Кодо Икусей За Гранью Разума.

------ 14 ------

Шум. Бьет по ушам плотной, вязкой волной, стоит только переступить порог. Класс гудит, как вольер с приматами, которых перед кормежкой дразнят куском сырого мяса через решетку. Атмосфера — токсичная. Воздух спертый, пропитанный коктейлем из подросткового пота, дорогих духов и дешевого дезодоранта. Делаю шаг, поправляя лямку рюкзака на плече. Правой рукой, скрытой в кармане брюк, нащупываю шероховатую поверхность бинта. Фантомное напоминание о ночной... вылазке. Отрезвляющая боль при нажатии. — ...я тебе говорю, это пиздец! — Ямаучи брызжет слюной, размахивая телефоном прямо перед носом Ике. — На форуме пишут, что там реально мясо! Какому-то чуваку ноги в фарш превратили! Одни говорят, это был какой-то мутант! Другие — маньяк с бензопилой! — Форумы — это свалка непроверенной информации. — Юкимура, сгорбившись над партой, делает быстрые записи, не поднимая головы. — Люди склонны гиперболизировать, когда напуганы. Вероятность нападения «мутанта» равна нулю. Скорее всего, это... — поправляет очки, — ...несчастный случай с садовым оборудованием. — Да ты нихуя не шаришь, очкарик! — Ямаучи отмахивается от него. Ике запихивает в рот горсть картофельных чипсов. Хруст стоит на все помещение. Крошки сыплются на его форму, на стол, на пол. Отвратительное зрелище. Отсутствие базовой культуры потребления. — Да харош гнать, Харуки... — чавкает он, на ходу выплевывая мелкие кусочки. — Какой нахер мутант? Это стопудово старшаки разборку устроили. Кого-то прессанули жестко, вот и все. — Ты тупой или да? — Ямаучи быстро скользит большим пальцем по сенсору, развернув гаджет, приближает экран, едва ли не вдавливая в лицо Ике. — Смотри! Фотка размытая, но видно же! Там лужа кровищи! Как в том фильме... про Росомаху, когда он всех покромсал! Хрясь! И кишки наружу! Прохожу мимо, направляясь к своему месту. Периферийным зрением фиксирую движение слева. Акито Мияке. Сидит в стороне от общего хаоса. В руке — маленький канцелярский нож. Он методично, с пугающей аккуратностью точит карандаш. Вжик. Вжик. Тонкая деревянная стружка падает на столешницу идеальными, ровными завитками. Поза расслабленная, но мышцы шеи напряжены. Он похож на солдата в окопе, который чистит винтовку перед боем, игнорируя истерику новобранцев. Потенциально опасный юнит. Уровень угрозы — скрытый. Вешаю рюкзак на крючок. Присаживаюсь, сцепив руки в замок на столешнице. Левая ладонь накрывает правую, скрывая край бинта под манжетой. Фокус — на соседнюю парту. Хорикита. Сидит с открытой книгой, но страницы не перелистываются уже две минуты. Выглядит паршиво. Идеальная осанка сохранилась, но под глазами залегли темные тени. Кожа бледнее обычного, почти прозрачная. Вероятнее всего, она не спала. Моя "подсказка" дала всходы. Вирус сомнения, запущенный в ее процессор, работал всю ночь. Она пыталась расшифровать бессмысленный набор координат, который я ей подкинул. Искала логику там, где ее нет. Бедная, гордая Хорикита. Ты сама себя загнала в ловушку собственного интеллекта. — ЗАТКНИТЕСЬ УЖЕ, БЛЯТЬ! ЗАЕБАЛИ! — Рев с передних рядов перекрывает гул. Судо. Развалился на стуле, закинув ноги на парту. В руке — большое, красное яблоко. Он вгрызается в глянцевый бок, раздирая мякоть зубами, с остервенением дворняги, которая дерется за кость. — Кудахчете, как бабы на базаре! — орет он с набитым ртом, сплевывая кусочек жесткой кожуры прямо в ладонь. — «Мутант», «хуянт»... Да насрать вообще! Дайте пожрать спокойно перед уроком! Пищевой инстинкт доминирует над страхом. Примитивная нервная организация. — Удивительно... — Раздается бесстрастный голос. — Эволюция потратила миллионы лет, чтобы дать примату речь и абстрактное мышление. Но глядя на некоторых... особей... — Кагэяма перелистывает страницу учебника, даже не оборачиваясь, — ...понимаешь, что даже природа иногда совершает фатальные ошибки в ДНК. Судо завис, перестав двигать челюстями. — Че ты там вякнул, утырок? — глотает, не жуя. Кадык дергается. Кагэяма смачивает указательный палец слюной, изящно переворачивает с шелестом страницу. — Я не разговариваю с пищеварительными трактами, — произносит скучающим тоном. — От тебя шума больше, чем пользы. Ты загрязняешь воздух в этой аудитории одним фактом своего существования. Провокация рассчитана на прямое столкновение. Грубо. И не эффективно. Лицо Судо наливается кровью. Вены на шее вздуваются. ХРУСТ. Яблоко в его кулаке лопается, превращаясь в кашу. Брызги липкого сока и ошметки мякоти разлетаются во все стороны, капая на пол, на парту. — Слышь, ублюдок... — Судо, скинув ноги, подрывается. Резкий замах. Ошметки яблока летят через полкласса. Просвистев в сантиметре от уха Кагэямы, они с влажным шлепком врезаются в зеленую доску. Мокрое пятно расплывается по меловым записям, стекая вниз мутными потеками. Судо