Кодо Икусей За Гранью Разума.

------ 12 ------

Иду по аллее. Шаги глухо отдаются в утренней тишине. Небо на востоке окрасилось в грязно-серый цвет — предвестник рассвета. Воздух все еще был пропитан влагой, озоном и запахом мокрого бетона. Квартира Акиры Киришимы. Странное место. Она не вписывается в уравнение. Ни в одно из известных мне. Её жилище — смесь оперативной базы и будуара куртизанки. Школьный психолог... Смешно. Эта женщина имеет такое же отношение к психологии, как мясник к хирургии. Хотя... в ее случае границы, похоже, стерты. «Маньяки тоже сначала кормят своих жертв». Ее слова. В них было больше правды, чем в любой лекции, которую я услышу в стенах этой школы. Она играет в свою собственную игру. Правила которой мне пока не ясны. Но ставки в ней явно выше, чем школьные баллы. Впереди вырисовывается КПП. Свет внутри горел тускло, болезненно-желтым пятном, прорезая молочную дымку. Внутри, развалившись на стуле и закинув ноги на пульт управления, сидел все тот же юнит. Кендзи. Листает какой-то глянцевый журнал. На обложке — полуголая девица в бикини. Он клюет носом. Периодически вздрагивает, просыпаясь, и снова утыкается в глянцевые страницы. Вид — нефункциональный. Ресурс организма истощен ночной сменой и, вероятно, алкоголем. Подхожу ближе. Стук подошв по бетону заставляет его дернуться. Прячу озябшие руки глубже в карманы толстовки. Журнал падает на пол с шуршанием. — Э?! Кто... А, это ты... — Шурится, пытаясь сфокусировать взгляд. Лицо помятое, отекшее. Мешки под глазами такие, что в них можно картошку хранить. — Доброе утро, Кендзи-сан. — Тон — ровный. Вежливый. — Прошу прощения, если разбудил. Кендзи поднимает журнал, бросает его на стол. Потирает лицо ладонями, скребя щетиной о кожу. — Да не спал я... так, прикрыл глаза на минутку... — зевает, широко разевая рот. Демонстрирует желтый налет на языке. — Ну, че? Как ты? Живой? Он окидывает меня оценивающим взглядом. — Киришима-сенсей тебя... вылечила? — Ухмылка. Сальная, многозначительная. Он вкладывает в слово «вылечила» свой, грязный подтекст. — Мне гораздо лучше, спасибо. — Легкий кивок. — Киришима-сенсей дала мне лекарство и позволила отдохнуть. — Лекарство, значит... — хмыкает. — Ну-ну. Повезло тебе, пацан. К такой бабе в руки попасть... Он нажимает кнопку на пульте. Турникет издает противный писк. Загорается зеленый огонек. — Раз тебе «лучше», то шуруй отсюда. Не мозоль глаза. Смена скоро заканчивается. Прохожу через вертушку. Металлические штанги холодно касаются бедер. — Эй! Постой-ка! Тяжелая рука опускается мне на плечо. Разворачивает. — Что-то не так? — Взгляд — вопросительный. Кендзи высовывается из окошка будки. От него разит перегаром. Дешевый виски, смешанный с запахом несвежего лука. Амбре, способное убить мелкое насекомое на лету. — Да не, все нормально... Слушай. — Мнется. Теребит воротник форменной рубашки. Его бегающие глазки смотрят куда-то мне в переносицу. — Ты там... ну... с ней общался. Вблизи. Делает неопределенный жест рукой в сторону корпуса персонала. — С Киришимой-сенсей. — И? — Ну... — почесывает затылок, сдвигая фуражку на лоб. — Ты же пацан молодой, глазастый. Че думаешь... что такой женщине может понравиться? Ну, в виде... подарка? Или сюрприза? Серьезно? Он действительно готовится к «свиданию». Этот примитивный организм, чьи интересы ограничиваются порнографией и взятками, всерьез полагает, что может заинтересовать особу ее калибра. — В качестве подарка? — Поднимаю брови. — Вы спрашиваете меня, Кендзи-сан? Вы уверены, что подросток, который провел ночь в полубессознательном состоянии... это лучший консультант по вкусам взрослых женщин? Он чешет затылок, взлохмачивая сальные волосы. — Да ладно тебе прибедняться! — машет рукой. — Ваше нынешнее поколение... я же знаю. У вас там в головах одно на уме. Хентай этот ваш, порнуха в интернете... По-любому шаришь в бабах лучше меня. Дыхнул новой волной перегара. — Мне нужно что-то... чтоб наверняка. Чтоб она поняла, что я... ну... серьезный мужик. А не просто охранник. Он подмигнул. Веко дернулось в нервном тике. — А у нее ж... все есть, прикинь? Тачка дорогая, шмотки эти брендовые... Че ей дарить-то? Цветы? Конфеты? — похлопал себя по карману штанов. — Я ж готов раскошелиться, если тема верная... Ищет способ купить ее расположение. Или, скорее, выторговать себе индульгенцию за свою ничтожность. Нужно дать ему ответ. Любой. Лишь бы он отстал и позволил мне уйти. Правду говорить бессмысленно. Сложный совет его мозг не обработает. — Хм. — Делаю вид, что задумался. — Киришима-сенсей... она кажется человеком, который ценит... уверенность. И... нестандартный подход. — Нестандартный? — его зрачки расширились. — Да. Банальные цветы или конфеты... она посчитает это скучным. — Чуть подаюсь вперед, удерживая его внимание. — Я думаю, вам не стоит ничего из этого покупать, Кендзи-сан. Вещи для таких как она не имеют значения. — А че тогда? — он тупо моргает. — Лучший подарок — это... внимание. — Самая жестокая ложь из всех возможных. — И... купите бутылку хорошего красного вина. Покажите ей, что вы... хозяин положения. Что вы берете то, что хотите. Такие, как она, любят... напор. Отправляю его на убой. Если он попытается проявить "напор" с Акирой... с той, которая носит скальпели в сумочке. Это ускорит твой конец. Лицо Кендзи расплывается в широкой улыбке. — "Напор", говоришь? — Выпячивает грудь колесом. — Хе-хе. Понял. Ну, этого добра у меня навалом! Ха! — Вот видите. Это беспроигрышный вариант. — Ну ты, пацан, голова! — протягивает мне руку. Ладонь широкая, влажная, мозолистая. — Выручил! С меня причитается! Если че надо будет пронести... ну, ты понял... свистни! Перспектива так себе. Но нужно соблюсти ритуал. Протягиваю руку в ответ. Наши ладони соприкасаются. Он сжимает мою кисть. Крепко. По-мужицки. Прямо там, где под слоем бинта скрываются свежие, рваные раны от когтей. — Э? — Он замирает, не разжимая хватки. Смотрит на мою руку. Белый край бинта выглядывает из-под манжеты толстовки. — Чей-то у тебя с рукой? — он хмурится. — Ты ж вроде... головой страдал? Паническая атака, все дела? А тут... бинты? Его маленькие глазки сужаются. В них просыпается подозрение. Животное чутье сторожевого пса, который уловил запах чужака. — Это... — Спокойно высвобождаю руку. Поправляю манжет, скрывая повязку. — ...мелкая бытовая травма. — Бытовая? — переспрашивает он. — Да. Когда сенсей готовила лекарство... я неловко повернулся и задел столик с инструментами. Разбил ампулу. Порезался осколками. — Ложь. Детализированная ровно настолько, чтобы быть правдоподобной. — Сенсей была так любезна, что обработала порез. Кендзи хмыкает. Подозрение в его глазах сменяется... завистью? — Обработала, значит... — бормочет он. — И ручку перевязала... И спать уложила... Он сплевывает на асфальт. — Смотри мне, пацан. — Тычет в меня толстым пальцем с обгрызенным ногтем. — Чтоб без фокусов. Если узнаю, что ты там... лишнего себе позволял... или болтать начнешь... — Я могила, Кендзи-сан. — В моем голосе — ни капли эмоции. — Мне проблемы не нужны. Как и вам. Он жует губу, взвешивая мои слова. Пытается найти подвох. Не находит. — Ладно. Вали. — Машет рукой. — И чтоб духу твоего тут не было. Не отсвечивай. Мне еще отчет писать. — Удачного вам дня, Кендзи-сан. Разворачиваюсь. Иду прочь, сворачивая на правую аллею, ведущую к корпусам общежития. Кендзи. Полезный идиот. Он даже не понял, что подписал себе приговор. Зачем Акира его позвала? Секс? Исключено. Вероятность — 0%. Акира — игрок слишком высокого уровня. Она не станет мараться об этот кусок биомусора ради плотских утех. Она брезглива. Я видел, как она вытирала руки после контакта с ним. Значит, это ловушка. «Отель Вельвет». «Номер 304». Это не похоже свидание. Это... операция. Эксперимент. Или утилизация. Что она собирается с ним делать? Накачать тем же препаратом, что и кота? Проверить воздействие на человеческий организм в стрессовой (сексуальной) ситуации? Или... шантаж? Получить компромат на охрану, чтобы иметь полный доступ к камерам и системе безопасности? Второй вариант — более прагматичен. Но первый... больше подходит ее образу. Интересно. Что именно она затеяла? Что за препараты в ее чемоданчике? И какова ее истинная роль в этой школе? Я узнаю. Рано или поздно. Но одно я знаю точно: Кендзи сегодня вечером ждет самый большой сюрприз в его жалкой жизни. И я почти... почти жалею, что не увижу это шоу. Впереди показался корпус общежития. Темный, спящий монолит. Надо подготовиться. Сегодняшний день обещает быть... информативным. Смещаюсь влево, погружаясь в густую, мокрую тень декоративного кустарника. Жесткие ветки рододендрона царапают