Кодо Икусей За Гранью Разума.

------ 10 ------

Дождь усиливается, превращая мир в размытую акварель из черного и серого. Капли барабанят по асфальту, выбивая нервный ритм, который странным образом успокаивает. Акира крепче перехватывает локоть мальчишки. Какой он... деревянный. Ни дрожи, ни попытки прижаться ближе к «теплой тете». Просто манекен, который переставляют с места на место. Скучный. Впереди, из пелены дождя, выплывает будка КПП. Уродливая пластиковая коробка, залитая стерильным, мертвенно-белым светом. Внутри, уткнувшись в телефон, сидит Кендзи. А, Кендзи. Мелкая сошка. Типичный образец биомассы: любит дешевое пиво, порножурналы и считает себя «важной шишкой», потому что ему выдали дубинку и форму на размер меньше. Идеальный материал для лепки. — Подыграй мне, — шепчет она Аянокоджи, не поворачивая головы. — Ты — умирающий лебедь. А я — твоя спасительница. Не перепутай. Резко меняет походку. Из уверенной хищницы мгновенно превращается в озабоченную, встревоженную женщину. Шаг становится суетливым, дыхание — прерывистым. — Эй! Кто там?! Стоять! Кендзи вываливается из будки, на ходу застегивая ширинку и хватаясь за фонарик. Луч света бьет им в лица. — Убери свет, идиот! — шипит Акира, прикрывая глаза рукой. — Ты ослепишь парня! Кендзи моргает, опуская фонарь. Его маленькие, свинячьи глазки бегают, пытаясь сфокусироваться. — Киришима-сенсей? — Он узнал меня. Конечно, узнал. Кто бы не запомнил эту задницу, на которую он пялится каждый раз, когда я прохожу мимо столовой? — Что вы... почему вы здесь? Сейчас же комендантский час! И кто это с вами? Направляет луч на Аянокоджи. Тот стоит, опустив голову, капюшон скрывает лицо. — Это ученик из класса D. Аянокоджи, — голос Акиры дрожит от наигранного напряжения. — Ему плохо. Острая паническая атака на фоне адаптационного стресса. Он задыхался в коридоре общежития. Я нашла его, когда делала обход. — Паническая атака? — Кендзи скептически хмыкает, светя на неподвижную фигуру. — Че-то он не выглядит паникующим. Стоит как столб. Ох, какой ты проницательный, мой маленький Шерлок. Жаль, что мозг у тебя размером с грецкий орех. — Это кататонический ступор, Кендзи-сан! — добавляет в голос металла и профессионального негодования. — Реакция нервной системы на перегрузку! Ему срочно нужно в мой кабинет, я должна ввести ему седативное, иначе у него может остановиться сердце! Ты хочешь взять на себя ответственность за труп ученика в первую же неделю? Слово «труп» срабатывает. Кендзи дергается. Но бюрократическая жилка в нем оказывается сильнее страха. — Не положено, сенсей, — качает головой, упирая руки в бока. — Протокол есть протокол. Если ему плохо — надо вызывать дежурную медсестру и охрану. Я должен вас проводить. И оформить акт о нарушении режима... ну, для фиксации времени. Нудит. Как же он нудит. Бюрократический баран. Хочет выслужиться? Или просто боится, что его лишат премии? — Кендзи-сан, — Акира выдыхает, закатывая глаза. — Пока мы будем писать твои бумажки, у парня сосуд в мозге лопнет. К тому же... — понижает голос, делая шаг к нему, оставляя Аянокоджи чуть позади. — ...ты действительно хочешь тащиться со мной под дождем? Промокнешь, простудишься... — Порядок есть порядок, — он хмурится, но его взгляд уже скользит по ее мокрому платью, которое предательски облепило грудь. — Я не могу вас пропустить просто так. Камеры все пишут. Ах, вот оно что. Камеры. И его маленькая, жалкая власть. Улыбается. Не той профессиональной улыбкой психолога. А другой. Грязной. Обещающей. Подходит к нему вплотную. Нарушая личное пространство. Вторгаясь в его зону комфорта. Запах ее духов — тяжелый мускус и ваниль — бьет ему в ноздри, перебивая запах дождя и его собственного дешевого дезодоранта. — Кендзи... — кладет ладонь ему на грудь, прямо поверх значка охраны. — Скажи мне... сколько тебе платят за то, что ты мокнешь тут по ночам и пугаешь детей? Двести тысяч? Триста? Ее пальцы, обтянутые тонкой кожей перчатки, медленно ползут вниз. По пуговицам рубашки. Кендзи сглатывает. Кадык нервно дергается. — Э-э... ну... достаточно, — сипит он, не в силах оторвать взгляд от ее декольте. — Ммм... — Проводит ногтем по пряжке его ремня. — А хочешь... премию? Очень солидную? Наклоняется к его уху, касаясь губами мочки. — Пятьсот тысяч очков, Кендзи. — Шепот горячий, обжигающий. — Прямой перевод. Анонимный. Никаких налогов, никаких отчетов. Глаза охранника расширяются. Пятьсот тысяч. Она знает расценки. Это его зарплата за полгода. — Это... это взятка? — пытается изобразить возмущение, но голос предательски срывается на фальцет. — Вы что, Киришима-сенсей... так нельзя... — Тш-ш-ш... — Прижимает палец к его губам. — Какая взятка, милый? Это... благотворительность. Помощь... другу. Рука скользит еще ниже. Не касаясь самого интересного, но опасно близко. Намекая. Дразня. — И знаешь... — снова смотрит на Аянокоджи, который стоит неподвижно, как статуя, а потом возвращает хищный взгляд на охранника. — ...