двинулся к нему неотвратимой, звериной походкой. Нависает над ним, уперевшись ладонями об край стола. БАМ! Удар кулаком по столешнице. Ямаучи подпрыгивает, теряя равновесие, и едва не летит на пол, в последнюю секунду вцепившись в шиворот Ике. — Тебе мало было, что ты нас всех на бабки опустил, гнида?! — выплевывает Судо, приблизив лицо вплотную к его носу. — Решил добавки попросить?! Я тебе щас устрою эволюцию, сука! В обратную сторону! Кагэяма отрывается от учебника, посмотрев на него с легкой презрительной улыбкой. — Судо-кун! Хирата вскакивает со своего места. Подбегает, вставая между ними. Поднимает руки в примирительном жесте — суицидальная попытка остановить локомотив голыми ладонями. — Прекрати! Пожалуйста! — в голосе улавливаются нотки напряжения. — У нас и так утро не задалось, зачем ссориться? Мы же один класс! Давай успокоимся, мы все на взводе... — Свали с дороги, Хирата! — Судо отпихивает его корпусом в сторону. — Я этому «умнику» щас все зубы пересчитаю! И вобью их ему обратно в глотку, чтоб не пиздел лишнего! — Попробуй, — усмехается Кагэяма, откидываясь на спинку стула. Снимает очки, протирая их краем жилетки. — Давай. Сделай одолжение всем нам. И мы посмотрим, как быстро тебя исключат за нападение на одноклассника. Избавь класс от... балласта. Кагэяма — игрок-камикадзе. Готов пожертвовать собой, получив травму, лишь бы уничтожить Судо. Понимает, что физически проиграет. Но стратегически — выиграет, добившись его исключения. Опасный тип мышления. Если Судо его покалечит — это конец. Минус очки. Минус юнит. — АХ ТЫ Ж СУКА!.. — Судо заносит руку для удара, смахивая пенал Кагэямы на пол. — Достаточно! Голос Хорикиты. Она с хлопком закрывает книгу, привлекая к себе всеобщее внимание. — Сядь на место, Судо, — накрывает обложку ладонью, фиксируя её. — Если у тебя переизбыток энергии — пойди и побейся головой об стену. Может, хоть так в твоей черепной коробке что-то встанет на место. Хотя... я сомневаюсь, что там есть чему вставать. Замолкает на пару секунд. — А ты, Кагэяма... — лениво поворачивает голову к нему. — Твое высокомерие начинает утомлять даже больше, чем глупость Судо. Ты пытаешься казаться умным, но ведешь себя как дешевый провокатор. Судо скрипнул зубами, но опустил руку. Переводит бешеный взгляд с Кагэямы на Хорикиту. — Тц! — вбивает подошву кроссовка в ножку парты. — Живи пока, урод. Разворачивается, задевая плечом Хирату, и, вбивая каждый шаг в паркет, идет к своему месту. Плюхается на стул, скрещивая руки на груди. Конфликт временно купирован. Хорикита перехватывает лидерство в кризисной ситуации. Эффективно, но... она продолжает закреплять враждующую позицию на обоих флангах. — Браво! — театральный хлопок в ладоши. Коенджи. Держит в руке маленькое карманное зеркальце, с превосходством любуясь своим отражением. — Какой восхитительный спектакль в зверинце... — проводит мизинцем по своей гладкой щеке. — Наблюдать за возней низших форм жизни... это так забавно. Почти как канал «Discovery». — Коенджи-кун, мог бы и помочь, — выдыхает Хирата, возвращаясь на место и поправляя сбившийся галстук. — Помочь? — Коенджи смеется, запрокидывая голову. — Йосуке-бой, зачем мне пачкать руки, разнимая дерущихся собак? Моя красота создана для восхищения, а не этих... варварских криков. Абсолютный эгоцентризм. Неуправляемый элемент. Его неуязвимость к социальному давлению... впечатляет. — Аянокоджи-кун! Доброе утро! Кушида. Материализуется из воздуха, как джинн из бутылки сладкой газировки. Улыбка — яркая, теплая, как рекламный плакат. «Мамочка» пришла проверить своих неразумных деток. Она наклоняется, заглядывая мне в лицо. Облако приторно-сладких духов окутывает меня, забивая ноздри. — Ты как? — Прядь её каштановых волос срывается с плеча, скользя по моей щеке, щекоча кожу. — Выглядишь немного... сонным. Всю ночь не спал из-за переживаний? — Нормально, — даже не пытаюсь выглядеть заинтересованным. — Просто... утро суматошное. Кушида изобразив напускное равнодушие, вдруг заострила внимание, уставившись куда-то вниз. — Ой! Божечки! — прикрывает губы ладошкой, картинно ахая. — А что это у тебя с рукой? Она указывает наманикюренным пальчиком на мою правую руку, где из-под рукава отчетливо проглядывает очертание белого бинта. — Это? — дотронулся до края повязки, делая вид, будто увидел ее впервые. — Ерунда. Не бери в голову. — Какая же это ерунда?! — Осторожно, с наигранной нежностью, она перехватывает мои пальцы, удерживая ладонь в своей. — Ты где это так поранился? — острый ноготь с легким нажимом впивается мне в кожу, оценивая толщину скрытой обмотки. — Неужели... тоже попал в какую-то переделку? Прощупывает почву. Пытается найти слабое место или секрет, который можно использовать. — Нет, Кушида-сан, — мое выражение не меняется. Абсолютный штиль. — Все банальнее. Моя