Кодо Икусей За Гранью Разума.

------ 19 ------

Гул компрессора. Монотонный, низкочастотный звук, вибрирующий в металлическом корпусе торгового автомата. Островок цивилизации посреди мертвого коридора. Пластиковый идол, готовый обменять цифровой код на дозу кофеина и сахара. Прикладываю ID-карту к считывателю. Пик. Синий диод мигает, подтверждая транзакцию. Палец вдавливает потертую пластиковую кнопку с изображением дымящейся кружки. «Черный Кофе». Без сахара. Без надежды на вкус. Внутри машины щелкают реле. Жужжание насоса, шипение кипятка, ударяющего в картонное дно. Механический бариста, лишенный души, готовит свое варево. — Сакура. Будешь что-нибудь? — спрашиваю ровно. Дежурная вежливость, необходимая для поддержания протокола. Цифры на маленьком дисплее стремительно бегут вниз, списывая баллы, а за спиной раздается шорох ткани и звук сминаемой подошвой резины. — А? — Айри вздрагивает, будто я потребовал пин-код от её банковской карты, а не предложил угостить напитком. — Н-нет... Не надо... Аянокоджи-кун... давай лучше я сама... если захочу. Переминается с ноги на ногу. Ее пальцы нервно терзают широкий нейлоновый ремешок фотоаппарата, висящего на шее. Скручивает ткань, натягивает, отпускает. Снова скручивает. Нервный тик. Механизм самоуспокоения. Все еще не может свыкнуться с тем, что находится рядом с особью мужского пола. Ждет любого подвоха. Удара. Насмешки. Автомат с глухим стуком выплевывает стаканчик в нишу выдачи. Забираю. Горячий картон обжигает подушечки пальцев. Сдергиваю хлипкую пластиковую крышку. Пар поднимается вверх, просачиваясь в ноздри запахом пережаренных зерен. Делаю маленький глоток. Горькая, кисловатая жидкость ошпаривает язык, оставляя вяжущее послевкусие. — Гадость та еще, — констатирую факт, глядя в черную муть. — Напоминает по вкусу прокисшее молоко с добавлением золы из крематория. Дрянь. Но кофеин есть кофеин. Топливо для мозга. Скольжу взглядом по рядам яркой подсветки: банки, бутылки, тетрапаки. Ассортимент широк, но выбор предопределен. «Премиум милкшейк: Лесные ягоды, темный шоколад, пломбир». 280 S-очков. Приемлемая цена. Точнее будет сказать — инвестиция в мышонка. Покупка лояльности по дисконтному курсу. Нажимаю кнопку. Машина гудит довольнее. Внутри за стеклом плавно выезжает манипулятор, подавая высокий стеклянный стакан с трубочкой и шапкой взбитых сливок. Выглядит как произведение искусства на фоне моего помойного пойла. Берусь тремя пальцами за холодное стекло. Конденсат оседает на коже влагой. — Держи. — Протягиваю ей коктейль. Айри так увлечена техникой удушения фотоаппарата и изучением носков своих туфель, что замечает движение, только когда стакан оказывается в опасной близости от её носа. — Эм. — Отшатывается, делая неуверенный шаг назад, словно притронулась к углям. — Ты... ты не должен... Это же... такая трата твоих баллов! Я не могу... слишком дорого. — Не принимаю никаких возражений, — сохраняю мягкий, обволакивающий тон. Моя поза расслаблена. Плечи опущены. Всем своим видом транслирую сигнал: «Я не угроза. Я безопасен». — Позволь мне отплатить тебе. — Отплатить? — Хлопает ресницами. Конечно, в её голове этот жест не укладывается в привычную картину мира. Она не видит скрытой архитектуры сделки. — За что?.. Я же... ничего не сделала. Делаю осторожный шаг вперед. Любое резкое движение, любой скачок агрессии — и та хрупкая связь, что выстроилась между нами в библиотеке, рассыплется в пыль. — За то, что согласилась составить мне компанию. — Относительная правда. — Ходить в одиночестве по этим лабиринтам... довольно скучно. А твое присутствие... добавляет красок