деньги — это ведь так скучно. Бумажки... цифры... Прижимается к нему бедром. — Отель «Вельвет», — мурлычет она. — В городе. Знаешь такой? Номер 304. Ключ будет на ресепшене. Завтра вечером. Кендзи замирает. Его лицо краснеет, покрываясь испариной. В его примитивном мозгу сейчас борются жадность и похоть, и обе эти силы тянут его в одну сторону — в ее капкан. — В-вы... вы серьезно? — выдыхает он, облизывая пересохшие губы. — Вы и... я? Акира улыбается так сладко, что у него, наверное, должны заболеть зубы. — Я обещаю, Кендзи... — сжимает его ладонь своей, царапая ногтями мозолистую кожу. — ...ты запомнишь эту ночь на всю жизнь. Я отблагодарю тебя так... как тебя еще никто не благодарил. О да, запомнишь. Я зайду так глубоко, что ты будешь умолять меня остановиться. Но ты сейчас думаешь о сексе, бедное животное. Ты думаешь о моем теле, о шелковом белье. Ты не знаешь, что моя «благодарность» — это вивисекция твоей психики. Кендзи шумно сглатывает. Его сопротивление рушится, как карточный домик. — Кхм... — откашливается, пытаясь вернуть себе хоть каплю достоинства. Отступает на шаг, поправляя ремень. — Ну... раз такое дело... Медицинская необходимость... это важно. Да. Смотрит на Аянокоджи, потом на Акиру. — Но это... под вашу ответственность, Киришима-сенсей! — поднимает палец, стараясь выглядеть строго. — Если с ним что-то случится... или если кто узнает... я скажу, что вы меня заставили! — Разумеется, герой, — мягко хлопает его по щеке. — Все будет шито-крыто. Ты же умеешь хранить секреты? — Умею, — бурчит он, уже мысленно тратя свои пятьсот тысяч и представляя ее в том самом номере. — А... насчет завтра... во сколько? Косится на Аянокоджи и понижает голос. — И... ну... форма одежды какая? Парадная? Акира едва сдерживает смех. Парадная. Кретин. Приходи хоть голым, мне так даже удобнее будет искать вены. — Я напишу тебе, — подмигивает она. — Жди сообщения. И... подготовься. Тебе понадобятся силы. Кендзи расплывается в сальной улыбке. — Проходите. Быстрее, пока начальник смены не проснулся. Нажимает кнопку, и турникет с тихим жужжанием разблокируется. Акира возвращается к Аянокоджи, снова беря его под руку. — Идем, «больной», — шепчет она. — Представление окончено. Ведет его сквозь дождь, чувствуя, как внутри разливается горячая, пьянящая волна адреналина и презрения. Как же это просто. Как же это... примитивно. Стоит помахать перед носом куском мяса или пачкой купюр — и любой «страж порядка» превращается в послушного щенка. Люди — такие жалкие. Нажми кнопку — получишь результат. Он действительно ждет награду. Ждет ночи любви с "горячим психологом". О, бедный Кендзи... Я подарю тебе ночь. Но это будет ночь кошмаров. Я использую тебя как тестовый полигон для новой сыворотки. Или, может быть, проверим предел твоей болевой устойчивости? Ты ведь так хотел "глубокой" благодарности... Бросает взгляд через плечо на удаляющуюся будку. Кендзи уже не смотрит в телефон. Он смотрит им вслед, прилипнув носом к стеклу. Наслаждайся моментом, крысеныш. Завтра я выпотрошу твой маленький, грязный мирок. И поверь... тебе это действительно «не понравится». — Ты хорошо держался, — говорит она вслух, обращаясь к Аянокоджи. — Молчание — золото. Особенно когда рядом такие идиоты. Его молчание... это было что-то новенькое. Обычный школьник уже давно бы начал задавать вопросы. «Зачем вы ему заплатили?», «Что вы собираетесь с ним делать?», «Куда мы идем?». А этот... просто идет рядом. Принимает реальность такой, какая она есть. Без истерик. Без лишних слов. Либо он в шоке. Либо он тупой. Либо... ...либо он такой же наблюдатель, как и я. Нет. Бред. Не смеши меня, Киришима. Он еще щенок. У него молоко на губах не обсохло. Крепче сжимает его руку, увлекая в темноту аллей, ведущих к корпусу персонала.