нейлон толстовки. Идеальная позиция. Листва скрывает силуэт. Угол обзора позволяет контролировать периметр. Замираю в метрах десяти от входа в здание. Сканирую входную группу. Стеклянные автоматические двери. Над ними, в правом углу, — камера. Красный огонек индикатора едва заметно пульсирует. Слепая зона есть. Архитектурный просчет. Бетонная колонна, поддерживающая козырек, создает мертвый угол шириной в сорок сантиметров. Если двигаться по касательной, прижимаясь к стене, объектив зафиксирует лишь размытую тень. Или вовсе ничего. Проблема не в камере. Проблема в доступе. У меня нет ключ-карты. Точнее, она лежит в кармане, но воспользоваться ею — значит оставить цифровой след в логах системы. «Вход: 05:47». Это вызовет вопросы. Мне нужно попасть внутрь «призраком». Нужен «швейцар». Кто-то, кто откроет дверь изнутри. Придется подождать. ... Тишина. Только редкое чириканье птиц, и капающая вода с крыши. В школе такого уровня должны быть фанатики. Спортсмены. Те, кто встает до рассвета, чтобы пробежать лишний километр. Вероятность появления такого юнита в ближайшие 15 минут — 85%. Щелчок замка. Двери разъезжаются с тихим гудением. Из проема вылетает девушка. Короткие синие волосы, стянуты в тугой хвост. Спортивный топ, легинсы. Она не остановилась, сразу переходя на бег трусцой, разминая плечи на ходу. В ее движениях много подавленной агрессии. Ибуки Мио. Класс C. Та самая «бестия» из спортзала. — ...да говорю тебе, это верная тема! — голос позади нее. Хриплый, неприятный. Следом за ней вываливаются двое парней. Комия Кёго. И Кондо Рейо. Тоже класса C. — Рюен настроен серьезно, — Комия, высокий, с крашеными волосами, потягивается, хрустя суставами. — Он хочет открыть подпольное казино. Прямо в корпусе. — Казино? — Кондо, коренастый, с сонным лицом, зевает. — И кого мы там будем шкурить? — Лохов, кого же еще! — хохочет Комия. — Из класса D. И этих... правильных придурков из А. Рюен говорит, разведем их на очки, как детей. Они сами не поймут, как останутся без гроша. Рулетка, покер, блэкджек... все дела. Хм. Полезная информация. Рюен Какеру. Лидер класса C. Он не теряет времени. Создает теневую экономику. Игорный бизнес — отличный способ перераспределения ресурсов и... создания должников. А должник — это марионетка. — Эй, Ибуки! — окликает Кондо. — Куда рванула? Обожди нас! Ибуки игнорирует его. Она подходит к бетонному столбику ограждения. Закидывает на него ногу. Растяжка. Впечатляет. Она наклоняется к ноге, прижимаясь грудью к колену. Легинсы натягиваются до предела, очерчивая рельеф мышц бедра и округлые, крепкие ягодицы. — Если хотите реванша, — бросает она через плечо, не прерывая разминку, — придется шевелить булками. Я не собираюсь ждать, пока вы проснетесь. Не хочу снова краснеть за вас перед Рюеном. Кондо подходит ближе. Он масляно уставился на ее задницу, обтянутую тонкой синтетикой. Облизывает губы. — Ох, какая строгая... — ухмыляется. — Не переживай, кисуля. Сегодняшний забег будет за мной. Я чувствую прилив сил... глядя на такие виды. Ибуки резко выпрямляется, разворачиваясь. В ее глазах читалось убийство. Комия достает из кармана мятую пачку сигарет. Щелчок зажигалки. Огонек вспыхивает, освещая его лицо. Он глубоко затягивается, выпуская густое облако сизого дыма в утренний воздух. — Фу! — Ибуки морщит нос, махая рукой перед лицом. — Ты совсем идиот, Комия? Какого хрена ты куришь прямо у входа? Если кто-то из учителей или стукачей заметит... нас всех оштрафуют из-за твоей тупости! У меня нет лишних очков, чтобы платить за твой рак легких... — Не нагоняй драматизму, принцесса, — Комия сплевывает на асфальт. — Ты видишь здесь кого-нибудь? Все спят. А мне нужно легкие прочистить. Для рывка. — Завязывал бы ты с этой хуйней, чувак, — бурчит Кондо, но сам продолжает пялиться на Ибуки. — Спорт и курево — вещи несовместимые. Дыхалку посадишь, и тогда Ибуки тебя точно сделает. Даже на одной ноге. — Заткнись, — Комия делает еще одну затяжку. — Если я обгоню вас обоих по прямой даже с сигаретой в зубах... это будет означать, что вы — полное дно. Он бросает окурок в траву. Давит его подошвой кроссовка. — Короче. Бежим до того фонарного столба. — Встает в низкую стойку. — Кто последний — тот покупает обед на всех. — Заметано! — Кондо оживляется. — Но у меня условие. Если я выиграю... — он смотрит на Ибуки, — ...ты идешь со мной на свидание, Ибуки-чан... — Размечтался, извращенец, — фыркает она, вставая рядом. — Бежим втроем. Если я выигрываю — вы оба затыкаетесь и неделю не подходите ко мне со своими тупыми подкатами. — Жестко! — Комия подмигивает ей. — Мне нравится, когда ты злишься. Он делает шаг к ней. Его рука тянется вниз, пытаясь схватить её за жопу. Движение Ибуки — молниеносное. Она перехватывает его запястье. Скручивает. — Еще раз дернешься — сломаю тебе пальцы. Один за другим, — улыбка у нее холодная, но в глазах — бешенство. — Воу-воу! Полегче! Шутка же! — Комия поднимает вторую руку. — Ты чего такая нервная с утра? Тебе бы... расслабиться. — Хватит базарить! — рявкает Кондо, прерывая назревающую драку. — Время идет! Он поднимает руку. — На старт! Трое замирают. Напряжение мышц. — Марш! Они срываются с места. Топот кроссовок удаляется, затихая за поворотом аллеи. Полезная информация. Группа разрознена. Внутренние конфликты. Отсутствие дисциплины, но наличие жесткой иерархии силы. И... "Казино". Это поле требует дальнейшего изучения. Внезапно створки снова распахиваются настежь. Из проема вылетает... танк. Судо Кен. Красный спортивный костюм. Полотенце на шее. В ушах — наушники, из которых даже на таком расстоянии слышны агрессивные басы. Он не смотрит по сторонам. Просто прет вперед, как носорог. — РА-А-А! — выкрикнул что-то нечленораздельное, уносясь в противоположную сторону от троицы из класса C. Шумный. Предсказуемый. Но... сейчас он мой спаситель. Дверь снова начинает свой медленный путь к замку. Пора. Срываюсь с места. Три быстрых, бесшумных шага. Прижимаюсь к стене, входя в «мертвую зону». Камера надо мной — слепа. Дверь уже прошла половину пути. Щель сужается. Скольжу вдоль стены. Рука перехватывает створку в последний момент, не давая замку щелкнуть. Удерживаю ее ногой. Приседаю. Заглядываю внутрь. Вестибюль. Пусто. За стойкой администратора, глубоко утонув в кресле, сидит комендантша. Старая карга с перманентной химией на голове и лицом бульдога. Она сидела, развалившись в кресле, уткнувшись в плазменную панель на стене. Там шло какое-то утреннее шоу. — ...носятся тут, как кони, с утра пораньше... — бурчит, не отрывая взгляда от экрана. — Никакого воспитания... Судо, чтоб его... Проскальзываю внутрь. Придерживаю дверь, чтобы она закрылась без стука. Осталось — самое сложное. Лестница наверх. В углу пролета висит маленькая купольная камера. Она смотрит на первый пролет. Но... ее угол обзора не захватывает зону автоматов с напитками под лестницей. Если я появлюсь оттуда... для наблюдателя это будет выглядеть так, будто я спустился с верхних этажей, а не вошел с улицы. Снимаю капюшон. Взъерошиваю волосы, придавая им вид «только что с подушки». Быстрый рывок к автоматам. Прижимаюсь спиной к холодному металлу вендинговой машины. Легенда создана. Теперь нужно ее закрепить. Делаю шаг в сторону, выходя в поле зрения старухи и камеры. Комендантша поворачивает голову. Очки сверкают в свете экрана. — А?.. — она щурится. — Аянокоджи? Ты откуда тут взялся? Подхожу к стойке. Вид — сонный, слегка раздраженный. — Доброе утро, Канринин-сан... — зеваю, прикрывая рот ладонью. — Я... это... пить захотел. Сушняк дикий. Похлопываю себя по карманам штанов. Изображаю панику. — Вот черт... — начинаю шарить активнее. — Карту... карту забыл в комнате. Голова с утра совсем не варит. Смотрю на нее растерянным взглядом щенка. — Хотел воды купить, а карта наверху осталась. Старуха хмыкает. Выражение ее лица стало мягче. — Ох уж эта молодежь... — качает головой. — Судо вон тоже, носится как угорелый... А ты чего в такую рань вскочил? — Кошмар приснился, — вздыхаю. — Не спится. — Ну ладно, иди уж к себе. — Она машет рукой, возвращаясь к телевизору. — И капюшон не натягивай в помещении, сколько раз говорить. Как бандиты, честное слово. — Простите... холодно просто, — бормочу. — Я тогда... пойду обратно. Спать еще хочется. — Топай уже. Контакт установлен. Легенда внедрена. Она сама подтвердит, если спросят, что видела меня у автоматов, «забывшего карту». Развернувшись, иду к лестнице. Спиной чувствую взгляд камеры. Теперь я для нее — легитимный объект. Ученик, который поднимается наверх в свою комнату. Поднимаюсь по ступеням. Пролет за пролетом. Операция прошла успешно. Данные собраны. Алиби обеспечено.