в эту серость. Грубая, прямая лесть. Для человека с хроническим дефицитом внимания и самооценкой ниже плинтуса она работает как внутривенная инъекция героина. Протягиваю руку ближе, почти касаясь её груди стаканом. — Я не укушу. Честное слово. Сакура стоит, оцепенев. Медленно, преодолевая внутренний зажим, разжимает пальцы на ремешке. Тянется. Перехватываю её маленькую ладонь. Кожа влажная от волнения, теплая. Мягко, но настойчиво разгибаю её пальцы, вкладывая в них прохладный стакан. Замыкаю её хватку своей рукой, чуть дольше, чем нужно. Скрепление контракта. — Вот видишь? Ничего страшного. Отхожу на шаг, восстанавливая личную дистанцию, чтобы она могла выдохнуть. Отпиваю еще один глоток горячего яда. — Нет. Правда. Сколько бы ни пил эту жижу, ощущения все те же. Стабильность — признак мастерства производителя. Айри моргает, обрабатывая информацию. Смотрит на темно-розовый коктейль в руке, потом на меня. — Так... так зачем ты тогда пьешь, если тебе не нравится? — Любопытство пересилило волнение. — Привычка с детства. — Легенда номер четырнадцать. Адаптация под целевую аудиторию. — Перенял от отца. Он каждый раз перед работой принимал дозу кофеина. Ритуал, который казался мне важным. Образ одинокого ребенка, копирующего родителя. Беспроигрышный вариант для вызова эмпатии. Сакура воспринимает мои слова как повод для душевной близости, чуть расслабляет плечи. — Я никогда не пробовала кофе, — признается она тихо, глядя на мой стаканчик. — Мама всегда причитала, что это вредно для здоровья, портит цвет лица и действует на нервы. Улыбаюсь. Легко, одним уголком губ. — Хочешь попробовать? Айри вскидывает голову. Озирается по сторонам, словно ожидает, что из-за угла выскочит её матушка с ремнем. Ее глаза загораются детским азартом нарушения запрета. Кивает. Подношу картонный стаканчик к её губам. Она привстает на носочки, приоткрывает рот. — Осторожно. Горячо. Вливаю немного черной жидкости. Сакура глотает. И тут же морщит носик, высовывая кончик розового языка. — Фе! — передергивает плечами. — Какая гадость! Горько. Мимо проходит Акито Мияке. Спортивная сумка на плече, взгляд направлен вперед, сканируя пространство. Замечает нас. Замедляет шаг на долю секунды. Его глаза скользят по Айри, сжимающей дорогой коктейль. Перемещаются на меня, спокойно пьющего кофе рядом с ней. По его взгляду читается диссонанс. Забитая мышка Сакура и этот мрачный парень из класса D. Сцена слишком интимная. Слишком нормальная для тех, кто не вписывается в нормы. Он ничего не говорит. Отворачивается и идет дальше. Угроза отсутствует. Свидетель зафиксировал факт и не придал ему значения. — В первый раз всегда так, — произношу двусмысленно, возвращая к ней внимание. — Сначала невкусно. Потом привыкаешь. А спустя какое-то время уже не можешь без этого. Айри смущенно улыбается, не уловив подтекста. Прикасается губами к трубочке коктейля. Тянет густую, сладкую массу. На лице расплывается блаженство. Сахар делает своё дело. Эндорфины пошли. — С-спасибо, Аянокоджи-кун, — шепчет она, отрываясь от трубочки, оставляя на ней влажный блеск слюны. — Ты... очень добрый. Для тебя, Сакура, я буду кем угодно. Святым, грешником, защитником, отцом, братом. А пока... пей. Привыкай к сладости. Привыкай к подаркам. Привыкай быть должной. Сминаю пустой стаканчик из-под кофе, бросаю его в урну. — Идем. — Киваю в сторону выхода из блока. — Сходим в спортзал. Посмотрим на тренировку ребят. Говорят, Судо сегодня в ударе. Может, найдешь удачный ракурс. — Хорошо. — Она прижимает коктейль к груди обеими руками. Для нее это теперь артефакт. — Я как раз... собиралась