------ 11 ------

Щелчок выключателя звучит как выстрел в тишине квартиры. Вспыхивает свет, на мгновение ослепляя после уличной тьмы. Акира прислоняется спиной к двери, с наслаждением слушая, как лязгает замок, отрезая их от внешнего мира, от дождя, от идиота-охранника. — Проходи, — бросает она, небрежно махнув рукой вглубь коридора. — Считай, что ты дома. Хотя, судя по твоему виду, любой сухой угол сейчас сойдет за дворец. Скользит взглядом по Аянокоджи. *Мокрая курица.* Вода стекает с него ручьями, как с утопленника, которого только что выловили из Токийского залива, пропитывая идеально чистый ворс ковра в прихожей. Волосы прилипли к лбу, с кончика носа капает. Блестяще. Просто блестяще, Киришима. Это официально самый дерьмовый день за месяц. Платье от "Gucci" — в мусорку. Зонт остался в кабинете. Промокла до нитки, как последняя первокурсница. И все ради чего? Ради того, чтобы поиграть в Мать Терезу с крысой из подворотни? — Разувайся, — командует она, скидывая свои туфли. — И иди в комнату направо. Сними с себя все мокрое. Я не хочу, чтобы ты мне тут пневмонию подхватил и сдох прямо на моем диване. Трупы нынче сложно утилизировать. Стягивает мокрый тренч, вешая его на крючок. — Я дам тебе во что переодеться. Аянокоджи наклоняется, расшнуровывая кроссовки. Поднимает на нее бровь. — Надеюсь, сенсей... — В его голосе нет смущения. Только... легкая ирония? — ...у вас найдутся вещи не только из вашего гардероба? При всем уважении к вашему вкусу... боюсь, кружева и чулки будут мне немного жать в плечах. Акира замирает. Медленно поворачивает голову. Наглец. И ведь даже не покраснел. — Остришь, мальчик? — подходит к нему, упирает ладонь в его мокрую спину и с силой толкает в сторону двери. — Мое белье тебе точно не по карману, — бурчит она. — Иди уже. Я найду тебе что-нибудь, что не оскорбит твою хрупкую мужественность. Потом повешу твои тряпки сушиться. Захлопывает за ним дверь гостевой комнаты. Этот парень... он начинает действовать мне на нервы. Своим этим... абсолютным похуизмом. Обычный пацан на его месте уже трясся бы от холода, смущения или страха перед властью. А этот... ведет себя так, будто это он меня пригласил, а не я его притащила. Взрослый. Слишком взрослый взгляд для школьника. И этот спуск... Косит глаза на датчик сигнализации на стене. Мои сенсоры засекли движение на фасаде четвертого этажа. Спуск по водосточной трубе. В дождь. Без страховки. Обычный школьник на такое не пойдет. Мозгов не хватит. Тут нужны стальные яйца и полное отсутствие инстинкта самосохранения. Или... профессиональная подготовка. Кто-то его очень хорошо натаскал. — Ладно, разберемся, — шепчет она. Проходит в зал, шлепая босыми ногами по паркету. Включает торшер. Мягкий, желтый свет заливает комнату, выхватывая из полумрака массивное кожаное кресло. И того, кто в нем сидит. — Ну здравствуй, Гиена. Усмехается. Называть это существо «котом» было бы оскорблением самой природы. Огромный, размером с хорошую собаку, зверь лежит неподвижно, словно сфинкс, высеченный из черного дыма и пепла. Массивная голова с тяжелым, квадратным подбородком покоится на лапах. Огромные уши с длинными, жесткими рысьими кисточками дергаются на ее голос. Он приоткрывает один глаз. Ярко-желтый, цвета старого, мутного янтаря. Взгляд — тяжелый, оценивающий. Как будто он решает: съесть ее сейчас или оставить на завтрак. Зверь зевает, демонстрируя пасть, обнажая клыки, больше похожие на кинжалы. Потом, с нарочитым безразличием, начинает вылизывать свою черную, лоснящуюся лапу. Она улыбается. Искренне. Единственное существо в этом мире, которое не пытается мне льстить. — Ты ведь скучал по мамочке, да? — Акира подходит к креслу, запуская пальцы в густую, жесткую шерсть на его загривке. — Признавайся, чудовище. Скучал? Или ты планировал захват мира, пока меня не было? Гиена даже не поднимает головы, продолжая заниматься туалетом. Но под ее рукой, где-то в глубине его грудной клетки, начинает работать мотор. Глухое, вибрирующее урчание, от которого, кажется, дрожит пол. — Так я и знала, — хмыкает она. — Продажная ты шкура. Отходит к встроенному шкафу-купе. Зеркальные двери разъезжаются в стороны. Где же это было... Начинает рыться в вещах на верхней полке. Вещи Рэйвена. Запах табака и дорогого одеколона все еще едва уловимо исходит от ткани. Рубашки... нет, слишком официально. Трусы... фу, еще чего не хватало. Футболка... мала будет. Ее рука натыкается на мягкую фланель. Темно-синяя пижама. Прикидывает размер. В плечах будет великовато, Рэйвен шире. Но на одну ночь сойдет. Не на показ мод же ему идти. Захлопывает шкаф, снова поворачивается к коту. — Рэйвен не появлялся? — спрашивает она, хотя знает ответ. Гиена лишь дергает усами, всем своим видом показывая, что проблемы двуногих его не касаются. Акира подходит, мягко, но ощутимо дернув его за кисточку на ухе. — Неужели он нас разлюбил, а, мохнатый? — щекочет его за бок, там, где ребра переходят в мощные мышцы живота. — Бросил двух таких красавиц