------ 13 ------

Джаз. Женский вокал, тягучий и вязкий, как патока, просачивается в череп, ввинчиваясь раскаленной иглой прямо под ноготь сознания. «Cry me a river...» Чабашира Саэ морщится. В голове работает ржавый промышленный миксер на полной мощности, перемалывая мозги в кровавое, пульсирующее пюре. Господи... кто-нибудь, просто пристрелите меня. Выключите эту пытку. С трудом разлепляет веки. Ресницы слиплись. Свет, даже такой тусклый, пробивающийся сквозь плотные шторы цвета грозового неба, режет глаза, как лазером. Пытается приподняться на локтях. Тело отзывается ноющей, свинцовой болью. Каждая мышца вопит, словно ее били палками. Одеяло, единственное спасение в этом хаосе, предательски сползает вниз, оголяя тяжелые, налитые сиськи. Прохладный утренний воздух лижет чувствительные, набухшие соски, заставляя кожу мгновенно покрыться мурашками. Чувствую себя так, будто меня переехал товарный поезд. А потом сдал назад и переехал еще раз. Для надежности. Окидывает мутным взглядом комнату. Матерь божья... Это не спальня учителя элитной школы. Это место крушения поезда, перевозившего элитных шлюх и ящики с паленым виски. Или поле битвы, где война закончилась дикой, бесконтрольной оргией. На полу, вперемешку с пустыми и полупустыми бутылками «Jack Daniel’s», валяется их гардероб. Ажурные черные трусики Чиэ висят на спинке кресла — пиратский флаг после успешного абордажа. Ее блузка, белая и когда-то невинная, небрежно валяется у кровати, разорванная у ворота. Мы что, дрались? Или трахались? Или пытались убить друг друга в экстазе? Ее собственная юбка-карандаш сиротливо лежит серым комом у входа в ванную, похожая на дохлую кошку. Чулки, лифчики, одна лакированная туфля на подоконнике... Какой стыд. Какой, сука, позор. Память подкидывает обрывки, как слайды в сломанном проекторе. «Давай просто посидим, Саэ-чан... Выпьем по бокальчику, снимем стресс... Начало года, новые детишки... Поболтаем о работе» Ага. Конечно. «Поболтаем». Каждый раз ведусь на это дерьмо, как тупая первокурсница. Сначала «один бокал». Потом эта ее пьяная, мутная искра в глазах, которая обещает только проблемы и разврат. Потом ее руки, которые оказываются везде одновременно — на шее, на талии, между ног. А потом у меня отказывают тормоза. Примерно где-то на третьей бутылке. Саэ вздыхает. Воздух в комнате спертый, пахнет перегаром, потом и духами. Шарит дрожащей рукой по прикроватному столику, сбивая на пол какой-то тюбик со смазкой. Пальцы нащупывают знакомую картонную фактуру пачки «Marlboro». Трясет. Пусто. Сминает пачку в кулаке с хрустом. Швыряет ее в стену. — Блядь... — хрипит. Горло — наждачная бумага номер ноль. Нужно обезболивающее. И никотин. Прямо сейчас. Спускает ноги с кровати. Ступни касаются холодного пола. Мир качнулся, как палуба в шторм. Запутавшись в чьих-то колготках, она едва не летит носом в паркет, но в последний момент успевает вцепиться в косяк гардероба, сдирая лак ногтями. Грация бегемота. Рвет дверцу шкафа. Петли жалобно скрипят. Хватает черный шелковый халат, накидывает на голое, разгоряченное, липкое от ночного пота тело. Небрежно затягивает пояс. Узел слабый, вырез глубокий, но ей плевать. Здесь только она и... эта катастрофа. Подходит к столу. С грохотом выдвигает ящик. Блистер с таблетками. Две капсулы ибупрофена. Последние. — Слава современной фармакологии... — шепчет пересохшими губами. Воды нет. Идти на кухню — подвиг, равный восхождению на Эверест. Взгляд падает на бутылку виски у ножки стола. На дне плещется граммов пятьдесят янтарной жидкости. Кривая усмешка. Похмеляться теплым виски с утра? Я на дне. Официально. Поднимает бутылку. Откручивает крышку. Закидывает таблетки в рот, запрокидывает голову, вливает в себя противную, выдохшуюся жидкость. Виски обжигает воспаленное горло, но приносит странное, извращенное облегчение, растекаясь теплом по желудку. Джаз не унимается. С кухни доносится фальшивое, веселое напевание. «I cried a river over you...» — Я тебя сейчас сама прокляну, ведьма, — бормочет Саэ, шаркая босыми ногами на звук, как зомби. ... На кухне царил такой же хаос, только кулинарный. Посреди стола — старый виниловый проигрыватель. Игла с шипением царапает пластинку. Антиквариат, черт возьми. Зачем я вообще его достала? Ах да... пьяная романтика, мать ее. Главная деталь интерьера — Хошиномия Чиэ. Стоит у плиты. На ней только белая рубашка — моя любимая рубашка, сука, которую я гладила вчера полчаса — едва прикрывающая задницу. Чиэ пританцовывает, виляя бедрами в такт музыке. В одной руке держит лопатку, в другой — чашку с кофе, из которой периодически отхлебывает. — ...because you're mine! — воет она, поворачиваясь и чуть не роняя сковородку. В воздухе висит запах жареного масла, бекона и чего-то приторно-сладкого. — Чиэ... — хрипит Саэ. Голос звучит как скрежет ржавых петель по металлу. — Какого, мать твою, черта ты творишь? Она морщится, наступив голой пяткой на что-то влажное и липкое. На полу валяется разбитая яичная скорлупа и растекшееся желтое пятно масла. — Мелкая поганка... Ты мне весь паркет загадишь. Чиэ резко оборачивается. Ее волосы взлохмачены, на щеке — красный след от подушки, глаза сияют невыносимой, раздражающей энергией. — О-о-о! Спящая красавица восстала из мертвых! — она делает пируэт, и полы рубашки взлетают, открывая вид на ее круглую, наглую жопу, на которой красуется яркий красный отпечаток пятерни. Это я ее так? Господи... — Доброе утро, Саэ-чан! — салютует лопаткой, с которой капает жир. — А я тут решила, что нам нужно подкрепиться! После такой-то ночи... калории просто необходимы! — подмигивает. Она смеётся, чуть не выплескивая кофе на плиту. — Заткнись. И выключи... эту... херню... — стонет Саэ, массируя виски пальцами. — У меня сейчас голова лопнет от твоего визга. И надень трусы, ради бога. Ты на кухне, а не в стриптиз-клубе. Чиэ игнорирует ее ворчание, делая большой, жадный глоток. — Ну какая же ты бука! — она постукивает ногтем по керамике кружки. — Трусы? Ой, брось. Они только мешают творчеству! К тому же... — склоняет голову набок, — зачем упаковывать подарок, который уже распаковали? И использовали по назначению? Она отворачивается к плите, что-то энергично помешивая. — И вообще, я тут, между прочим, завтрак готовлю! Героический поступок, учитывая, что у меня в глазах все еще двоится после твоего... кхм... гостеприимства. Саэ подходит к окну и рвет шторы, впуская в кухню серый, безжалостный дневной свет. Глаза режет. — Машима, наверное, уже пишет заявление в полицию на соседей-алкоголиков. — Ммм... Машима-кун просто завидует, что его не пригласили, — фыркает Чиэ, выключая плиту. — Готово! Она ловко, с почти цирковой грацией, перекладывает содержимое сковородки на две тарелки. — Та-да-а-ам! Кулинарный шедевр от шеф-повара Хошиномии! — Хлопает в ладоши, отряхивая руки. — Извини, дорогая, но в твоем холодильнике мышь повесилась. Пришлось импровизировать из того, что не успело сгнить и покрыться плесенью. Саэ подходит к столу, скептически, с опаской глядя в тарелку. — Это что? — Она поднимает бровь. Жирный, подгоревший по краям омлет, плавающий в масле. Но самое главное — кетчупом нарисована рожица. Кривая, растекшаяся улыбка и два глаза-точки. Детский сад. Ей-богу. Бабе почти тридцать лет, а ума как у пятилетней дебилки. — Это улыбка! — Чиэ плюхается на стул напротив, закидывая ногу на ногу. Рубашка распахивается, демонстрируя гладко выбритый лобок и полное отсутствие стеснения. — Чтобы поднять тебе настроение, злюка! Саэ хмыкает, присаживаясь. Стул скрипит под ней. — Выглядит как место преступления, — бормочет она. — Надеюсь, ты туда не мышьяк подсыпала? Или цианид? Чиэ щурится, ее взгляд становится лукавым, лисьим. — О, поверь, если бы я хотела тебя отравить... я бы выбрала способ поинтереснее. Смерть от оргазма, например. — Проводит кончиком розового языка по краю чашки. — Вчера мы были близки к этому, не так ли? Я помню, как ты кричала... Саэ чувствует, как к щекам приливает жар. Чертовка. Заткнись. Она поднимает тяжелые веки. Чиэ сидит, подперев щеку кулаком, и смотрит в ответ. В ее глазах — полное отсутствие привычной маски дурочки. Там... тепло. И что-то еще. Темное, тягучее. То, что связывает их крепче, чем любая дружба или алкоголь. Кто она для меня? Подруга? Враг? Любовница? Или просто кривое зеркало, в котором я вижу свои собственные пороки? Саэ берет вилку. Рука слегка дрожит. Отламывает