сделать пару снимков. Если... если никто не будет против. — Со мной — не будут, — отрезаю, направляясь по коридору. Слышу за спиной её торопливые шаги. ... Стоит переступить порог спортзала, как барабанные перепонки атакует плотная, почти физически ощутимая стена шума. Рев толпы. Скрип резиновых подошв о лакированный паркет. Удары мяча — раз, раз, раз — похожие на выстрелы крупнокалиберного пулемета. — К-как... здесь шумно... Аянокоджи-кун... — Айри втягивает голову в плечи, пытаясь уменьшиться в размерах. Ее голос почти не слышен на фоне этой акустической мясорубки. — Это нормально, Сакура, — бросаю через плечо, прокладывая путь локтями через плотную, потную массу тел. — В таких местах всегда так. Привыкнешь. Через пару дней вообще перестанешь обращать на это внимание. Колизей. Арена для сброса агрессии. Больше сотни учеников беснуются на трибунах, размахивая самодельными плакатами и бутылками с водой. Стадо, требующее зрелищ. Вдоль боковой линии — группа поддержки. Короткие плиссированные юбки взлетают вверх с каждым прыжком. Блузки натянуты на мокрых от пота спинах, ткань стала почти прозрачной. Девицы из параллельного класса. Двигаются в такт драйвовому биту, выставляя напоказ свои активы. Упругие ляжки, обтянутые тонкой тканью трусиков, мелькают в ритмичных махах. Биологическая приманка. Ориентированы на отвлекающий маневр. Выставляют жопы напоказ, трясут сиськами, стимулируя выброс тестостерона у игроков на площадке. Примитивно. И... эффективно. На площадке идет война. Сборная солянка против сборной солянки. Чистейший хаос без тактики и стратегии. Центр этого хаоса занимает эпицентр. Судо Кен. Красная шевелюра — как сигнальный маяк в море серых голов. Лицо багровое от натуги, вены на шее вздулись синими канатами. Майка прилипла к торсу, очерчивая рельеф мышц. Животная мощь. Взгляд на табло. 42:48. Проигрывают. До конца матча — меньше пяти минут. — Ребята! Сюда! — Хирата машет рукой над головой, разгоняя духан переполненного зала. Сидит на втором ряду трибун. Рядом с ним уже устроились Акито, Ике и Ямаучи. — Идите скорее! — Улыбается своей фирменной, «святой» улыбочкой. Если бы здесь была Кушида, их ауры могли бы срезонировать и вызвать взрыв лицемерия. — Мы специально заняли для вас места! — кричит он, стараясь перекрыть гул. — Садитесь, отсюда отличный вид! Протискиваюсь к ним. Айри шагает следом, низко опустив голову, стараясь не ловить сальные взгляды парней, сканирующих ее грудь. — Извините, пришлось задержаться, — опускаюсь на жесткое пластиковое сиденье. Киваю на коктейль в руках Сакуры. — Не мог отказать себе в удовольствии... угостить девушку сладеньким. — Подмигиваю ей. Ее лицо вспыхивает, превращаясь в идеальный контраст для волос Судо. Тут же отводит взгляд, кусая губу. Хирата впитывает информацию. «Угостить сладким». «Девушка». По глазам читается понимание. Должно быть, сейчас он выстроил в голове десяток сценариев, и основной из них — романтическое свидание. — О... — его улыбка становится еще шире, хотя казалось, куда уж больше. — Сладкое — это хорошо. Ты молодец, Аянокоджи-кун. Так держать. Наивный идиот. Видит то, что хочет видеть. Акито лишь хмыкает, скрестив руки на груди. Видимо, мой ответ прозвучал недостаточно убедительно для его скептицизма. Наклоняюсь к уху Айри, почти касаясь губами розовых прядей. Вдыхаю запах: ваниль и легкий, едва уловимый аромат женского смущения. — Сакура. — А?! — Коктейль в стакане плещется, грозясь вылиться на юбку. Близость моего дыхания обдает ее кожу жаром. Реакция вегетативной нервной системы. — Ты хотела сделать пару фотографий? — шепчу, игнорируя рев