одних... Вот вернется, я ему устрою вивисекцию. Без наркоза. Кот, не выдержав фамильярности, лениво машет хвостом и отворачивается к спинке кресла. Акира фыркает и выходит из зала. Толкает дверь гостевой комнаты. Аянокоджи стоит в центре. Одежда мокрой кучей лежит в углу. На нем остались только черные боксеры. В руке он держит книгу, которую, видимо, взял с тумбочки. — Любите ужасы, сенсей? — спрашивает он, не оборачиваясь. Акира подходит ближе, заглядывая через его плечо. На обложке извиваются щупальца на фоне ледяных пиков. «Хребты Безумия». Говард Лавкрафт. — Это не ужасы, милый, — мурлычет она, касаясь его плеча пижамой. — Это документалистика. О том, что происходит с человеческим разумом, когда он заглядывает за грань дозволенного. Когда логика ломается о реальность. Ее взгляд скользит ниже. По его спине. И застывает. Ого. Это... не спина школьника. Это карта боевых действий. Старые, побелевшие шрамы пересекают кожу хаотичной паутиной. Несколько глубоких, длинных порезов, явно от чего-то острого. И... пятно сморщенной, бугристой кожи чуть ниже лопатки. Ожог. Химический? Или термический? Акира чувствует, как по спине пробегает холодок. Но это не страх. Это восторг. Безумный, почти эротический восторг исследователя, нашедшего редчайший экземпляр. Боже... Через что же тебе пришлось пройти, мальчик, чтобы получить такую «роспись»? Это не выглядит как школьные драки. И не несчастные случаи на детской площадке. Это... систематическое истязание. Ей нестерпимо хочется провести пальцем по этим рубцам. Почувствовать историю, записанную на его плоти. — Занятная... живопись у тебя на спине, Аянокоджи-кун, — тихо произносит она, протягивая ему пижаму. — И где же ты получил такие... украшения? Аянокоджи принимает одежду. Поворачивается. Его лицо такое же пустое, как и всегда. — Неудачно упал с дерева в детстве, — произносит он ровно. — Ветки были... острыми. Акира расплывается в улыбке. — С дерева, говоришь? — наклоняет голову. — Наверное, это было очень... злое дерево. С ножами вместо веток и паяльной лампой вместо дупла. — Вас что-то смущает, сенсей? — он спокойно начинает надевать пижамную рубашку. — Да нет, — отступает на шаг. — Если не хочешь говорить — это твое дело. У каждого свои секреты. Переводит взгляд на его руку. Там, где кошачьи когти разодрали кожу. Кровь уже подсохла, но раны выглядят глубокими и грязными. — Но вот это, — указывает на царапины, — нужно обработать, пока ты не подхватил столбняк или бешенство. Инфекция от бродячих животных — не шутка. Одевайся и иди на кухню. Я скоро подойду. Выходит, плотно прикрыв за собой дверь. ... В ванной она запирается на щеколду. Прислоняется лбом к прохладному зеркалу и тяжело вздыхает. — Упал с дерева... — передразнивает она его шепотом. — Лжец. Маленький, наглый лжец. Странный. Опасный. Притягательный. Усмехается своему отражению. Тушь слегка размазалась под глазами, придавая ей вид уставшей рок-звезды. — Ну и видок у тебя, Киришима... — шепчет она. Тянется к молнии на спине. Вжик. Черный шелк шуршит, соскальзывая с плеч. Платье падает к ногам мягкой лужей. Брезгливо отпихивает его ногой в сторону. — RIP, — бормочет она. Взгляд падает на бедро. Там, где когти того, уличного кота, прошлись сквозь ткань. Тонкая, красная полоска царапины. Маленькая тварь. Зацепил все-таки. Касается ранки. Щиплет. Какой именно коктейль получился в крови того блохастого? Моя формула... плюс его адреналин... плюс голод. Начинает просчитывать варианты. Сыворотка «Соединение B-4». Экспериментальный образец. Повышение агрессии, отключение болевых рецепторов, стимуляция надпочечников. Судя по тому, как он рванул... сейчас он на пике. Для его организма это не смертельно, метаболизм справится. Но вот для окружающих... На ближайшие сутки этот комок шерсти превратился в машину для убийства. Если на него наткнется какой-нибудь неудачник или, скажем, собака... прольется кровь. И возможно, не одна. Мысль об этом почему-то вызывает у нее улыбку. Хаос. Маленький, пушистый вестник хаоса, которого я выпустила в этот стерильный мирок. Заводит руки за спину. Щелчок застежки. Черный лифчик-балконет с тонкими, эротичными стрепами, подчеркивающими ложбинку, ослабевает. Она стягивает бретельки, высвобождая на свободу тяжелые, упругие сиськи четвертого размера. Кожа слегка покраснела там, где косточки впивались в плоть весь день. Отбрасывает лифчик в корзину для белья. Подцепляет большими пальцами резинки полупрозрачных кружевных стрингов, медленно стягивая их вниз по бедрам. Шагает в душевую кабину. Поворот крана. Горячая вода ударяет упругими струями, обжигая кожу. — О-о-о да... — стонет она, откидывая голову назад и закрывая глаза. Это чистое, незамутненное блаженство. Смыть с себя этот день. Смыть этот дождь. Смыть эту фальшивую улыбку. Выдавливает на ладонь гель для душа. Запах шалфея и можжевельника наполняет кабинку густым паром. Начинает намыливать тело. Медленно, чувственно. Ладони скользят по шее, по ключицам, опускаются в ложбинку между