природная неуклюжесть. Полез за шкаф доставать упавшую ручку и зацепился за необработанный металлический край. Пожимаю плечами. — Глупо, правда? Порезался, как ребенок. Она разглядывает меня, не моргая. Секунду. Другую. Ищет намек на малейшие признаки лжи. — Оу... — Разочарование мелькает в ее зрачках на долю секунды, тут же сменяясь маской безграничного сочувствия. — Бедняжка! Нужно быть осторожнее! Там же могут быть микробы! Проводит большим пальцем по моей ладони, разглаживая линии, задерживаясь на центре. — Хочешь, я помогу тебе перевязать потом? — улыбается той самой, сахарной улыбкой, от которой у диабетиков случается кома. — У меня есть с собой пластыри! И антисептик! Я могу поухаживать за тобой... — Не стоит. Я справлюсь. Спасибо за заботу. Кушида подается вперед, специально прижимаясь пышной грудью к моему плечу. — Не нужно стесняться Аянокоджи-кун, — горячий шепот прямо в ухо. — Если что — ты можешь всегда ко мне обратиться. Мы же... друзья. А друзья должны помогать друг другу. Она отстраняется, поправляя край юбки, и, развернувшись на пятках, направляется к своим подружкам, бесстыдно виляя задницей — с такой порочной амплитудой, что подол взлетал при каждом шаге, дразня каждого самца обещанием увидеть больше. Фальшивка. Закидывает удочки везде, где только можно. Поворачиваю голову, встретившись взглядом с Хорикитой. Ее пальцы нервно, ритмично постукивают по обложке книги. Тук-тук-тук. Она знает, что я знаю. Или она думает, что я знаю, что она знает. Рекурсия паранойи. — Судя по твоему виду, Хорикита, ты всю ночь пыталась доказать теорему Ферма, — расстегиваю рюкзак, доставая учебник. — Бессонница, — коротко бросает она, даже не пытаясь придумать более убедительную ложь. — Тебе знакомо это слово? — Бессонница... — эхом отзываюсь, склонив голову набок. — Должно быть, интересная книга не давала тебе спать. Хорикита сужает зрачки, прекращая постукивать пальцами. — А ты читал ее? — Читал что? — Книгу. — Она поднимает томик, демонстрируя обложку. — Эту книгу. Всматриваюсь в название. — Нет. Детективы и психологические драмы — не мой жанр, — застегиваю молнию портфеля. — Не люблю искусственные загадки, придуманные автором, чтобы потешить самолюбие читателя. Жизнь... куда запутаннее. Хорикита не отводит взгляда. Пытается нащупать брешь в моей обороне, вскрыть меня, как консервную банку, и вытащить все внутренности наружу. — Искусственные... — вторит она, сжимая переплет. — Возможно, ты прав. Иногда загадки... создают специально. Чтобы отвлечь от чего-то важного. ДЗЗЗЗЫНЬ! Звонок разрывает напряжение, как нож бумагу. Дверь распахивается с таким звуком, будто её выбили ногой. В класс входит Чабашира-сенсей. На лице — широкие солнцезащитные очки, полностью скрывающие глаза. Странный аксессуар для помещения с искусственным освещением. Попытка скрыть эмоции? Или физиологическая необходимость? Она движется к кафедре. Походка уверенная, жесткая, стук каблуков вбивается в пол ритмичными ударами, но в каждом шаге сквозит какое-то... мучительное преодоление. Останавливается возле доски. Поворачивает голову к зеленой поверхности, где застывают липкие потеки от разбитого яблока с налипшими ошметками мякоти. Она поднимает руку. Проводит кончиком пальца по мокрому следу. Потирает подушечки, стряхивая фруктовую слизь. — Кто из вас... идиотов... решил превратить классную доску в натюрморт? — Голос низкий, с хрипотцой. Тишина повисает в классе. Слышно только монотонное гудение ламп и сдавленные звуки с передней парты — Ике умудрился подавиться чипсами и теперь жалко колотит себя по спине. Чабашира стоит неподвижно. Очки отражают испуганные лица учеников. — Ясно. Играем в партизан. — Уголок ее губ дергается в злой усмешке. — Солидарность — это похвально. Но в рыночной экономике за молчание приходится платить. Она отворачивается от доски, скрещивая руки на груди. — Раз виновник... труслив, чтобы показаться, платить будут все. Штраф за порчу школьного имущества и мелкое хулиганство. Три тысячи S-очков. Коллективная ответственность. Транзакция пройдет прямо сейчас. Три тысячи. Умножить на количество учеников. Сумма внушительная. Из-за одного брошенного огрызка. Скрип отодвигаемых ножек режет слух. Судо поднимается во весь рост. Его лицо красное, желваки ходят ходуном. Сжимает кулаки, глядя на учителя исподлобья. — Сенсей... — Он, вероятно, борется с желанием нагрубить, понимая, что это лишь усугубит ситуацию. — Не надо штрафовать всех. Это... это я сделал. Мой косяк. Остальные тут ни при чем. Чабашира переводит на него свое внимание черных стекол. Долго, оценивающе сканирует его сквозь темные линзы. — Я могла бы и догадаться. Кто еще в этом классе способен решать вопросы, швыряясь едой, как мартышка в зоопарке? Она подходит к учительскому столу. Бросает на него журнал. Звук удара заставляет её