кусочек омлета, обмакнув в «улыбку» из кетчупа. Кладет в рот, пережевывает. Черт. Это действительно вкусно. Как у нее это получается? Она может устроить пожар на ровном месте, но готовит как богиня. — Съедобно, — бурчит она, не желая доставлять ей удовольствие похвалой. — По крайней мере, не сразу вызывает рвотный рефлекс. — Ой, да ладно тебе! — Чиэ сияет, как начищенный медный таз. — Я вижу, как у тебя уши дергаются от удовольствия! Признай, Саэ-чан, без меня ты бы умерла с голоду. Или от скуки. Внезапно Саэ ощущает прикосновение под столом. Теплое. Гладкое. Живое. Босая ступня Чиэ скользит по ее голени. Медленно, дразняще. Пальчики проходятся по икре, поднимаясь выше, к колену. Халат распахивается, давая ей свободный доступ к обнаженной, чувствительной коже бедра. Саэ застывает, не донеся вилку до рта. — Ты... — поднимает глаза. Чиэ смотрит на нее, наматывая прядь волос на палец. В ее глазах пляшут бесята. Она продолжает вести ногой выше. Внутренняя сторона бедра. Мягкая, нежная кожа. — Что «я»? — невинно хлопая ресницами, спрашивает она. — Я просто проверяю... не слишком ли ты напряжена. Тебе нужен массаж, Саэ-чан. Ты вся как струна. Натянутая и готовая лопнуть. Ее пятка с нажимом упирается, почти достигая паха. Тепло расходится волнами. — Чиэ... — голос Саэ дрогнул, став ниже, вибрирующим. — Прекрати. Мы завтракаем. — А я совмещаю приятное с полезным, — мурлычет Хошиномия, облизывая губы. — К тому же... ты так сексуально злишься, когда ешь. Раздается громкий, требовательный стук во входную дверь. Бах-бах-бах. Саэ вздрагивает, чуть не выронив вилку. Нога Чиэ под столом замирает. — Ты кого-то ждешь? — с лязгом опускает сталь на тарелку. Внутри все сжимается. Кто мог прийти в такую рань? Чиэ убирает ногу, издав разочарованный, протяжный стон. — Смеешься? — она кокетливо ведет плечом. — Это твоя берлога, Саэ-чан. Может, ты забыла мне сказать, что заказала нам мальчика по вызову? Для тройничка? Или... это полиция нравов пришла арестовать нас за разврат? — Скорее уж санитары из дурдома приехали за тобой, — горько усмехается Саэ, снова берясь за вилку, чтобы скрыть дрожь в руках. — Открой. Я не в том виде, чтобы светить прелестями перед курьерами или коллегами. — Ну вот, всегда я... — Чиэ картинно вздыхает. — Ладно-ладно. Сиди, кушай, мамочка. Тебе нужны силы. Встает из-за стола. Рубашка колышется, едва прикрывая ее наготу. — Так уж и быть. Я сама открою. Если это Машима — скажу, что ты умерла. Или что у нас карантин по сифилису, — бросает она через плечо и, виляя бедрами, направляется в прихожую. — Хошиномия! Только попробуй ляпнуть что-то подобное! — кричит ей вслед Саэ, но уже с набитым ртом. Господи, дай мне сил не убить ее. Она слышит щелчок замка. — Ну и кто тут у нас такой бессмертный?.. — доносится веселый голос Чиэ из прихожей. Саэ лениво двигает челюстями, глядя в окно. Надеюсь, это не директор. Иначе мне придется объяснять, почему моя коллега встречает его без трусов и с запахом перегара. Хотя... мысль об этом заставляет ее улыбнуться. — О-о-о! Какая встреча! — протягивает она, явно повиснув на дверном косяке в своей любимой позе «пьяная нимфа». — Машима-кун! А мы тут как раз... плюшками балуемся. Ты вовремя, красавчик! В ответ — тишина. Тяжелая, ошеломленная тишина. Затем, сдавленный, почти испуганный голос: — Хошиномия?.. Что ты... Почему ты в таком... Кхм... Где Чабашира? — «Где, где»... В Караганде! — хихикает Чиэ. — Шучу. Она на кухне, завтракает. Проходи, не стесняйся! У нас сегодня день открытых дверей... Звук шагов. Один — легкий, шлепающий босыми ногами. Второй — уверенный, стук твердой подошвы. В проем кухни буквально вваливается Машима Томонари. Выглядит так, будто только что увидел привидение. Или двух. Чиэ тащит его за локоть, как тряпичную куклу, прижимаясь своей почти голой грудью к рукаву его строгого пиджака. Рука Саэ дергается, и кусочек омлета срывается с вилки обратно в тарелку, разбрызгивая кетчуп. Её взгляд скользит по его ногам. Грязные, мокрые следы на ее паркете. — Машима, — цедит она, опуская прибор со звоном. — Если ты сейчас же не снимешь обувь, я заставлю тебя вылизывать этот пол языком. Вместе с Чиэ. Он вздрагивает. И рефлекторно пытается отступить назад, на коврик. — Чабашира, прости, я просто... Хошиномия меня втащила, я не успел... — поднимает руки в извиняющемся жесте, поворачиваясь к ней. И замирает, уставившись на Саэ. Она сидит за столом, закинув ногу на ногу. Полы шелкового халата распахнуты, обнажая бедро почти до самого таза. Глубокий вырез демонстрирует отсутствие бюстгальтера и темную ложбинку. Блеск. Просто блеск. Теперь и учитель английского знает, какого цвета у меня ареолы. Какое прекрасное начало дня. У Машимы отвисает челюсть. Открывает рот, закрывает, снова открывает. Звука нет. Его лицо начинает медленно, но верно заливаться густой краской, начиная от шеи и заканчивая ушами. Картина маслом. «Утро в борделе». Две пьяные учителки и их сутенер. Он сейчас думает, что мы тут устроили лесбийскую оргию. И, честно говоря, глядя на нас со стороны, я бы подумала то же самое. Впрочем, какая разница? Репутация — это для тех, кому есть что терять. — Что-то не так, Машима? — холодно спрашивает Саэ, откидываясь на спинку стула и запахивая халат чуть плотнее (хотя это уже мало что меняет, воображение у него явно работает). — Ты смотришь так, будто увидел собственную смерть. Или... что-то, чего никогда не видел в своей жизни? Настоящие женские сиськи, например? — Я... кхм... — прочищает горло, пытаясь вернуть себе профессиональный тон, но выходит жалко, сдавленно. — Я... не ожидал застать вас... в таком... домашнем формате. Чиэ хихикает, отпуская его локоть и подталкивая к свободному стулу. — Ой, да ладно тебе ломаться, Машима-кун! Мы тут все свои! — Она буквально усаживает его, надавив на плечи. — Садись! — Специально для тебя берегла! — Чиэ хватает свою кружку с недопитым кофе и с громким стуком ставит перед ним. — Угощайся! — подается вперед, упершись ладонями о столешницу. Рубашка провисает. — Кофе отличный! Надеюсь, ты не брезгливый? Там остались мои микробы... и, может быть, немного моей слюны... Но это же только добавляет вкуса, правда? Ммм? Косвенный поцелуйчик! — Хошиномия. — Саэ цокает языком, закатывая глаза. — Прекрати вести себя как дешевая хостес. Дай человеку хотя бы отдышаться. Но ее это только раззадоривает. Она обходит Машиму сзади, пока тот, сцепив руки в замок и глядя в кружку, как в единственный источник здравого смысла в этом бедламе, пытается собраться с мыслями. Чиэ встает у окна, скрестив руки под грудью. Ткань рубашки натягивается, очерчивая твердые соски. Встречается с Саэ глазами. Облизывает медленно губы. И делает непристойный жест рукой — складывает пальцы в кольцо и проводит указательным пальцем другой руки сквозь него. Туда-сюда. Сучка. Издевается. Ей нравится вгонять его в краску. Ей нравится эта неловкость. Саэ с трудом подавляет желание запустить в нее тарелкой. Вместо этого она отодвигает пустую посуду в сторону. — Итак, Машима, — выдыхает она, беря себя в руки. — Ты никогда не приходишь без звонка, если не случилось что-то экстраординарное. Особенно в такую рань. И особенно ко мне. Выкладывай. Зачем ты здесь? Машима, глядя в черный омут кофе, наконец, позволяет себе слабую, кривую улыбку. Делает глоток — видимо, решив, что бактерии Чиэ менее опасны, чем её поведение. — Никогда не меняешься, Саэ, — замечает он, игнорируя её тон. — Даже с похмелья держишь оборону. — Не тяни кота за яйца, Томонари, — Саэ нетерпеливо постукивает ногтями по столешнице. Стук звучит как барабанная дробь перед казнью. — У меня болит голова, и мое терпение на исходе. Ближе к делу. Машима кивает. Его лицо становится серьезным. Игривость исчезает. — Ты права, Чабашира. Поверь, я тоже не горел желанием застать вас... в таком виде, — он позволяет себе шпильку, возвращая себе контроль над ситуацией. — Но дело не терпит отлагательств. Лезет во внутренний карман пиджака и достает навороченный смартфон — служебную модель последнего поколения, выдаваемая администрацией. — Это может вас заинтересовать. Он разблокирует экран, пару раз свайпает и разворачивает телефон к ним, ставя его на стол. Чиэ тут же отлипает от окна. Подкрадывается сзади, бесшумная и гибкая — ненасытная пантера. Прижимается горячей грудью к спине Саэ сквозь тонкий шелк, смыкая руки на её талии. Дыхание, пахнущее кофе, обжигает