грудей, очерчивая тяжелые полушария, дразня твердеющие под горячей водой соски. Ниже... по плоскому животу... к бедрам. Как же меня бесит это все. Эта школа. Эти лицемерные улыбки. «Здравствуйте, Киришима-сенсей», «Как ваши дела, Киришима-сенсей». Мысли текут вместе с водой. Смотреть в их тупые, пустые глаза и кивать, кивать, кивать... Пока настоящий интерес, настоящая наука происходит там, в лаборатории. Выдавливает шампунь. Пальцы жестко впиваются в кожу головы, взбивая густую пену. Рэйвен, скотина. Злость снова вскипает. Бросил меня одну разгребать это дерьмо. Не появляется уже месяц. Трубку не берет. Заперся в своем подземелье. Ну погоди... я доберусь до тебя. Я приду в лабораторию и выскажу тебе все. Нужно устроить ему разнос. И заодно... проверить прогресс. Смывает пену, позволяя воде стекать по лицу, по груди, по животу, унося с собой грязь и усталость. Выключает воду. Тишина возвращается, нарушаемая лишь звуком капель. Выходит из кабинки, ступая на мягкий коврик. Берет большое пушистое полотенце. Начинает вытирать тело — промокая, а не растирая. Смотрит в зеркало. Кожа раскраснелась. Влажные волосы липнут к плечам. На подбородке вскочил крошечный, едва заметный прыщик. — Блять, — ругается она беззвучно. — Стресс. Чертов стресс и плохая еда. Смотрит на дверь. Там, на кухне, ждет Аянокоджи. В голове рождается шальная мысль. Он такой спокойный? Такой «взрослый»? Ну-ну. А как ты отреагируешь, мальчик, если я выйду к тебе вот так? Усмехается. Вместо того чтобы надеть халат, она просто обматывает полотенце вокруг тела. Туго затягивает узел над грудью. Ткань едва прикрывает самое необходимое, оставляя открытыми плечи, длинные ноги и чуть выставляя напоказ верхнюю часть ее пышных грудей, которые при каждом движении готовы выскользнуть. — Ну что, Аянокоджи-кун... — подмигивает себе. — ...посмотрим, из чего ты сделан. Ужасы или документалистика? Выключает свет в ванной и толкает дверь, выходя в коридор в облаке пара и аромата трав. ... Акира проходит на кухню, придерживая одной рукой узел полотенца на груди. Аянокоджи стоит у панорамного окна, скрестив руки за спиной. Его силуэт, одетый в мешковатую пижаму, кажется темным пятном на фоне сверкающего каплями стекла. Он смотрит во тьму, туда, где бушует стихия, заливая Токио потоками воды. Стоит как истукан. Наверное, и дышит через раз, чтобы стекло не запотело. — Если ты высматриваешь пожарную лестницу или способ сбежать, то даже не надейся, мальчик, — она неслышно ступает босыми ногами по холодному кафелю. — Мы на самом верху пентхауса. Двадцать пятый этаж. Твой трюк с водосточной трубой здесь не прокатит, если только у тебя нет вшитого парашюта или крыльев за спиной. Гравитация — бессердечная сука, она ошибок не прощает. Аянокоджи даже не вздрагивает. Медленно, словно механизм башни танка, он поворачивает голову в профиль. — Просто любуюсь видами, Киришима-сенсей, — ровный тон. — С такой высоты школа кажется... игрушечной. Акира делает шаг, сокращая дистанцию до минимума. Встает позади него, почти вплотную. Ее грудь, стянутая лишь влажным полотенцем, мягко, но ощутимо вжимается в его лопатки. Тепло ее тела через тонкую фланель пижамы должно обжечь его. Ну давай. Дернись. Вздрогни. Отодвинься. Ты же подросток. У тебя гормоны должны бить фонтаном при одном только запахе женского тела после душа. — Мне тоже нравится, — шепчет она, нарочито медленно выдыхая воздух, чтобы он коснулся его шеи. — В этой эстетике есть что-то... успокаивающее. Смотреть на этих тараканов сверху вниз. Видеть, как они копошатся там, внизу, под дождем, пока ты стоишь в тепле... Замирает. Ничего. Ноль реакции. У него что, нервные окончания атрофированы? Может он... гей? Акира с досадой отстраняется, отходя к кухонному острову. — Будешь что-нибудь пить? — щелкает кнопкой электрического чайника. — Чай? Кофе?.. Виски? Или ты из тех маменькиных сынков, кто пьет теплое молочко с медом перед сном, чтобы бабайка не приснился? — Кофе, — отзывается он, наконец отворачиваясь от окна. — Черный. Без сахара. Надо же. Никакого "спасибо", никакого "не стоит беспокоиться". Принимает обслуживание как должное. — Скучный выбор. Я надеялась, ты выберешь виски. — Акира хмыкает, опираясь бедрами о столешницу. — Садись, — кивает на высокий барный стул. — Ты стоишь так, будто ждешь нападения. Расслабься. Я не кусаюсь. Следит, как он отходит от окна. Движения плавные, экономичные. Отодвигает стул. Садится. Руки кладет на столешницу, сцепив в замок. Акира улыбается уголком губ и тянется к верхней полке, где стоит банка с зернами. Поднимает руку высоко. Узел полотенца, и так державшийся на честном слове, натягивается. Ткань предательски ползет вниз. На долю секунды, но вполне отчетливо, левая сторона полотенца ослабевает, открывая вид на верхнюю полусферу груди... и темный, набухший от горячей воды сосок с широкой, бугристой ареолой. Акира не спешит поправлять. Она косит глаза, наблюдая за его реакцией. Аянокоджи сидит и смотрит прямо на нее. Его взгляд