трибун. — Почему бы тебе не заснять Судо? По-моему... удачный момент. — Я... я не уверена, Аянокоджи-кун. — Сакура испуганно стреляет глазами по сторонам. — Здесь так много народу... А если кто-то увидит... — Не бойся, — мягко кладу ладонь ей на плечо. — Я же тебе говорил. Тебе не о чем беспокоиться. Пока я рядом, — в последние слова вкладываю теплые, обволакивающие нотки. На площадке происходит развязка. — Сюда, блять! — Рычит Судо перекрывает музыку. — Пасуй! Да отдай ты пас криворукий! Кен открыт. Три прямые линии передачи. Он ждёт мяча, готовый броситься в атаку. Парень со светлыми волосами, его «сокомандник», всем своим видом демонстрирует презрение. Делает неуклюжую передачу в центр. Мяч летит по вялой, предсказуемой траектории. Перехват. Соперник без особых усилий забирает подарок, переходя в быструю контратаку. Легкий мяч из-под кольца. Судо подлетает к своему «союзнику». Хватает его за грудки, дергая вперед-назад, будто хочет вытрясти из него душу. — Ты че, слепой, уебок?! — слюна брызжет изо рта Кена прямо на лицо парню. — Я был открыт! Какого хера ты творишь?! — Отвали, идиот! — огрызается тот, пятясь и пытаясь вырваться из его хватки. — Ты только фолить и умеешь! И не ори, придурок, и так ничего не слышно! — Я тебе щас твои слова в глотку забью вместе с зубами! — кулак Судо заносится для удара. Пиииииии! Пронзительный свист режет уши, проникая прямо в мозг. — Прекратить! — Физрук выбегает на поле, махая руками, словно ветряная мельница. — Если я еще увижу хоть одну остановку — выгоню обоих к чертовой матери! Всем ясно?! Продолжаем игру! Бегом! Судо отшвыривает парня. Сплевывает густую слюну на паркет: он один против девятерых. Его команда саботирует игру. Они готовы проиграть, лишь бы не дать ему забить. Признать его лидерство для них — значит признать свою никчемность. Психология крабов в ведре. Тянут вниз того, кто пытается выбраться. Щелк. Айри делает снимок. Объектив поймал его искаженное яростью лицо. Идеальный кадр звериной эмоции. — Почему... почему ребята так поступают? — шепчет она, глядя на маленький экранчик камеры. — Они же одна команда. — Не могут смириться с тем, что он играет лучше них всех, вместе взятых, — отвечает Акито, не удостоив ее взглядом. — Обыкновенное быдло. Зависть неудачников. — Я думаю, ребята просто не нашли общий язык, — вклинивается Хирата с встревоженным лицом. — Вот и ссорятся. Я уверен, у них все наладится. Нужно просто поговорить. Нет, Хирата. Твои мечты про радужных пони здесь неуместны. Здесь только грязь, пот и амбиции. Твой оптимизм — это патология. Игра возобновляется. Мяч разыгрывают без Судо. Его старательно обходят по флангам, игнорируя как прокаженного. Остается меньше полторы минуты. — Ладно, уебки, — рычит он, вытирая пот со лба предплечьем. Его аура излучает бешенство. — Пошли вы все на хуй! Кен рывком подлетает к сокоманднику. Вырывает мяч из рук ошалевшего партнера с такой грубой силой, что тот отлетает в сторону, впечатываясь в стену матов. — Я сам все сделаю! Без вашей помощи! — Двое соперников вырастают перед ним стеной. Судо продолжает бежать, сближаясь. Готовится пробить брешь в живой стене. Удар мячом об пол. Обманный финт корпусом. Резкая смена вектора. Плечо врезается в грудь защитника. Парень складывается пополам, хватая ртом воздух, будто выброшенная на берег рыба. Фол атакующего? Вряд ли. Свистка не прозвучало. Уличный стиль во всей его красе. Судо преодолевает «краску». Прыжок. Его накрывают двое. Бьют по рукам. Глупая тактика. Тыкать медведя зубочисткой в надежде, что он не откусит вам голову. С перекошенным от ярости лицом он вколачивает