЕПИТЕСЬ ТАМ! УБЕРИТЕ МАТЫ! ПЕРЕРЫВ! Хватает мою руку своей лапищей. Крепкое, жесткое рукопожатие. Кожа грубая, как наждак. — Отличная работа ног, парень. Идеальное чувство дистанции. И тайминг! — он хлопает меня по плечу. Удар рассчитан на то, чтобы проверить устойчивость. — С такой выдержкой... из тебя выйдет толк. Далеко пойдешь. — Спасибо, сенсей, — слегка киваю, высвобождая ладонь. — Я старался не попасть под удар. Минимальный ответ. Скромность — лучшая маскировка. Судо поднимается, отряхивая штаны. Лицо багровое — смесь унижения, злости и стыда перед "гаремом". Он избегает смотреть на девушек, которых только что использовал как подушки безопасности. — Это... это случайность! — рычит он, глядя в пол. — Я поскользнулся! Тебе просто повезло! — Возможно, — пожимаю плечами. — Сделай из этого выводы, Судо-кун. Разворачиваюсь. Иду к выходу в раздевалку. Спиной чувствую десятки взглядов. Они сверлят мне лопатки. — ...он его даже не ударил... ни разу... — ...я думала, Судо его убьет, он же огромный... — ...этот Аянокоджи... он какой-то... жуткий... Уровень угрозы переоценен. Но репутация «слабака» уничтожена. Теперь я — «темная лошадка». Это допустимое отклонение. Кладу ладонь на холодную металлическую ручку двери раздевалки. Нажимаю. — Аянокоджи-кун. Помяни черта. Как предсказуемо. Моя демонстрация не могла пройти мимо её фильтров. Ей нужны данные. Ей нужно классифицировать аномалию. Оборачиваюсь, не отпуская ручки. Дверь — мой стратегический путь к отступлению. — Да, Хорикита-сан? — Тон — стерильно-нейтральный. — Ты что-то хотела? Хорикита молчит, изучая меня. Взгляд — анатомический. Она ищет швы, разрезы, место, где маска отходит от кожи. Делает короткий, выверенный шаг. Стук каблука по паркету. Потом еще один. Вторгается в личное пространство. — Что... это было? — Что именно? — перехватываю ручку двери удобнее. — Будь конкретнее. — Не притворяйся идиотом, это тебе не идет, — цокает языком, скрещивая руки на груди. — Судо. Он силен. Физически он превосходит тебя в разы. Но он... Она оборачивается через плечо. Судо что-то громко доказывает тренеру, размахивая руками. — ...он даже не смог тебя коснуться. Ни разу. За весь бой ты не сделал ни одного лишнего движения. Возвращает внимание на меня. Её глаза сузились. — Ты... ты играл с ним, — шепот, граничащий с обвинением. — Как кошка с мышью. Прямое попадание. Аналитический модуль у нее работает исправно. Нужна частичная дезинформация. — Ты преувеличиваешь. — Тон — ровный, почти скучающий. — Судо был... неосторожен. Он слишком сильно вкладывался в удары, терял равновесие на скользком покрытии... В этом нет моей заслуги. Это его... техническая ошибка. Я просто отходил в сторону. Хорикита фыркает. Проводит пальцем по переносице, поправляя несуществующие очки. Жест нервозности или раздражения? — Какая неуклюжая ложь, Аянокоджи-кун. — В голосе появляется сталь. Маска вежливости трещит. — Ты действительно думаешь, что я настолько слепа? Она делает еще один шаг. Теперь она почти вплотную. Попытка оказать психологическое давление через физическую близость. — Я задам вопрос еще раз. — наклоняет голову чуть вбок, сверля меня взглядом. — Зачем. Ты. Записался в секцию... если очевидно, что ты все это уже умеешь? Причем на уровне, который превышает любительский. Не может классифицировать меня. Файл "Аянокоджи" выдает ошибку, и это выводит её из равновесия. Пытается повесить ярлык: лжец, игрок, скрытый мастер. — Каждому человеку свойственно пробовать что-то новое, Хорикита. Использую её имя без суффикса. Микро-провокация. Сбой ритма. — Узнавать свои пределы, — легкая усмешка касается моих губ. — Почему я должен быть исключением? Может, я просто хочу... поддерживать форму? Хорикита замирает. Её рот приоткрывается, но она тут же смыкает губы. Обрабатывает информацию, пытаясь найти подвох в моих словах, но логика безупречна. — Ты... — она моргает, сбитая с толку. На секунду теряет нить допроса. — Ты прав. Каждому свойственно... — ...быть предсказуемым? Перебиваю. Не даю ей закончить мысль, восстановить контроль над диалогом. — ...Что? Приподнимаю руку, постукивая указательным пальцем по циферблату часов. — Было приятно пообщаться, Хорикита. — Еще один удар. Контрольный. — Но мне нужно переодеться. Не дожидаясь ответа, отворачиваюсь. Толкаю дверь, входя в душное помещение раздевалки. Дверь за спиной... тихо прикрывается с мягким щелчком, отсекая шум спортзала. Хм. Я дал ей ровно ноль информации. И... тонну пищи для размышлений. Эффективный баланс.