скользит по обнаженной плоти. Ну? Где румянец? Где стыдливый отвод глаз? Где, черт возьми, хоть какая-то искра животного интереса? Его глаза — пустые. Как объективы камер наблюдения. На лице не дрогает ни один мускул. Твою мать. Да ты издеваешься. Ты вообще живой? Или тебя кастрировали в детстве вместе с чувством самосохранения? С легким раздражением опускает руку, перехватывая банку. Другой рукой, картинно-медленно, поправляет полотенце, прижимая ладонь к груди, якобы прикрываясь, но на самом деле акцентируя внимание на своей наготе. — Упс, — бросает она без тени смущения. Достает две черные, матовые кружки. Ложечкой насыпает зерна. Не оборачиваясь к нему, открывает нижний ящик. Достает серый пластиковый контейнер. Щелкает замками. Внутри, в ячейках поролона, лежит ее «походный набор». Ампулы с маркировкой, понятной только ей. Одноразовые шприцы. Хирургические иглы. Нить. Стерильные салфетки. Пинцет. Скальпель. Тянется к пачке нитриловых перчаток. И тут она чувствует это. Легкая, едва заметная дрожь в пальцах. Кончики подрагивают, как у алкоголика в завязке. Плохо. Очень плохо. Быстро глядит в полированную поверхность чайника, как в зеркало. Глаза. Радужка все еще темно-каряя. Зрачки нормальные. Значит, формула B-4 еще не добралась до лимбической системы. ЦНС держится. Но токсин уже в крови. Инфекция от этого блохастого ублюдка все-таки просочилась смешавшись с препаратом и дала ускоренную реакцию. Сердце колотится, как у колибри под кокаином. Вдох-выдох. Агрессии нет. Желания разорвать кому-то глотку — тоже (ну, не больше обычного). Просто интоксикация. Организм борется. Мой иммунитет сжирает эту дрянь. Но ему нужно помочь. Иначе я свалюсь в припадке прямо здесь, перед этим мальчишкой. А это... непрофессионально. — Все в порядке, сенсей? — голос Аянокоджи звучит неожиданно близко. Она вздрагивает, едва не уронив перчатки. — Вы выглядите... взволнованной. Акира сжимает кулаки, пряча тремор. — Пустяки, — цедит она сквозь зубы. Зоркий, гаденыш. — Усталость дает о себе знать. День был... насыщенным. Он заметил. Конечно, он заметил. Сидит, в трех метрах от меня. Спокойный. Расслабленный. А у меня внутри начинается пожар... — А ты как себя чувствуешь, Аянокоджи? — она резко переводит стрелки. — Голова не кружится? Жара нет? Сухости во рту? Желания поймать мышь зубами? Аянокоджи поднимает свою исцарапанную руку, смотрит на нее. — Легкое покалывание в кисти. Не более. Покалывание. И все? Тот кот был накачан коктейлем, от которого лошадь бы взбесилась. А у него — «покалывание». Чайник яростно свистит, выплевывая пар. — Хорошо, — она выключает его. Быстро разливает воду по кружкам. Аромат кофе наполняет кухню, немного перебивая запах антисептика. Это её шанс. Стоя спиной к нему, прикрытая своим телом и паром, она молниеносно выхватывает из контейнера крошечную ампулу с прозрачной жидкостью и инсулиновый шприц. Зубами срывает колпачок, сплевывает пластик в раковину. Вводит иглу. Набирает кубик. И, не раздумывая, с силой вгоняет иглу себе в бедро, прямо через разрез полотенца, в то место, где царапина. Жидкость обжигает мышцу, как жидкий азот. Выдыхает сквозь сжатые зубы. Секунда. Две. Сердце пропускает удар, а потом еще один, и ритм выравнивается. Дрожь в руках исчезает, словно ее выключили рубильником. Мысли проясняются. Холодная, кристальная ясность возвращается. — Ха... — легкий, нервный смешок срывается с ее губ. — Вот так-то лучше. Все не так, как я себе представляла. Обычно я вкалываю дрянь другим, а не себе. Ирония судьбы, мать ее. Хотя... так даже веселее. Сбрасывает использованный шприц в контейнер для отходов, натягивает черные перчатки. Резина с хлопком облегает пальцы. Теперь она готова. Акира берет чемоданчик, разворачивается и подходит к столу. Ставит его перед Аянокоджи с глухим стуком. — Давай сюда свою лапу, герой. Аянокоджи протягивает руку ладонью вниз. Она перехватывает его запястье. Жестко. Сжимает, фиксируя. Ее пальцы в перчатках впиваются в его кожу, прощупывая пульс. Наклонившись, Киришима включает настольную лампу и направляет яркий луч прямо на раны. Так-так... Что тут у нас. Царапины серьезные. Рваные края, запекшаяся корка крови. Но... Поразительно. Воспаления по краям нет. Никакой красноты. Никакой припухлости. Организм просто уничтожил инфекцию на входе. Изолировал и сожрал. Как у акулы. — Сейчас придется немного потерпеть, — шепчет она, глядя ему в глаза. В ее взгляде пляшут недобрые огоньки. — Чуть-чуть. Но ты ведь у нас большой мальчик, правда? Справишься? Она не ждет ответа. Берет металлический пинцет и зажим с марлевым тампоном. — Нужно проверить, не осталось ли грязи. Или частиц когтей, — поясняет она деловитым тоном. — У кошек под когтями целый зоопарк бактерий. И с этими словами она вводит кончики пинцета прямо в свежую рану. Грубо. Без анестезии. С силой раздвигает края плоти, раскрывая порез, заставляя запекшуюся кровь снова треснуть и выступить наружу алыми каплями. Ну же. Покажи мне боль. Я хочу видеть реакцию. Внимательно