саму едва заметно поморщиться. Отодвигает стул, медленно опускается на него, с осторожностью сапера, боящегося лишним движением спровоцировать взрыв в собственной голове. — Ты молодец, что признался, Судо. — Берет гелевую ручку, крутит ее в пальцах. — Признание вины — первый шаг к порядку. Честный поступок. Она постукивает кончиком ручки по полированной поверхности стола. — Я ценю твою прямоту. Поэтому... сегодня обойдемся без финансовых вливаний. Судо моргает, обрабатывая услышанную информацию. — Реально? — В его системе координат это сбой. Учитель отказывается от репрессий? — Абсолютно. — Уголки её губ не дрогнули. — Вместо этого... ты останешься после уроков. И вылижешь этот кабинет. От пола до потолка. Каждая парта, каждое окно, каждый сантиметр этой доски должны сиять так, чтобы я могла красить губы, глядя в их отражение. — Но сенсей, я же... тренировка... — паника читается в его физиономии. — Молчать, — обрывает она. Тихо, но так, что у Судо должно было перехватить дыхание. — Если я завтра утром зайду сюда и увижу хоть одну пылинку... или развод на стекле... — она наклоняется вперед, — ...то тот штраф, который я обещала всему классу, перейдет на твой личный счет. В полном объеме. Прошло одна и девять десятых секунды. — Надеюсь, арифметика тебе доступна лучше, чем история? Судо стоит, сжимая и разжимая кулаки. Его грудь ходит ходуном. Он загнан в угол. — Я... понял, — выдавливает он, сглатывая гордость. — Замечательно. — Она делает вялый жест ладонью в сторону парт. — Садись на место. Судо с шумом падает на стул, наваливаясь на спинку так, что та жалобно скрипит. Чабашира поднимает руки к лицу, снимая очки. Щурится от яркого света флуоресцентных ламп. Она складывает дужки очков с щелчком. Открывает журнал. Ручка царапает бумагу, оставляя острые росчерки. Поднимает голову, обведя класс тяжелым, мутным взглядом, задерживаясь на каждом лице, буквально на долю секунды. — Урок. Начинается. — Тон — не требующий возражений. Откладывает ручку с сухим стуком. Прикладывает пальцы к вискам. Начинает массировать их круговыми движениями, закрыв глаза. — Открыли учебники. Страница 42. И чтобы я слышала только шелест страниц и ваше дыхание. Любой посторонний звук — и вы пожалеете, что вообще родились на свет. Класс затихает окончательно, погружаясь в боязливое, ватное молчание. Единственная акустическая доминанта — шуршание бумаги. Она на пределе. Её нервная система перегружена. Фотофобия, раздражительность, агрессивная реакция. Это — последствия стресса. Учитывая, что меньше часа назад во дворе нашли полумертвого человека... вероятность того, что состояние Чабаширы связано с этими событиями — выше 90%. Она знает больше, чем говорит. И видела то, что скрыли от нас.

------ 15 ------

Коридор административного крыла встречает холодком. Машима Томонари идет вперед. Его шаги по полированному граниту звучат как метроном, отсчитывающий секунды до катастрофы. Цок. Цок. Цок. Твердая подошва туфель бьет в камень. Этот ритм — единственное, что сейчас упорядочено в его мире. Переменная: Неизвестный в капюшоне. Временной интервал проникновения: неизвестно. Вероятная точка входа: КПП-3. В голове прокручиваются кадры с камеры телефона. Тень. Гибкая, текучая, лишенная веса. Как он прошел? Ответ лежит на поверхности. Кендзи. Дежурный смены. Я давно подавал рапорт о его профнепригодности. Этот типаж никогда не внушал особого доверия. Полагаю... что он проспал всю ночь. Находясь в алкогольном опьянении. Это объясняет, как тот парень смог проникнуть в наш корпус. Но... есть и другая сторона монеты. Подкуп. Лояльность для таких как он ничего не значит... и измеряется в литрах дешевого виски. Машима засовывает руку в карман брюк. Пальцы натыкаются на мягкий шелк носового платка. Под тканью прощупывается что-то твердое, узловатое. Кошачий хвост. Даже через слой ткани он чувствует жесткость позвонков. Суставы. Высохшая кровь, которая уже, вероятно, пачкает подкладку дорогого костюма. Ощущение омерзительное, словно он носит в кармане палец мертвеца. Фантомная липкость ползет по коже бедра. Глаза старика... Машима сворачивает в техническое крыло. Лампы здесь гудят тише, свет — более желтый, болезненный. В них было столько боли и страха. Первобытный ужас, который невозможно сыграть... Что это значит? Галлюцинация? Гипоксия мозга? Возможно. Но... кожу не сдирают от галлюцинаций. Здесь нужен кто-то... или что-то другое. Впереди раздается звук. Тяжелый, натужный скрежет. Резина по линолеуму. Колесо, которому давно нужна смазка. Из-за поворота, ведущего к служебному выходу медблока, вываливается грузовая каталка. Массивная, стальная. На ней горой навалены плотные желтые мешки. На боку каждого — черный треугольник. «БИОЛОГИЧЕСКАЯ ОПАСНОСТЬ». Толкает этот груз женщина. Накамура Мию. Старшая медсестра. Обычно — эталон