мяч в кольцо сквозь заслон соперников. БДАМ! Раздается металлический грохот — кольцо вибрирует, раскачиваясь под весом его тела. — Мяч засчитан! Штрафной бросок! Кен приземляется на полусогнутые. Тяжелое дыхание. — Выкусите, уроды! — орет на лежащего под ногами соперника. — Вот как надо играть! — Красивый данк, — одобрительно кивает Хирата. Акито сплевывает шелуху от семечки в ладошку. — Зачем же он так ругается, — морщится Айри, прикрывая уши. Кен занимает позицию на линии штрафного. Пот течет по его вискам ручьями, капая на паркет темными пятнами. Грудь ходит ходуном, вбирая кислород. Удар мяча об пол. Еще удар. Бросок. Грубый. Без техники. Чистая сила. Мяч ударяется о дужку, подпрыгивает и проваливается в сетку. 48:50. Осталось сорок секунд. — Времени почти не осталось, — сухо констатирует Акито. — Сомневаюсь, что Судо при такой игре сможет вытянуть в соло. Хаос на площадке усиливается. Судо носится, не разбирая, кто свой, кто чужой. Прессует всех. Глаза налиты кровью. Сокомандники опустили руки — то ли от страха перед собственным товарищем, то ли смирившись с поражением. Зрительский зал для одного актера. 15 секунд. Небрежный пас соперников через всю площадку. Ошибка. Кен читает траекторию инстинктивно. Животное чутьё. Рывок. Прыжок. Перехват у самой линии аута. Он едва не вылетает за пределы поля, балансируя на грани. Разворот. Центр поля. Полтора десятка метров до кольца. Защитники по-прежнему стоят, наблюдая за его потугами. Оценивают: дистанция невозможная. Бросать отсюда — безумие. Судо замирает. Глубокий вдох-выдох. Преодолеть такое расстояние за оставшиеся секунды у него не получится: он и сам это должен осознавать. Концентрируется на точке. Прыжок. Техника нарушена. Локти в стороны. Никакого изящества, только чистая дурь уличной драки, вложенная в бросок. Все голоса в зале тут же стихли, затаив дыхание. Время растянулось. Щелк. Щелк. Щелк. Затвор камеры Айри работает без остановки, имитируя пулеметную очередь. Мяч падает по крутой дуге. Со свистом разрезает воздух. Никакой дужки. Слишком точное попадание. Сетка взлетает вверх от инерции. Счетчик табло моргает, выдавая финальный результат. 51:50. Секунда тишины... и тут же взрыв. Все вскакивают со своих мест. Взгляд цепляется за группу поддержки. Фанатки Кена. У них случился коллективный психоз. — КЕН-КУ-У-УН!!! — ультразвук на максималке. Одна из девиц, с растрепанными волосами и безумными глазами, прыгает на месте, трясясь всем телом. — ТЫ ЛУЧШИЙ! БОЖЕ, ТЫ ЛУЧШИЙ КЕНЧИК! МЫ ТЕБЯ ЛЮБИМ! Вторая, рыдая от переизбытка адреналина и гормонального сбоя, вцепляется в ограждение, почти переваливаясь через него. — ОН... ОН ПОСМОТРЕЛ СЮДА! — тычет она локтем в бок своей подруге. — ТЫ ВИДЕЛА?! НЕТ ТЫ ВИДЕЛА?! ОН ТОЧНО НА МЕНЯ ПОСМОТРЕЛ! Третья впадает в настоящий экстаз. Ее пальцы судорожно сжимают ворот собственной форменной блузки. Рывок. Треск ткани тонет в общих криках. Пуговицы отлетают, дробью рассыпаясь по ступеням. Она швыряет разорванную вещь в сторону площадки, оставаясь в одном кружевном лифчике. — БЛЯТЬ У МЕНЯ ИСТЕРИКА! КЕНЧИК МИЛЫЙ! ПОДОЖДИ! ТОЛЬКО НЕ УХОДИ! Я УЖЕ СПУСКАЮСЬ! Стадная истерия. Выброс эндорфинов на фоне примитивного культа силы. Они готовы отдаться альфе на паркете, игнорируя нормы приличия и порядка. Ике, швыряя пачку чипсов в воздух, бежит к нему, спотыкаясь и чуть не падая носом в пол. — Братишка!!! Ты их всех уделал! — Прыгает на него, повисая на плечах. Судо глядит на кольцо. Взгляд расфокусирован. Мозг все еще обрабатывает только что сделанный бросок. Физика тела догоняет сознание. — Я... У меня получилось? — переводит взгляд