ухо. — Что там, что там? — шепчет она, бесцеремонно кладя подбородок ей на плечо. — Кино? Надеюсь, с возрастным ограничением? Порно? Машима нажимает «Play». Изображение зернистое, дрожащее. Снято сверху вниз, с большого расстояния. Рассветные сумерки. — Это было чуть больше часа назад, — начинает объяснять Машима, пока на экране загружается видео. — Я, как обычно, вышел на балкон сделать разминку перед работой. Ну вы знаете. Привычка... И заметил движение. На видео, среди серых теней, по аллее двигается одинокая фигура. — Меня это сразу зацепило, — продолжает он, указывая пальцем на экран. — Сперва я подумал, что это охрана. Но походка... Неизвестный перемещается рывками, но плавно. Вдоль стены. В «мертвой зоне» камер. Человек одет во все черное, на голове капюшон. — Посмотрите на комплекцию, — констатирует Машима. — Движения — легкие, гибкие для взрослого мужчины. Плечи еще не раздались вширь, фигура угловатая, подростковая. Я думаю, это — один из учеников. Саэ перехватывает телефон, поднося его ближе к глазам. Проводит пальцем по ползунку, перематывая назад. — Хм... — хмурится. — Ученик? Здесь? В корпусе персонала? Это невозможно. Доступ закрыт. Система безопасности на каждом этаже. Если только у него нет ключа. Или если он не прошел мимо охраны. — Есть мысли, кто это может быть? — спрашивает Машима, внимательно наблюдая за их реакцией. — Кто из первогодок или старших подходит под это описание? Чиэ, все еще висящая на спине Саэ, вдруг проводит пальцем по её ключице, спускаясь ниже, к вырезу халата. — Ммм... какой таинственный ниндзя — шипит ей в шею. — И, судя по тому, как он двигается... очень даже симпатичный. Может, это твой тайный любовник, Саэ-чан? Сбежал от тебя под покровом ночи, пока я спала? Ай-яй-яй... А я-то думала... — Заткнись, — рычит Саэ, не оборачиваясь. — Сейчас мы ничего не узнаем, — она возвращает телефон на стол, выключая экран, откидывается на спинку стула и намеренно надавливает спиной на грудь Чиэ. — Видео слишком плохого качества. Лица не видно. Нужно проверять логи пропускной системы. Если он входил легально — след остался. Если нет... Поднимает на Машиму мрачный, немигающий взгляд. — ...то у нас проблемы посерьезнее, чем просто нарушение комендантского часа. Это брешь в безопасности. Чиэ больно щиплет её за бок. — Ой, какие мы серьезные! Шпионские игры! — фыркает. — Скандалы, интриги, расследования! Мне нравится. Саэ неспешно поворачивает голову. Их лица оказываются в сантиметре друг от друга. Смотрит в пьяные, веселые глаза Чиэ и улыбается, самой зловещей улыбкой, на которую способна. — Если ты сейчас же не уберешь от меня свои руки, — шепчет она так тихо, чтобы Машима не расслышал слов, но уловил интонацию, — я привяжу тебя к батарее и... выпорю ремнем. И это не обещание удовольствия, Чиэ. Это угроза. Ноздри Чиэ раздуваются. Азарт читается во всей её позе. Она принимает вызов. — Ловлю на слове, дорогая, — одними губами отвечает, медленно отстраняясь. Машима громко, неестественно откашливается. — Кхм! В общем... — он поспешно забирает телефон со стола, пряча его в карман. — Я займусь этим. Проверю камеры внутри здания. Поговорю с охраной. Если что-то узнаю — дам знать. Встает, поправляя пиджак. — Спасибо за... кофе. — Тебе спасибо, Машима. — Саэ тоже поднимается. Халат соскальзывает с плеча, но она небрежным движением поправляет его. — Ты поступил правильно. Она впивается взглядом в Чиэ. Остро, как бритвой. — Хошиномия, марш в спальню. Приведи себя в порядок. Через пятнадцать минут чтобы была готова. Иначе я уйду без тебя. Чиэ надувает губы в притворной обиде. — Скучные вы... — отступает к двери, придерживая край рубашки так, чтобы он едва-едва прикрывал самое интересное, и посылает Машиме воздушный поцелуй. — Пока-пока, Томонари-кун! Заходи еще! В следующий раз я испеку блинчики! В форме сердечек! Не дожидаясь ответа, крутится на пятках и, виляя бедрами так, что это угрожает вызвать морскую болезнь, уплывает в спальню. Саэ проводит рукой по лицу, стирая остатки сна и терпения. — Прости, Машима, — говорит ровным тоном, кивая в сторону удаляющейся Чиэ. — Мне... неловко за это недоразумение. Она неисправима. Напряжение, сковывавшее плечи Машимы, исчезает. — Ничего, — отзывается он мягко. — Было... познавательно. Приятно было заглянуть к вам, Саэ. Томонари направляется к выходу. — Я пойду. Долг зовет. Уроки никто не отменял. — Постой, — Саэ одергивает пояс халата. — Ты мог бы подождать. Мы... мы сейчас соберемся. Пойдем вместе. Не хочу, чтобы Чиэ снова влипла в историю по дороге. Машима замирает, уже взявшись за ручку. Оборачивается. На мгновение его маска спокойствия трескается, пропуская тень мальчишеской радости. — Хорошо. Я буду ждать у лифта. Не опаздывайте. Выходит, аккуратно прикрыв за собой дверь. Саэ осталась стоять посреди кухни. Странный он сегодня. Ведет себя как школьник. Краснеет, заикается... Может, я действительно еще сплю? И это все — какой-то сюрреалистичный бред, порожденный парами дешевого алкоголя? «Симпатичный ниндзя»... Она подходит к окну. Смотрит вниз, на мокрый асфальт, где маленькие фигурки учеников уже ползут в сторону школы, как муравьи. Кто же ты такой? И что ты забыл в нашей обители порока? — Саэ-ча-а-ан! — крик из спальни. — Где мои трусы?! Я точно помню, что кидала их в люстру! Саэ закрывает лицо рукой. — Блядство, — хрипит в ладонь. Нет. Это не сон. Это мой персональный ад. ... Чиэ вцепляется под локоть мертвой хваткой. Её пальцы впиваются в ткань пиджака с отчаянием альпиниста, сорвавшегося в пропасть. Она плетется следом, шаркая ногами по бетону, периодически спотыкаясь на ровном месте. Выглядит... сносно. Для человека, у которого внутри сейчас происходит химический распад личности. Примерно так же хреново, как и я, но с добавлением блесток. Челюсти Хошиномии работают яростно, с каким-то остервенением перемалывая резиновую массу мятной жвачки. Пытается заглушить запах перегара и желчи. Оптимистка. Это амбре не перебьет даже промышленный освежитель воздуха. Впереди, у лифтового холла, застыл Машима. Спина прямая, жесткая, будто он проглотил лом. Идеальная осанка. Праведник, ведущий двух падших грешниц к свету. Или на эшафот. Скорее второе. Металлические створки разъезжаются с предупредительным, мягким звоном, отражаясь в полированном мраморе пола. Машима оборачивается. На его лице застыла та самая раздражающая смесь учтивости джентльмена и беспокойства няньки. — Прошу, дамы, — делает приглашающий жест рукой, придерживая дверь, взглядом скользнув по помятой Чиэ. — Хошиномия, ты... держишься? — Ой, иди ты... к дьяволу, Томонари-кун... со своими манерами... — шамкает она, с трудом ворочая языком, выдувает маленький розовый пузырь и тут же с чпоканьем втягивает его обратно. — У меня сейчас голова отвалится... от твоей вежливости. — Залезай внутрь, горе луковое. — Саэ с силой втаскивает ее в кабину, дергая за руку. Лифт тесный. Клаустрофобный. Обшитый панелями под дерево и зеркалами, которые сейчас кажутся изощренным издевательством. Они нужны, чтобы поправлять галстук, а не чтобы видеть свои опухшие, серые лица, размноженные до бесконечности. Машима входит следом, нажимая кнопку первого этажа. Двери смыкаются, отрезая нас от спасительного пространства коридора. Кабина вздрагивает и ползет вниз. Желудок делает кульбит. — Угх... — Чиэ сгибается пополам, прикрывая рот ладонью. — Лифты — это зло... Кто придумал эту адскую машину?.. Почему нельзя просто... телепортироваться?.. — Полчаса назад ты была королевой танцпола на моей кухне, — иронично замечает Саэ, глядя на ее жалкое отражение в стекле. Вид у нее потрепанный. Тушь все-таки немного размазалась в уголке глаза, превращая ее в панду-алкоголика. — Что случилось, Чиэ? Твоя «улыбка из кетчупа» просится наружу? — Саэ-чан... ты... жестокая женщина... — стонет она. — Не смеши меня... а то будет фонтан... — Хошиномия, дыши носом, — Машима с тревогой косится на нее и вжимается в угол, подальше от зоны поражения. Боится, что она сейчас изрыгнет на его идеально выглаженный костюм содержимое своего желудка. — Глубокий вдох... выдох... — Тебе легко говорить, Машима... — Чиэ сипит, приваливаясь спиной к зеркалу, оставляя на нем жирный, матовый отпечаток щекой. — У меня внутри... как будто Чужой пытается прогрызть себе путь на волю... Саэ прислоняется к противоположной стене, ощущая, как духота сжимает горло. Мне нужно курить. Прямо сейчас. Иначе я