стерильности. Накрахмаленный халат, идеальный пучок, взгляд, которым можно резать стекло. Сейчас перед ним — призрак полевого госпиталя. Медицинская шапочка сбилась набок, открывая мокрые, прилипшие к вискам пряди волос. Лицо серое, рыхлое, как старая больничная простыня. Но взгляд Машимы цепляется за другое. Халат. В районе живота и бедер белая ткань измазана бурым. Грязные, подсыхающие разводы. Смазанные полосы скользящих пальцев, искавших опору. Следы агонии. Кто-то цеплялся за неё, пытаясь не упасть. Вжимался в ткань разорванным телом. — Накамура-сан? Машима не замедляется. Он встает по центру коридора, превращаясь в бетонный блок на её пути. Ее тело дергается от неожиданности. Руки виляют. Тележка кренится, с металлическим лязгом чиркая колесом по плинтусу. Верхний желтый мешок опасно сползает к краю. Содержимое внутри перекатывается с влажным, увесистым звуком. Шмяк. — А... — Она моргает, пытаясь сфокусировать расплывающийся взгляд. — Машима-сенсей... Плечи опускаются. Грудная клетка опадает со свистящим, булькающим выдохом. — Господи... напугал. Я думала, опять эти... цепные псы из службы безопасности. Накамура стягивает с рук латексные перчатки. Они покрыты коркой. С чавкающим звуком резина отлипает от кожи. Она комкает их и бросает в приоткрытый зев одного из мешков. — Ты как? — Машима делает шаг ближе. Тон падает до интимного, заговорщицкого шепота. — Выглядишь... неважно. — «Неважно»? — С губ срывается короткий, истерический смешок. Проводит тыльной стороной ладони по щеке, размазывая испарину и оставляя бледный, едва заметный кровавый мазок у скулы. — Томонари... я двадцать лет в медицине. — Голос дрожит, срываясь на хрип. — Я видела открытые переломы, черепно-мозговые, когда мозги на асфальте... Я работала на скорой в Роппонги в девяностых, когда якудза резали друг друга катанами. Она втянула воздух в легкие, потянувшись к карману халата. Пальцы трясутся, шарясь в поисках чего-то, замирают. Рот кривится. Кадык дергается в спазме. Она сглатывает густую слюну, борясь с рвотным позывом. — Но таких... таких травм я не видела, Машима. Кто-то превратил его ноги в учебное пособие по анатомии, сняв кожу слоями. Как чулок. Вместе с фасциями. Машима делает еще шаг. Входит в ее личное пространство. Тень от его фигуры падает на нее, отрезая от ламп. — Тебе точно хорошо? Может, воды? — Бывало и лучше. — Мию отмахивается. Опирается локтями на ручку тележки, перенося на металл весь вес своего тела. — Жить буду. В отличие от... — Замолкает, глядя на желтые мешки. Машима сверлит её взглядом. — Состояние старика. Он жив? — Жив. Пока что. — Она сжимает металлическую ручку так, что костяшки становятся восковыми. — Мы его заштопали. Насколько смогли. Остановили кровотечение. Вкололи такую дозу промедола и транквилизаторов, что можно было бы усыпить слона. Машима быстро оглядывается. Коридор пуст. Вот только стены здесь имеют уши. — Скажи мне как профессионал. — Наклоняется к самому её уху. — Это могло сделать животное? Накамура поднимает голову. В её глазах — мутная пелена усталости и горького разочарования. — Животное? — Хмыкает. — Ну, если только у нас в оранжерее завелся бурый медведь... или бенгальский тигр, которого забыли покормить завтраком. Не зверь... — Он что-нибудь говорил? — Машима давит. Ему нужна информация. Сейчас. — Когда пришел в себя? Или перед тем, как отключиться? Накамура отводит глаза. Смотрит на свои ладони. Трет их друг о друга — пытаясь стереть невидимые пятна. — Он был... весьма экспрессивен, Машима-сенсей. — То есть? Она тянет руку к воротнику халата. Оттягивает ткань в сторону. На бледной, дряблой коже шеи, чуть ниже уха, расцветает гематома. Свежая. Наливается фиолетовым и черным. Четкий отпечаток ладони. Большой палец вдавливался в сонную артерию, остальные впивались в трахею, пытаясь раздавить хрящи. — Откуда это? — Машима сужает глаза. Мию морщится, касаясь синяка кончиками пальцев. — А это... — Губы кривятся в вымученной усмешке. — Благодарность пациента. — Он напал на вас? В таком состоянии? С перебитыми ногами? — Невозможно. Болевой шок должен был парализовать его волю. — Адреналин — страшная вещь, Томонари. — Она подцепляет пальцем резинку на запястье. Оттягивает ее до предела и разжимает пальцы. Щелк. Резина хлестнула по коже.   Боль отрезвляет.  — Когда мы перекладывали его на каталку, он очнулся. Глаза... бешеные. Белки налиты кровью. Вцепился мне в горло мертвой хваткой. Она шевелит челюстью из стороны в сторону. Движение выглядит болезненным. — Старик потерял много крови, а силы... как у одержимого. Еле отцепили. Санитару пришлось чуть ли не ломать ему пальцы. Машима заводит руки за спину. Сцепляет в замок. Прохаживается рядом с тележкой. Сила в состоянии аффекта. Организм сжигает последние ресурсы. — Прости, Накамура. — Он останавливается напротив. Фиксирует взгляд. — Это важно. Когда он тебя... душил. Он что-то говорил? Кричал? — Бред. — Она машет рукой у лица, разгоняя запах мочи и затхлого белья. — Сплошной бред сумасшедшего. Ничего связного. — Мию. — Он кладет ладонь на холодный борт тележки. Блокирует движение. — Из любого бреда можно вычленить истину. Что он сказал? Накамура устало трет переносицу, закрывая глаза. — «Глаза», — произносит она глухо, в пол. — Он твердил про глаза. «Синие глаза». И... «Чудовище». Стандартный набор психоза на фоне травматического шока. Мозг пытается визуализировать страх, придумывает монстров. Опять. Синие глаза. Это уже не случайность. Это паттерн. Удушение... Был ли это просто припадок? Или он защищался? Что если в белом халате медсестры его воспаленный мозг увидел... того, кто это сделал? — Где он сейчас? — спрашивает Машима. — В изоляторе интенсивной терапии? Я хочу его видеть. Мию берется за ручки тележки. Напрягает спину. — Нет. — Качает головой. — Пришел приказ сверху. Пять минут назад. — Приказ? — Его готовят к транспортировке. Желваки на скулах Машимы дергаются. — Куда? Накамура оглядывается через плечо. — В городскую больницу, — шепчет, едва слышно, одними губами. — Какую-то частную клинику, курируемую... спонсорами. Я не вдавалась в подробности, да мне бы никто и не ответил. — Частную клинику? — Он сокращает дистанцию до минимума, уперевшись в лопатки, заставляя ее вжаться животом в тележку с медицинскими отходами. — В этом нет никакой логики. Наш медблок оборудован лучше, чем половина больниц Токио. У нас есть все для микрохирургии. — Я знаю, Машима! — Шипит она. — Я говорила им! Но Директор распорядился вывезти его немедленно. Сказали... «для обеспечения лучшего ухода и конфиденциальности». Конфиденциальности. Вот оно. Ключевое слово. Убирают свидетеля. Вывозят тело, пока оно еще дышит, чтобы оно не начало говорить лишнего в стенах школы. Изолируют источник информации. Вопрос только — зачем? — Понятно, — Машима задирает рукав, бросая взгляд на часы. Секундная стрелка бежит по кругу, отмеряя время, которого у него нет. — Спасибо, Накамура-сан. Не смею вас задерживать. — Берегите себя, Машима-сенсей. — Она с усилием толкает тележку. Колеса проворачиваются. Тяжелый груз начинает движение. Проходит пару метров. Останавливается. Не оборачиваясь. — Время нынче... неспокойное. Чувствует мое сердце... не к добру все это. Ох, не к добру. Машима смотрит ей в спину. Белое пятно халата с бурыми разводами удаляется, пока не скрывается за поворотом.  Не к добру. Это ты мягко сказала, Мию. Здесь происходит что-то, что выходит за рамки моего понимания. И даже за рамки уголовного кодекса. Он резко разворачивается на каблуках. Серверная. Мне нужен Ода. Мне нужны логи. И мне нужно увидеть лицо того парня в капюшоне. Движется по коридору, ускоряя шаг. Придется нарушить пару правил... Это необходимость. Черт. Кажется, я начинаю перенимать привычки своих коллег.

------ 16 ------

Гул коридора остается за спиной, отсеченный дубовой дверью. Щелчок замка звучит как выстрел с глушителем. Кладбищенская тишина. Она наваливается сразу, плотная, осязаемая, пахнущая книжным клеем, старой пылью и медленным распадом целлюлозы. Библиотека. Захоронение мертвых мыслей, упакованных в твердые переплеты. Идеальное место для тех, кто хочет исчезнуть. Подхожу к стойке регистрации. За ней, вростая в стул, восседает Сатоко Хасегава. Мумифицированный страж этого бумажного могильника. Сухопарая женщина с лицом, напоминающим печеное яблоко, которое забыли в духовке. Жидкий пучок седых волос стянут аптечной резинкой. Очки на цепочке сползли на самый кончик носа. Она штампует формуляры с ритмичностью метронома. Ей плевать на учеников. Для нее мы — варвары, термиты, способные лишь грызть и пачкать священные страницы. Единственное правило в ее владениях: «Заткнись и не дыши». Мне подходит. Кладу прочитанный том на полированную поверхность стойки. — Возврат. Хасегава даже не поднимает глаз. Ее костлявая рука с узловатыми, артритными пальцами, похожая на лапу хищной птицы, подтягивает книгу к себе. Открывает. Листает. Ищет пометки, загнутые углы, следы вандализма. — Чисто. — Она черкает галочку в своем журнале. — Распишись. Беру дешевую шариковую ручку, привязанную к стойке бечевкой (видимо, чтобы не украли величайшую ценность школы). Ставлю быструю, неразборчивую закорючку. — Я возьму еще одну, — отодвигаю журнал. Она лишь молча кивает, уже потеряв ко мне интерес и возвращаясь к своим штампам. Разворачиваюсь и иду вглубь зала. Ряды высоких стеллажей уходят в полумрак, создавая лабиринт из теней и корешков. Здесь можно спрятать что угодно. Труп. Или чей-то секрет. Прохожу мимо секции «Психология и Социология». Пальцы скользят по корешкам. Фрейд, Юнг, Адлер... Теории. Красивые, но устаревшие карты человеческой души, которая