следит за его зрачками. Они даже не сужаются. Ты издеваешься? Давит сильнее, проходясь инструментом по самому «дну» раны, задевая нервные окончания. Это должно быть чертовски больно. Аянокоджи сидит неподвижно. Только мышца на предплечье под ее пальцами становится твердой как камень. — Чисто, — разочарованно тянет она. Откладывает пинцет и берет пластиковый флакон с темной жидкостью. Антисептик на спиртовой основе с йодом. — Сейчас будет... горячо, — коротко бросает она, выливая струю прямо в раскрытое, кровоточащее мясо. Это должно жечь, как напалм. Любой нормальный человек отдернул бы руку, зашипел, выругался. Аянокоджи лишь чуть сильнее сжимает другую руку в кулак на колене. Он чувствует. Ему больно. Адски больно. Но он не позволяет себе даже звука. — Даже не зашипел... — разочарованно и одновременно восхищенно протягивает Акира, склонившись над его рукой, вдыхая запах спирта и крови. — У тебя стальные нервы, Аянокоджи-кун. — Это необходимо для лечения сенсей, — констатирует он сухо. — Я понимаю процесс. — Понимаешь процесс... — эхом повторяет она. Берет жесткую марлевую салфетку. Обильно смачивает ее в том же растворе. — Ну раз понимаешь... тогда терпи. Начинает растирать рану. С нажимом. С силой. Вычищая запекшуюся кровь, сдирая корочки, превращая царапины в чистую, но саднящую рану. Кожа вокруг начинает стремительно краснеть от ее усилий. Я режу его по живому. Спиртом. Железом. А он смотрит на меня такими глазками, как будто я ему ногти пилю, а не мясо ковыряю. Сучонок. — Скажи мне, Аянокоджи... — она наклоняется ниже. Ее мокрые, пахнущие дорогим шампунем волосы падают тяжелым занавесом, касаясь его оголенного плеча. Кончики щекочут кожу, словно лапки паука. — ...тебе действительно не страшно? Он медленно поднимает взгляд, встречая этот натиск с абсолютным безразличием. — Почему мне должно быть страшно, Киришима-сенсей? — Действительно... — протягивает она, вкрадчивым голосом, обволакивающим, как яд. — Подумаешь... Чужая квартира. Ночь. Гроза. Женщина, про которую ты ровным счетом ничего не знаешь... кроме того, что она носит шприцы с сомнительными веществами в дамской сумочке вместо помады. Давит салфеткой сильнее, чувствуя, как под марлей податливо смещаются ткани. Продолжая методично терзать его рану, словно хочет стереть ее ластиком. — Ты либо очень глупый, Аянокоджи-кун... либо тебе просто плевать, проснешься ты завтра утром или нет. — Вы — психолог, сенсей, — отвечает он, даже не глядя на свою руку, которую она терзает. — Вы — сотрудник школы. Если бы вы хотели мне навредить, вы бы не стали тратить время на обработку раны и антисептики. Это... нелогично. Акира замирает. Уголок ее губ ползет вверх, превращаясь в хищную ухмылку. — И ты действительно в это веришь? — склоняет голову набок, глядя на него как на забавную букашку под микроскопом. — А что, если я просто... играю с тобой? Что, если лечение — это лишь прелюдия к чему-то более... увлекательному? Маньяки тоже сначала кормят своих жертв, Аянокоджи-кун. Чтобы они дольше протянули. — Это было бы... нерационально с вашей стороны, — парирует он. — Риски перевешивают потенциальное удовольствие. Ее рука с салфеткой останавливается. — Нерационально? — хмыкает. В ее глазах блестит опасный огонек. — Ты слишком полагаешься на логику, мальчик. В этом твоя ошибка. Отпускает его руку. — Иногда люди делают дерьмо просто потому, что могут, — выпрямляется, глядя на него сверху вниз. — Или потому, что им скучно. Или... потому, что им нравится смотреть, как гаснет свет в чужих глазах. Логика тут ни при чем. Отстраняется, разворачиваясь, идет к мусорному ведру. Нажимает педаль ногой. Окровавленный, бурый комок ваты, летит в черноту пакета. Взяв обе кружки с кофе, возвращается к столу. Одну ставит перед ним. — Пей. Пока не остыл, — кивает на кружку. Из своей делает большой, жадный глоток. Горячая жидкость обжигает горло, немного притупляя нервную дрожь от препарата. Отставив кружку в сторону, снова лезет в чемоданчик. Достает упаковку стерильного бинта. Подносит к лицу. Рвет бумажную обертку зубами. Звук разрываемой бумаги звучит резко, по-звериному. Выплевывает кусочек обертки на пол. — Дай руку. Начинает ловко, профессиональными движениями накладывать повязку. Виток за витком. Белая ткань скрывает уродливые царапины. — За ночь не затянется, — говорит она, не глядя на него, сосредоточенная на процессе. — Завтра в школе увидят. Будут вопросы. Тебе нужна легенда. У тебя она есть, или мне вписать в твою медицинскую карту «бытовую травму»? Упал на... скажем, разбитую вазу? Аянокоджи смотрит на содержимое своей кружки. Темная гладь кофе даже не дрожит. Делает маленький, смакующий глоток. — Не стоит тратить казенные чернила понапрасну, сенсей, — спокойно отвечает он. — «Несчастный случай» — самое надежное алиби. Упал. Зацепился. Никто не ищет сложные заговоры там, где можно увидеть обычную человеческую глупость. Акира на секунду замедляется. «Обычную человеческую глупость». Хм. А он циник. Мне это