кого-нибудь убью. И начну, пожалуй, с себя. На мое счастье, сегодня я хотя бы спала крепким сном. Никаких кошмаров. Или... я просто их не помню на фоне того алкогольного урагана, что пронесся по моей квартире. Рука сама ныряет во внутренний карман пиджака. Пальцы привычно нащупывают ребристую поверхность зажигалки и гладкий картон пачки. Разворачивает ее, выуживая одну сигарету. Подносит к губам. Машима дергается, заметив это движение. — Чабашира! — голос звучит испуганно-строго. — Ты что делаешь?! Здесь стоят датчики дыма! Замирает с сигаретой в зубах. Медленно поворачивает к нему голову. — Мне плевать на датчики, Машима. — Цедит сквозь фильтр, чувствуя вкус табака на языке. — Если я не получу дозу никотина в ближайшие пять минут, я начну кусаться. И ты, как человек с высоким интеллектом, должен понимать — начну я не с Чиэ. Он хмурится, нервно поправляя узел галстука. — Это нарушение правил пожарной безопасности. И... дурной пример. Мы в общественном месте! — Кому тут пример подавать? — обводит рукой пустую кабину. — Зеркалам? Или этой развалине? — Кивает в сторону подруги, сползающей по стене. — Уууугх... — Чиэ издает звук, похожий на крик умирающего тюленя. Она сползает по зеркалу еще ниже, почти садясь на корточки. — Саэ-чан... не кури... пожалуйста... Иначе меня точно вывернет от дыма... прям тебе на туфли... Шантажистка. Мелкая, пакостная манипуляторша. Смотрит на нее. Потом на сигарету. — Черт. С досадой выплевывает ее в ладонь и, сжав кулак, с сухим хрустом переламываю пополам. Табак сыпется сквозь пальцы. — Довольна? — рычит, сунув обломки в карман. — Живи пока. Лифт замедляет ход. Перегрузка давит на ноги. — Мы уже приехали?.. — спрашивает Чиэ, сидя на полу и поджав колени под подбородок, как нашкодивший ребенок. — Пятый этаж, — отвечает Машима, глядя на табло. Двери открываются. На пороге стоит Сакагами Казума. Как всегда. С иголочки. Темный, дорогой костюм, ни одной лишней складки. Волосы уложены гелем так, что им не страшен ураган — блестят, как пластик. Тонкие очки в золотой оправе сверкают в свете ламп. Под мышкой — тонкая кожаная папка с документами. Олицетворение бюрократического зла. Он замирает, увидев живописную группу. Оценивает позицию мгновенно, сканируя холодным взглядом. Уголки его губ ползут вверх в презрительной усмешке. — О, — шагает внутрь, нажимая кнопку закрытия дверей. — Утреннее собрание клуба анонимных алкоголиков? Или... — он окидывает взглядом, полным яда, Чиэ на полу, — ...Или это последствия бурной ночи в тройничке? Выглядите... потрепанно. — Не до тебя сейчас, Сакагами, — устало отвечает Саэ, отворачиваясь. Голова снова начинает пульсировать в висках. — Исчезни. — Разумеется, — он встает рядом с Машимой, демонстративно соблюдая дистанцию от сидящей Чиэ, словно она зачумленная. — Какой... впечатляющий запах. — Морщится, поводя носом. — Виски, дешевая мята и... отчаяние? Изысканный букет, Хошиномия-сенсей. Чиэ поднимает на него взгляд. — Пошел в жопу, Казума... — она выдувает вялый пузырь из жвачки, который тут же лопается, с липким звуком прилипая к кончику ее носа. — Тебе бы тоже... не помешало выпить... А то ходишь... как будто у тебя швабра в заднице застряла... — Боже упаси, — Сакагами фыркнул, поправляя очки средним пальцем. — Мои вкусы не настолько специфичны. Я предпочитаю проводить ночи в более... интеллектуальной обстановке. И с женщинами, которые способны стоять вертикально, а не ползать по полу лифта. Машима, глядя в потолок, вздыхает. — Сакагами-сенсей, давайте обойдемся без комментариев. Хошиномии-сенсей... нездоровится. — «Нездоровится»? — Сакагами повторяет это слово, словно пробуя грязь на вкус. Издает короткий, лающий смешок. — Томонари-кун, твой эвфемизм достоин премии. Это называется... «тяжелое похмелье», переходящее в алкогольную интоксикацию. Надеюсь, у тебя в классе заготовлен тазик? Или она планирует делиться своими... «знаниями» с учениками прямо на пол? Чиэ дергается. Щёки раздуваются до предела, глаза расширяются, наливаясь кровью. Резким, змеиным движением она всем телом подается вперед, прямо к его ногам, издавая характерный, влажный горловой звук. — ХУЭ-Э-Э!.. Сакагами отшатывается так резко, что впечатывается спиной в панель управления. Его надменное выражение лица мгновенно сменяется чистым, животным ужасом. Он прижимает папку к груди, как щит, поджимая ноги, пытаясь спасти свои дорогие брюки. — ААА! — взвизгивает. Повисает тишина, нарушаемая лишь гулом лифта. Чиэ с громким глотком «проглатывает» обратно воздух. Расслабляется. И слабо, пьяно улыбается. — Ложная тревога... — сипит она. — Видел бы ты свое лицо, Казума... Ты, кажется... обделался? Умница. Даже в полуобморочном состоянии эта ведьма находит способы терроризировать окружающих. Талант. — Мерзость! — Сакагами брезгливо отряхивает рукав пиджака, хотя Чиэ до него даже не дотронулась. — Вам стоит провериться у врача, Хошиномия. Это поведение недостойно педагога! Вы — позор для этой школы! — А твое занудство недостойно мужчины, — парирует Саэ, отлипая от стены. — Оставь ее в покое, Сакагами. Или я проверю на прочность твою драгоценную папку. Об твою голову. Он смотрит на нее, холодно блеснув стеклами очков. — Вы защищаете свою... подругу, Чабашира-сенсей? — привычным жестом касается переносицы. — Как трогательно. Ваша... болезненная привязанность друг к другу давно стала притчей во языцех в учительской. — Сплетни — это удел старых дев, Казума, — отрезает Саэ, делая шаг к дверям, как только лифт мягко стукает, останавливаясь на первом этаже. — Не знала, что ты записался в их клуб. Двери открываются, впуская свежий воздух холла в кабину, разбавляя этот удушливый коктейль. — Свобода... — выдавливает Чиэ и, кряхтя, начинает подниматься на ноги, отлипая от зеркала. Машима первым пулей вылетает наружу, явно радуясь возможности покинуть эту душегубку. — Я пойду вперед, — бросает, не оглядываясь. — Мне нужно зайти в учительскую до звонка. Он удаляется быстрым шагом, почти переходя на бег. Сакагами выходит следом, поправляя пиджак, проверяя галстук. — Хорошего дня, дамы, — кивает с издевательской вежливостью, проходя мимо. — Постарайтесь не заблевать ковер в холле. Директор этого не оценит. Цокая дорогими туфлями, направляется к выходу. — Напыщенный... индюк... — выплевывает Чиэ, вяло вскидывая руку и показывая средний палец его удаляющейся спине. Саэ подхватывает ее под руку, буквально вытаскивая из лифта. — Ты как? Жива? — Я... — Чиэ пытается расправить плечи, но ее все еще шатает. — Сакагами — козел. — Это аксиома, — бурчит Саэ, таща ее к выходу. — Давай, перебирай ногами. Нам еще нужно пройти через двор. И если ты упадешь, я тебя тащить не буду. Оставлю лежать на газоне, как садового гнома... Пусть первогодки с тобой селфи делают. Чиэ хихикает, но звук обрывается громким, пьяным спазмом. — Ик! Саэ-чан... ты такая... добрая... — она утыкается ей носом в шею. — Люблю тебя... — Взаимно. — Саэ наваливается плечом на тяжелую дверь, выталкивая их обеих на улицу. — Идиотка. Свежий воздух обжигает лицо сырой прохладой. Солнце ослепило с жестокостью прожектора в камере допроса. Саэ жмуриться, прикрывая ладонью глаза. Лучший пейзаж в мире, блять. Нащупывает в кармане пиджака солнцезащитные очки. Нацепляет их на нос. Мир окрашивается в спасительные, темные тона сепии. Рядом, подстреленной ланью, ковыляет Чиэ, вцепившись в ее локоть. Каждый шаг по бетонным ступеням крыльца дается ей с видимым усилием. — Ох... мои бедные ножки... — ноет она, повисая на руке еще сильнее. — Саэ-чан, почему асфальт такой твердый? Кто придумал каблуки? Это орудие пыток, созданное мужчинами, чтобы мы не могли от них убежать... — Шевелись, — Саэ, смотрит прямо перед собой. — Ты сама выбрала эти туфли. И сама залива в себя дрянь. Неси свой крест молча. Они спускаются во двор. Мимо пробегают ранние пташки. Ученики. Класс B, класс A. Румяные, выспавшиеся лица, полные надежд и юношеского идиотизма. Бесят. — Доброе утро, Чабашира-сенсей! Хошиномия-сенсей! Группа девушек из 1-B кланяется, проходя дальше. Саэ тут же расправляет плечи, выпрямляя спину. На лице застывает маска холодной невозмутимости. — Доброе утро, — кивает она. Коротко. Сухо. Ей приходится сжать зубы, чтобы не зарычать от их звонких голосов, бьющих по больной голове Чиэ рядом дергается, натягивая на лицо кривую, мученическую улыбку. — Утречка, девочки! — сипит она, с трудом ворочая языком, машет