на деле — лишь набор химических реакций. Сворачиваю в секцию «История». Здесь темнее. Лампы над этим проходом отключены автоматикой, и свет пробивается только из соседних рядов. Делаю шаг за угол. Удар. В меня врезается что-то мягкое, но с достаточной инерцией. — Ай!.. Девушка появляется буквально из ниоткуда, вынырнув из-за стеллажа. Удар не сильный, но неожиданный. Книга вылетает из ее рук, с глухим хлопком приземляясь на ковролин. Сама она теряет равновесие, отшатываясь назад, и хватается рукой за полку, чтобы не упасть на задницу. — П-прости... — пищит она, вжимая голову в плечи. Айри Сакура. Класс D. Я видел ее в классе. Сидит на задней парте. Молчит. Смотрит в стол. Очки в толстой черной оправе. Фальшивка. Линзы без диоптрий. Просто стекло. Это не средство коррекции зрения, это щит. Попытка спрятаться от мира. Волосы распущены, закрывают щеки, создавая подобие шор. Но природа сыграла с ней злую, циничную шутку. Она дала ей тело порнозвезды и психику забитой мыши. Огромные, непропорциональные большие сиськи, которые не скроет ни одна мешковатая кофта. Тонкая талия, широкие бедра. Носит свою плоть как проклятие, привлекая именно то внимание, от которого бежит в панике. Айри вжимается спиной в книги. Корешки наверняка впиваются ей в лопатки, но она этого не замечает. Ее руки судорожно дергают подол юбки, пытаясь натянуть его ниже, закрыть колени, превратиться в кокон. Ходячий парадокс. Хочет быть незаметной, но обладает сигнальными огнями, видимыми из космоса. — Ты блокируешь доступ к литературе, — не пытаюсь проявить помощь. Наблюдаю. — Мне нужна книга с нижней полки. Как раз там, где ты стоишь. — Э-это... я... я... — она краснеет пятнами. Колени у нее подгибаются, словно из них вытащили кости. — П-прости... сейчас... Дергается вперед, видимо, решив поднять свою упавшую книгу и освободить проход. Резкое, суетливое движение. Ошибка. Ватная ступня подворачивается на ровном месте. — Ой!.. Она теряет равновесие окончательно. Падает вперед. На колени. Инерция несет ее дальше. Глухой, мягкий удар. Ее лицо впечатывается мне в район паха. Нос утыкается в пряжку ремня, щека прижимается к ткани брюк, прямо там, где скрыта ширинка. — Мгх!.. — сдавленный стон. Дзынь. Очки слетают с ее носа, звякнув об пол. Сцена застывает в абсурде. Она стоит передо мной на коленях, уткнувшись лицом мне в живот. Ее горячее, прерывистое дыхание прожигает ткань, касаясь кожи. Чувствую влажное тепло ее выдоха. Нелепо. Сверху, с моего ракурса, открывается идеальный вид в вырез ее расстегнутого кардигана. Белая блузка натянута на груди до предела, пуговицы готовы выстрелить в любой момент, как шрапнель. Глубокая, тесная ложбинка между молочно-белыми полушариями покрыта тонкой пленкой испарины. Анатомически — впечатляющий экземпляр. Непрактичная. Громоздкая. Но с точки зрения репродуктивной эстетики — высший балл. Запах... Цветочный шампунь, что-то сладкое, вроде ванили. Гормональный фон скачет. — Ты в порядке, Сакура? — Стою неподвижно, глядя на ее макушку. Розовые волосы рассыпались веером. Она не шевелится. Осознание того, куда она уткнулась и в какой позе стоит, доходит до ее панического разума с задержкой в две секунды. — И-иии!.. Отскакивает от меня, как будто коснулась раскаленной плиты. Отползает назад на четвереньках, неуклюже перебирая руками и ногами, шурша юбкой по ковру. — П-прости! П-прости меня! — шепчет, едва шевеля губами. — Я не хотела... Я... я такая неуклюжая... Боже... я... Начинает шарить руками по полу перед собой, щурясь. Без очков она беспомощна, как новорожденный котенок, выброшенный в мусорку. — Мои... где мои... Истерика. Стандартный протокол защиты. Опускаюсь на одно колено. Просовываю руку под стеллаж. Нащупываю оправу. Цела. — Не стоит извиняться, — кручу очки в пальцах. — Гравитация действует на всех одинаково. В этом нет ничего постыдного. Протягиваю ей очки. — Держи. Она выхватывает оправу дрожащими пальцами, едва не касаясь моей кожи. Водружает их на нос, прячась за ними, как за крепостной стеной. — С-спасибо... — поправляет выбившиеся розовые пряди, пытаясь закрыть ими пылающее лицо. Встречается с моим взглядом и тут же отводит его. — Ты... ты Аянокоджи-кун... — бормочет. — Из моего класса... — Верно. А ты — Сакура. Она шмыгает носом, все еще сидя на полу. Ноги у нее сложены по-детски, коленями внутрь. — Т-ты... тоже пришел... спрятаться? — вопрос вылетает у нее неожиданно — озвучила мысль, которую хотела удержать. Спрятаться. Она проецирует свое состояние на меня. — Я пришел за книгой. — Не вся правда, но ей достаточно. — А ты? От кого прячешься ты, Сакура? Делаю шаг ближе. Нависаю над ней, но не угрожающе, а... участливо. — От монстра, про которого щебечут по углам? — Всматриваюсь в ее глаза за стеклами очков. — Или от своих же одноклассников? Она вздрагивает всем