нравится. — Справедливое замечание, — кивает она. — Людям действительно проще поверить в чужую тупость или неуклюжесть, чем искать злой умысел или тайну. Так им... спокойнее спится. Их маленький, уютный мирок остается в безопасности. Затягивает узел на бинте. — Не слишком туго? — спрашивает чисто формально, проверив натяжение, просунув палец под ткань. — Нормально. — Вот и славно. — Хлопает его по забинтованной кисти. — Жить будешь. До свадьбы заживет. Ну или... до отчисления. Быстро складывает инструменты обратно в чемоданчик. Щелкают замки. Проходит к кухонному гарнитуру, убирая контейнер в нижний ящик. Стягивает с рук перчатки — с влажным чпоканьем — и отправляет их в урну следом за марлей. — Ну вот, мы мило поболтали, Аянокоджи-кун, — оборачивается, опираясь поясницей о столешницу. Полотенце снова опасно натягивается на бедрах. — Но тебе пора баиньки. Кивает в сторону гостиной. — Завтра рано вставать. Тебе нужно вернуться в общежитие до общего подъема, пока эти сонные мухи не проснулись. Я тебя разбужу. Если повезет — твое отсутствие спишут на раннюю прогулку или пробежку. Аянокоджи ставит пустую кружку на стол. — Понял. — Спать будешь на диване в зале. — Машет рукой в сторону коридора. — Он жесткий, но ты, я погляжу, не принцесса на горошине. Пледа там нет, возьми декоративную подушку. Туалет — вторая дверь справа по коридору. Моя спальня — в конце. Делает паузу, и ее взгляд становится жестким. — И еще. Не вздумай тревожить кота. Гиена... не любит чужих. Если сунешься к нему — останешься без второй руки. И тогда я тебя точно второй раз штопать не буду. Отталкивается от стола, направляясь к выходу из кухни. — Позвольте задать один вопрос, сенсей. Акира останавливается в дверном проеме. Не оборачиваясь. — Смотря что ты спросишь, — бросает через плечо. — Если номер моего телефона, то ты еще мал. — Почему вы выбрали профессию психолога? Акира моргает, крепче сжимая горячую керамику кружки. Почему? Действительно. Почему я выбрала копаться в чужих страхах, как в грязном белье? Потому что разум — это единственная загадка, которая никогда не заканчивается. Или... потому что я сама ищу ответы на вопросы, которые боюсь задать себе? Медленно оборачивается. На ее лице играет легкая, загадочная полуулыбка. — По той же причине, по какой ты поступил в эту школу, Аянокоджи-кун. Он не отвечает. Просто смотрит на нее. — Доброй ночи, — добавляет она и выходит в коридор, оставляя его одного в полумраке кухни. ... Дверь спальни закрывается с мягким, но уверенным щелчком. Акира тут же прижимает ладонь к сенсорной панели на стене. Писк. Замки с лязгом входят в пазы. Блокировка включена. Теперь сюда не войдет никто без её отпечатка пальца или плазменного резака. — Свет! — гаркает она, хлопая в ладоши. Вспыхивают скрытые диоды под потолком, заливая комнату мягким, теплым свечением. Проходит к огромной кровати, застеленной темно-серым шелком. Одним движением развязывает узел на груди. Ну и фрукт мне попался. Полотенце падает на пол. Акира перешагивает через него, оставшись абсолютно нагой. Прохладный воздух кондиционера касается кожи, вызывая приятные мурашки. День прошел продуктивно. Даже слишком. Присаживается на край кровати, пружины мягко подаются под ее весом. Тянется к прикроватной тумбочке, берет тонкий серебристый ноутбук. Открывает крышку. Экран приветственно мигает. Пальцы быстро стучат по клавиатуре. [Кому: R.Blackwood@DarkNet.secure] [Тема: Отчет по B-4 / И кое-что сладкое] «Привет, исчезнувший. Надеюсь, ты еще не сгнил в своей норе. У меня новости. Формула B-4 работает. "Объект: Felis catus" дал мгновенную реакцию. Агрессия — 100%. Болевой порог — отключен. Физические показатели выросли втрое. Побочки пока наблюдаю (инфекция попала мне в кровь, купировала сама, данные позже). Но это мелочи. У меня есть кое-что повкуснее. Сегодня я подобрала одного... котенка. Двуногого. Аянокоджи Киётака, класс 1-D. Рэйвен, тебе бы он понравился. Чистый лист. Эмоциональный диапазон — как у кирпича. Я резала ему руку по-живому, заливала спиртом — ноль реакции. Зрачки даже не дернулись. Он либо социопат высшей пробы, либо кто-то очень качественно выжег ему нервную систему. Он видит меня насквозь. Или думает, что видит. Говорит о логике и рациональности. Врет, как дышит, но делает это красиво. Я думаю, он будет отличным дополнением к нашей... коллекции. Пробей его по своим каналам. Я хочу знать, откуда вылез этот монстр Франкенштейна в школьной форме. P.S. Не благодари. Ты мне должен ужин. Или новую партию реагентов. Целую, твоя Психопатка.» Перечитывает текст. Усмехается. Нажимает «Отправить». Закрывает ноутбук и небрежно отбрасывает его на соседнюю подушку. Откидывается назад, плюхаясь спиной на мягкие, прохладные простыни, раскинув руки и ноги звездой. Смотрит в потолок. Губы сами собой растягиваются в широкой улыбке. — Спокойной ночи, мой маленький лабораторный кролик, — шепчет она в пустоту. Два хлопка в ладоши. Свет гаснет, погружая комнату в плотную, бархатную темноту.