свободной рукой. — Какие вы бодрые! Молодцы! Как только ученицы отходят на безопасное расстояние, Чиэ тут же сдувается, снова повисая на Саэ мешком. — Бр-р-р... — ее передергивает. — Меня сейчас стошнит от их жизнерадостности... Саэ-чан, как ты это делаешь? — Что именно? — Саэ косит глаза, проверяя периметр. Учеников становится больше. — Вот это, — Чиэ тычет пальцем ей в ребра. — Ты выпила столько же, сколько и я. Мы спали три часа. А ты идешь... как гребаный ледокол. Лицо кирпичом... Даже не шатаешься. — Это называется профессионализм, Хошиномия. Попробуй как-нибудь. Говорят, помогает в карьере. Рука Саэ ныряет в карман. Пальцы привычно нащупывают початую пачку. Машима, конечно, прав. Курить на территории, на виду у учеников — моветон. Педагогическая этика и прочая чушь. Плевать. Ловко, движением фокусника, выуживает сигарету. Пряча её в кулаке, прикрывая рукавом пиджака — старая привычка, выработанная годами курения в неположенных местах. — О-о-о... — Чиэ замечает маневр, округляя глаза. — Великая Чабашира Саэ... нарушает правила? На глазах у детей? Ай-яй-яй... А как же «профессионализм»? А как же «дурной пример»? — Если ты не заткнешься, я затушу окурок об твой лоб, — рычит Саэ, оглядываясь. Поблизости никого нет. Щелчок зажигалки заглушается шумом ветра. Жадно затягивается. Горячий дым заполняет легкие. Медленно выдыхает его в сторону, в кусты рододендрона, делая вид, что просто поправляет прическу. Спазм в висках чуть ослабевает. Господи, благословен будь этот яд. — Лицемерка, — протягивает Чиэ, с завистью глядя на сигарету. — Сама нарушаешь, а мне нотации читаешь. Машима бы сейчас инфаркт схватил. — Машима — зануда. А ты — пьяная истеричка. Я выбираю меньшее из зол. — Ой, да брось! — Чиэ пихает ее бедром, чуть не теряя равновесие. — Тебе просто завидно, что я умею веселиться, а ты — нет. Ты даже бухаешь с таким лицом, будто заполняешь налоговую декларацию. Она делает неверный шаг. Тонкая шпилька её туфли наступает на маленький, круглый камешек на брусчатке. Каблук проскальзывает. Нога подворачивается. — Воу! — Чиэ взмахивает руками, кренясь вбок, прямо на газон. Саэ реагирует молниеносно. Рефлексы, ставшие инстинктом в борьбе с хаосом Хошиномии, не подводят. Жестко перехватывает её за предплечье, рывком возвращая в вертикальное положение. — Стой ровно, корова, — шипит ей прямо в ухо, сжимая руку до побеления костяшек. — Еще раз споткнешься — я тебя здесь брошу. И напишу в рапорте, что ты была под действием наркотиков. Чиэ моргает, восстанавливая дыхание. — Ммм... Какой сильный захват, Саэ-чан... — мурлычет она, облизывая пересохшие губы. — Ты так волнуешься за меня? Признайся, тебе нравится меня спасать. Ты любишь чувствовать себя... сверху. — Я тебя сейчас ударю. Сильно. — Саэ отряхивает свой пиджак. — И не дыши на меня. — Ой, кто бы говорил, — парирует Чиэ, снова цепляясь за ее руку, но уже осторожнее глядя под ноги. — Ты... ты как этот камень. Твердая и... скучная. Тебе нужно расслабиться. По-настоящему. — Я расслабилась вчера. Результат — не впечатляет. Спасибо, воздержусь. Они приближаются к главной аллее. Дорожка делала изгиб, проходя через высокую арку из переплетенных ветвей старых платанов. — Слушай, — Чиэ вдруг становится серьезной, насколько это возможно в её состоянии. — А тот парень... на видео. Как думаешь, кто это? — Не знаю, — Саэ делает последнюю, глубокую затяжку, обжигая пальцы. — Но кто бы это ни был, он играет с огнем. Бросает окурок на землю, тут же припечатывает его каблуком и растирает в пыль, смешивая с грязью, чтобы не осталось улик. Выходят из тени деревьев на открытое пространство перед центральным корпусом. Саэ замерает. Чиэ врезается в нее сзади, ойкнув. — Саэ-чан, ну чего ты встала как вкопан... — слова застревают у нее в горле. На главной аллее, прямо перед ними — столпотворение. Плотная стена спин. Ученики разных классов сбились в кучу, перешептываясь. В толпе мелькают знакомые лица. Ибуки Мио стоит в стороне, скрестив руки на груди. Рядом с ней — Комия и Кондо. Обычно шумные и наглые, сейчас они выглядят растерянными, бледными. Чуть дальше, прижимая к груди книгу, стоит Хиори Шиина. Ее большие глаза широко распахнуты, ладошка прикрывает рот. — Что там такое? — Чиэ пытается выглянуть из-за ее плеча. Весь хмель с нее слетает мгновенно. — Драка? Саэ не отвечает. Двигаясь вперед, расталкивая учеников плечом. — Разойдитесь! — рявкает она командным тоном. — А ну, отошли! Живо! Толпа расступается, пропуская учителей. Саэ шагает в образовавшийся коридор. И остановливается. Посреди дороги валяется перевернутая садовая тележка — профессиональная, из прочного зеленого пластика. Из опрокинутого кузова веером рассыпалась черная земля, перемешанная с сухими ветками. На траве, рядом с бордюром, и на серой брусчатке расплываются темные, бурые пятна. Они блестят на солнце влажным, зловещим глянцем. Кровь. Множество капель крови. Густые, жирные брызги. А в центре валяется садовый секатор. Крупный, с длинными ручками. Его лезвия раскрыты, и металл густо, обильно вымазан в красном, с прилипшими кусочками чего-то... органического. Мир сужается. Звуки школьного двора — шепот, шуршание гравия, отдаленный смех — все это тонет в вате. Остается только этот цвет. Перед глазами Саэ плывет. Брусчатка исчезает. Вместо аккуратных плиток элитной школы она видит грязь. Развороченную землю. Мои руки... Саэ смотрит на свои ладони. В галлюцинации они по локоть в алом. Липком. Горячем. Крик. Кто это кричит? Это я? Или... По телу проходит мелкая, предательская дрожь. Холодный пот проступает на спине, моментально приклеивая шелковую блузку к коже. Ноги становятся ватными. Нет. Не сейчас. Не здесь. С силой сжимает кулаки. Ногти впиваются в мякоть ладоней, прорывая кожу. Боль — резкая, отрезвляющая — служит якорем. Дыши, Чабашира. Дыши, сука. Делает глубокий вдох. Воздух со свистом входит в легкие. Звуки возвращаются лавиной: гул голосов, шелест листвы. Собралась, тряпка. Ты не соплячка. Ты — цербер этого проклятого места. — Охренеть... — раздается голос Чиэ где-то сбоку. — Саэ-чан... это что... реально кровь? День определенно задался. Сначала таинственный ниндзя в ночи, теперь кровавое месиво на завтрак. Что дальше? Нашествие саранчи? Или дождь из лягушек? Я бы не удивилась. — Не похоже на клюквенный сироп, — Саэ шагает вперед, присаживаясь на корточки. Проводит пальцем по брусчатке, цепляя вязкую субстанцию. Растерает между большим и указательным. Свежая. Еще не успела свернуться. Рядом, шурша юбкой, приседает Чиэ. Она покачивается, но любопытство оказывается сильнее тошноты. — Оу... — Уставляется на окровавленный секатор, как завороженная. — Кто-то решил заняться... радикальным садоводством? Или у нас тут завелся свой Джек Потрошитель? Саэ вытерает пальцы о траву, оставляя на зелени бурые мазки. — Кто-нибудь может мне объяснить, какого дьявола здесь произошло? — Поднимается, возвышаясь над толпой учеников. Взгляд — как бетонная плита. — И где тот идиот, который устроил этот перформанс? Толпа мнется. Ученики переглядываются, но молчат. Страх в глазах. Вперед выходит хрупкая фигурка. Хиори Шиина. Она прижимает толстый том в кожаном переплете к груди так сильно, что костяшки пальцев белеют. — Это случилось внезапно, сенсей, — проговаривает она, с пугающим спокойствием для такой ситуации. — Я сидела на скамейке, читала. И услышала странные звуки. Хруст веток, глухой удар... и крик. Страшный крик. Поправляет прядь волос. — Я и другие ребята... мы подошли проверить. Но нам не позволили увидеть источник шума. — Кто не позволил? — Саэ отряхивает колени. — Машима-сенсей, — Хиори кивает в сторону густых зарослей декоративного кустарника. — Он появился из ниоткуда. Выглядел... встревоженным. Велел нам всем отойти и не приближаться, а сам отправился туда. В самую гущу. — Наш праведник зря времени не теряет, — криво ухмыляется Чиэ. — Везде успевает первым. Прямо Джеймс Бонд местного разлива. — Оставайся здесь, Хошиномия, — бросает Саэ, направляясь к кустам. — Следи, чтобы эти... стервятники не лезли следом. Я выясню, во что он там вляпался. — Ага, щас! Разбежалась! — Чиэ резво, для своего состояния, подскакивает на ноги. — И пропустить все самое веселье? Нет уж, дорогая. Куда ты, туда и я. Мы же команда, помнишь? Бонни и Клайд. Тельма и Луиза... — Чиэ, это не смешно. Там может быть опасно. — А кто смеется? — она оказывается рядом, мягко, но настойчиво