телом. Упоминание «монстра» бьет по ней сильнее, чем я ожидал. — Там... там страшно... — обхватывает себя руками за плечи, вцепившись в предплечье так, что пальцы впиваются в кожу. — Все говорят про кровь... про крики... про оторванные ноги... Я не хочу... не хочу это слышать... Зажмуривается. — Я просто хотела посидеть в тишине... Страх парализует ее. Боится не конкретной угрозы, а самой атмосферы насилия. Наклоняюсь, поднимая упавший том. Вкладываю ей в руку. Она не сжимает пальцы, переплет балансирует на ее ладони. — Не стоит верить каждому слову, — говорю мягче. С низкими, успокаивающими нотками. — Люди любят придумывать страхи. Им нравится бояться того, чего они не понимают. Это сублимация их собственной скуки. Она не отрывает взгляда от обложки книги. — А ты... тебе самому не страшно? — сглатывает слюну. — Ты говоришь так... спокойно. Присаживаюсь на корточки перед ней. Теперь наши лица на одном уровне. Вторгаюсь в ее личное пространство, но делаю это так плавно, что она не успевает испугаться. — Страх — это нормально, Сакура, — Ложь. Для меня страх — это атавизм. — Это базовый инстинкт. Он помогает выжить. Но... Чуть наклоняю голову. — ...если ты будешь сидеть в углу и дрожать, закрыв глаза ладошками... тебя съедят первой. Ее зрачки расширяются. — С-съедят? — Метафорически, — легкая, едва заметная усмешка касается моих губ. — Или буквально. В этой школе... все зависит от обстоятельств. Хищники чувствуют запах жертвы. А ты сейчас пахнешь именно так. Протягиваю ей руку. Ладонью вверх. — Вставай. Не стоит сидеть на грязном полу. Испортишь форму. Она колеблется. Смотрит на мою ладонь, как на капкан. Потом на мое лицо. Включаю режим «абсолютной искренности». Добавляю в голос нотки теплоты, которой у меня нет. — Особенно... такой красивой девушке, как ты, Сакура. Тебе это не идет. Удар ниже пояса. В переносном смысле. Ее щеки вспыхивают пунцовым, заливаясь краской до самых ушей. Она отворачивается, теребя край юбки. — Я... не... красивая... — шепчет. Смущение перекрывает страх. — Субъективное мнение, — парирую. Комплимент сработал. Лесть — примитивный, но эффективный ключ к замкам таких закомплексованных натур. Она медленно, неуверенно протягивает свою маленькую, влажную от пота ладошку. Вкладывает ее в мою. Сжимаю ее кисть. Тяну вверх. Аккуратно, без рывков. Поднимается, немного пошатываясь. Ее грудь колышется от резкого движения. — С-спасибо... — выдыхает она. — Не за что. — Отпускаю ее руку. Сразу же. Не задерживаю контакт дольше необходимого. Делаю шаг в сторону, к стеллажу. Провожу пальцем по корешкам книг, выбирая наугад. — Если хочешь выживать в этом классе, Сакура... — вытаскиваю первый попавшийся томик в синем переплете, — ...научись не падать. А если падаешь — делай это так, чтобы никто не видел твоей слабости. Поворачиваюсь к ней. — Пойдем. Я заприметил одно место в глубине зала. Нам там никто не будет мешать. Не жду ответа. Разворачиваюсь и иду сквозь лабиринт стеллажей. Слышу сзади шорох. Робкие, семенящие шаги. Отлично. Наживка заглочена. Идет за мной, как привязанная. Инстинкт поиска защитника сработал. Для первого контакта — результат удовлетворительный. С ней можно работать. Но придется быть предельно аккуратным. Одно неверное движение — и она снова забьется в свою нору. Выходим к небольшому закутку у окна, скрытому за высокими полками с энциклопедиями. За маленьким круглым столом, заваленным стопками книг, сидит одинокая фигура. Хиори Шиина. Хрупкий, воздушный силуэт. Полностью погружена в чтение. Толстый том в темной обложке. Приглядываюсь к заголовку. «Десять негритят». Агата Кристи. Иронично. Считалочка про смерти, идущие одна за другой. Заедает стресс от кровавых новостей литературой про изощренные убийства. Клин клином. Она поднимает голову, фиксируя наше приближение. Ее большие, фиолетовые глаза — как два глубоких омута. В них нет враждебности. Только спокойное любопытство. — Добрый день, Аянокоджи-кун. Взгляд смещается мне за спину. — Сакура-сан, — легкий кивок. — Неблагоприятный день для прогулок, не правда ли? — Смотря что считать прогулкой, Шиина-сан, — отодвигаю стул за соседним столом. — Иногда библиотека — единственное убежище от шторма. Сажусь. Айри мнется. Потом, бочком, стараясь не смотреть на Хиори, обходит ее по широкой дуге и присаживается на стул напротив меня. Открывает книгу и тут же прячет в ней лицо, как страус в песке. Шиина едва заметно улыбается, касаясь тонким пальцем строчки, возвращаясь в мир вымышленных убийств. — Приятного чтения, — сдувает выбившуюся прядь волос. — Надеюсь, вы найдете в книгах ответы... или хотя бы утешение. — Постараюсь, — открываю «Историю Рима» на главе про падение Республики. —Удачного расследования, Шиина-сан. Шиина тихонько смеется, прикрыв рот ладошкой. Тишина смыкается над нами. Оазис покоя. Надолго ли?