перехватывая ее руку выше локтя. — На нас смотрят, Саэ-чан... — наклоняется к самому уху, обдавая запахом мятной жвачки и перегара. — Детишки уже достают телефоны. Не самое лучшее время для семейных сцен, м? Или ты хочешь, чтобы завтра в школьной газете написали, как две пьяные училки дрались в кустах? Саэ дергает плечом, сбрасывая ее руку. Черт бы тебя побрал, Чиэ. Ты всегда знаешь, куда надавить. — Иди за мной. И молчи. Двигаются через кустарник. Ветки хлещут по лицу, цеплялись за одежду. Саэ замечает на широких листьях папоротника брызги, словно кто-то стряхивал кисть с красной краской. Здесь тащили что-то. Или кто-то полз. Выбираются на небольшую поляну, скрытую в тени раскидистого ягодного дерева. Машима там. Сидит на коленях, прямо на сырой земле, не заботясь о чистоте своих брюк. Склонился над телом пожилого мужчины в зеленом комбинезоне садовника. Он оборачивается на треск веток. — Чабашира? Хошиномия? — лицо бледное, очки съехали на нос. Руки в крови. — Что вы... Я же сказал никому не... — Мы здесь по той же причине, что и ты, Машима, — перебивает его Саэ, подходя ближе. — Что с ним? Встает рядом с ним, глядя вниз. И замерает. Твою мать. Садовник жив, но едва. Его грудь судорожно вздымается, изо рта вырываются хрипы. Его ноги. Штанины комбинезона превращены в бахрому, пропитанную темным. А под ними... Там нет живого места. Выглядит так, словно кто-то методично, с бешеной скоростью проходился по плоти лезвиями бритв. Снова и снова. Кожа и мясо — кровавое месиво, свисающее тонкими, длинными лоскутами. Мышцы иссечены до самого основания. Белая берцовая кость просвечивает сквозь красную кашу, исцарапанная когтями, но целая. Кровь пульсирует фонтанчиками из десятков перебитых вен, пропитывая землю. — Господи Иисусе... — шепчет Саэ. К горлу подкатывает ком. — Что это, блядь, такое? На него что, газонокосилка наехала? — Я не знаю, — Машима прижимает свой пиджак к бедру мужчины, пытаясь остановить кровотечение. Ткань уже пропиталась насквозь. — Я нашел его пару минут назад. Он был в шоке. Потерял много крови. — Он что-нибудь говорил? — переспрашивает Саэ. — Бредит, — Томонари качает головой, стирая пот со лба тыльной стороной руки, оставляя кровавый развод на виске. — Твердит про какое-то... чудовище. Про «тень с горящими глазами». Я вызвал медбригаду и охрану. Они будут с минуты на минуту. Саэ прищуривается. Ее взгляд цепляется за что-то странное под деревянной скамейкой, в метре от головы раненого. В тени, среди опавшей листвы. — Машима, отойди, — бросает она. — Что? Зачем? Я держу артерию... — Просто отодвинь свою задницу! Он чуть смещается. Саэ шагает вперед. Наклоняется, протягивая руку. Пальцы смыкаются на чем-то мягком, пушистом. Но у основания это «что-то» — влажное и липкое. Выпрямляется, поднимая находку на уровень глаз. Это хвост. Оторванный кошачий хвост. Рыжий, пушистый. Срез неровный, из него торчит кусок позвонка и свисают белые нити сухожилий. — Э-э... — Чиэ, заглядывающая ей через плечо, зеленеет. Звук влажный и отвратительный. — Буэ-э-э! Хошиномия сгибается пополам, хватаясь за живот, отворачивается к дереву, и ее рвет — бурно, громко, прямо на корни ягодного тиса. Сплевывает желчь. Вытирает рот тыльной стороной ладони, тяжело дыша. Глаза слезятся. — Ох... — издает нервный, булькающий смешок. — Простите... Кажется, «завтрак» решил... выйти погулять. Не выдержал конкуренции с этим... натюрмортом. Машима смотрит на нее с какой-то дикой смесью сочувствия и отвращения, затем переводит взгляд на руку Саэ. — Это... кошачий хвост? — брови ползут вверх. — Какого черта здесь делает кошачий хвост? — Держи, — Саэ протягивает ему находку. — Добавь к уликам. Он рефлекторно отшатывается, но потом ухватывает ошмёток кончиками пальцев — с той же осторожностью, с какой берут ядовитую гадюку. — Чу... дови... ще... — хрипит садовник с земли, с широко раскрытыми зрачками, глядя в пустоту. — Г-глаза... синие... как смерть... Чудовище?.. Монстр? Кот? Напал на взрослого мужчину? Бред сивой кобылы. Даже если бы этот кот был размером с рысь, он бы не смог разодрать ноги за пару минут. Это физически невозможно. У кошки просто нет такой силы челюстей и длины когтей. Но раны... рваные. На нож не похоже. Это когти. Или... какой-то инструмент, имитирующий когти? Значит... здесь был кто-то третий. Псих. Садист. Кто-то, кто отрезал хвост животному и истерзал человека. Вопрос только один: где этот "ублюдок" сейчас? И почему он не оставил следов... — Ты думаешь о том же, о чем и я? — спрашивает Машима, глядя на трофей в руке. — Если ты думаешь, что наш садовник решил подраться с тигром-карликом, то да, — мрачно отвечает Саэ. — Но биология говорит об обратном. Здесь замешано что-то... ненормальное. — Ну просто охренительное начало учебного года! — Чиэ, все еще бледная, упирает руки в бока, пытаясь вернуть самообладание. — Сначала ниндзя, теперь кот-убийца... Может, нам сразу вызвать экзорциста? Или охотников за привидениями? Я чур буду той секретаршей в очках! Никто не улыбается. Даже Саэ не удостаивает ее саркастическим комментарием. Со стороны аллеи слышится топот тяжелых ботинок. — Сюда! Быстрее! На поляну врываются двое мужчин. Строгие черные костюмы, наушники в ушах. Лица каменные, безэмоциональные. Следом за ними бежит школьный врач с объемистым чемоданом. — Отойдите от пострадавшего, — сухо бросает один из «костюмов», властно оттесняя Машиму. — Мы берем ситуацию под контроль. Врач уже склоняется над телом, щелкая замками чемодана. Шприц, ампула, быстрая инъекция. Движения отработанные, механические. — У него рваные раны нижних конечностей, обильная кровопотеря, возможен шок, — чеканит Машима, вставая и вытирая окровавленные руки платком. — Я наложил жгут из пиджака. — Принято. — Второй охранник, старший смены, встает перед нами стеной. — Попрошу покинуть место происшествия. Дальше мы сами. Это приказ директора. Машима отступает назад. — Идемте. Не будем им мешать. Здесь... своя специфика. Он берет Саэ и Чиэ под локти, уводя их прочь, обратно сквозь кусты. Выбираются на дорожку, они отходят на достаточное расстояние, где их не могут услышать зеваки, которых уже разгоняют другие учителя. — Что вы об этом думаете? — Машима смотрит на них. В его глазах читается тревога. — Вы действительно верите, что это... сделал зверь? Саэ достает сигарету. В присутствии смерти школьный устав кажется нелепой шуткой. Щелкает зажигалкой. Дым заполняет легкие, принося секундное успокоение. — Гадать на кофейной гуще или на кошачьих потрохах — удел идиотов, — выпускает струю дыма в небо. — Единственный способ узнать правду, а не плодить городские легенды — это проверить камеры. Смотрит на здание школы. На черные глазки объектива, висящие под крышей. — И нам нужно сделать это сейчас же. Машима. Этот инцидент, плюс тот парень... Слишком много дерьма для одного утра. Это как-то связано. Я чувствую это печенкой. — Саэ права! — поддакивает Чиэ, сплевывая на землю кислый привкус. — Если у нас тут бегает бешеная зверюга, я хочу знать об этом до того, как она отгрызет мне задницу. Она мне дорога как память! — Я займусь этим, — Машима кладет руку Саэ на плечо. — Я проверю записи. И про кота, и про утреннего гостя. Я обещал. — Я иду с тобой, — Саэ дергается. — Нет, — твердо говорит он. — У тебя через десять минут урок. У Хошиномии тоже. Если вы не появитесь в классах, это вызовет панику. Ученики и так на взводе. Идите. Делайте свою работу. А я сделаю свою. Саэ открывает рот, чтобы послать его к черту с его логикой, но Чиэ вдруг прижимает палец к ее губам. — Тш-ш-ш... — шипит она, глядя на нее серьезными, трезвыми глазами. — Томонари-кун прав, Саэ. Не спорь. Пусть мужчина поиграет в детектива. А нам нужно... привести себя в порядок. Ты же не хочешь пугать детей запахом крови и перегара? Машима благодарно кивает Чиэ. Смотрит на Саэ еще пару секунд, явно собираясь что-то добавить, но в последний момент передумывает. — Я сообщу, как только что-то найду. Разворачивается и быстрым шагом направляется в сторону административного корпуса. Саэ смотрит ему вслед. Плохое предчувствие. Очень плохое. — Пошли, — выбрасывает сигарету, разворачиваясь. — Мне нужно выпить. Кофе. Много кофе. И придумать, как объяснить классу D, почему их учительница выглядит так, будто только что закапывала труп. — О, это просто! — Чиэ подхватывает ее под руку, хихикнув. — Скажи им правду: «Жизнь — боль, детишки. Привыкайте».