на руки. Потом на табло. Глаза расширяются. — Ха?.. Вы... ВЫ ВИДЕЛИ, БЛЯТЬ?! — его лицо искажается триумфом. — У МЕНЯ ПОЛУЧИЛОСЬ! ДА-А-А-А! СОСАТЬ! Бьет себя кулаком в грудь, словно горилла, отстаивающая территорию. — БЛЯТЬ! ПАЦАНЫ! — Ямаучи подлетает следом, хлопая Судо по мокрой спине. — Я блять, как знал! Я, сука, предчувствовал твою победу Кен! Я на тебя два куска поставил! — трясет телефоном. — Ну ты конечно выдал! Так разъебать их! С меня простава! — Дуракам везет, — Акито ухмыляется. — Как всегда. Хирата поднимается, жестом подзывая остальных. — Даже не верится что у Судо-куна получилось, — шепчет Айри с искренним восторгом, опуская фотоаппарат. — Это было... — Потрясающе? — Поднимаюсь следом. Кладу ладонь ей на плечо. Мягко, но весомо. — Согласен. Неограненный алмаз. Дефектный по своей сути. Слишком много неконтролируемой агрессии. После нашего спарринга он ничуть не изменился. Та же убойная сила. Ноль контроля. Опасный инструмент. — Ты закончила? — А? — Она переводит взгляд на меня. Глаза все еще блестят от возбуждения игрой. — Да... Это было здорово. Протягиваю ей ладонь. — Раз так... То мне бы хотелось продолжить нашу прогулку, Сакура. Как ты на это смотришь? — П-продолжить? — Её щеки снова заливаются краской. Она глядит на мою открытую ладонь, затем на выход. — Я... я хотела пораньше вернуться в общежитие... Распечатать фотографии... — Понимаю. — Медленно убираю ладонь. Лицо на долю секунды принимает выражение легкой, едва уловимой грусти. — Ну... не буду тебя задерживать, Сакура, — отвечаю ровно, вкладывая в голос нотку разочарования. — Спасибо, что уделила мне время. Разворачиваюсь. Начинаю спускаться по ступенькам трибуны. Считаю: Один. Два. Три... — Аянокоджи-кун!.. Подожди! Шорох быстрых шагов. Она догоняет меня, запыхавшись, равняется на лестнице. Четыре. Попалась. — Ты что-то хотела спросить? — Останавливаюсь, убирая руки в карманы. Поворачиваю голову. Айри мнет край кофты, скручивая ткань до белизны в пальцах. Смотрит в пол, борясь с собственной неуверенностью. Поднимает на меня решительный (для нее) взгляд. — Нет... Я... Я тут подумала, что... — делает глубокий вдох, грудь высоко вздымается. — ...до отбоя еще предостаточно времени. Уголок моих губ заметно дергается вверх. — Рад это слышать. ... Береговая линия встречает прохладой, тянущейся от воды. Ветер лижет лицо, принося запах ила и гниющих водорослей. Небо на западе окрасилось в болезненный, желтушный цвет. Солнце, тонущее в плотной облачной дымке, похоже на воспаленный глаз, заливающий поверхность озера расплавленным золотом. Судо и его свита, вероятно, разносят мебель в приступе эйфории. Сегодняшняя ночь в общежитии обещает быть громкой. Крики, дорогое пойло, нарушение режима. Праздник примитивного триумфа. Идеальный шумовой фон для тех, кто предпочитает действовать в тишине. Но эта тишина здесь, у воды... она не пустая. Она напряженная. Мне нужно заполнить ее данными. — Я всё хотел спросить у тебя, Сакура. Айри сбивается с шага. Крышка объектива, которую она нервно вертела между пальцев, выскальзывает из влажной ладони, повисая на страховочном шнурке и ударяясь о пластиковый корпус камеры. — А? — Звук, больше похожий на писк придавленной подошвой мыши. Этот вечный испуг. Рефлекс жертвы. Он мог бы вывести из себя любого, у кого есть хоть капля эмпатии и нетерпения. Меня он устраивает. Страх делает объект предсказуемым. — Почему ты выбрала именно фотографии? — Продолжаю двигаться, не сбавляя темпа. Руки в карманах. Взгляд направлен вперед, на желтую, маслянистую рябь воды. — Ты могла выбрать что-то более... подходящее тебе по вкусу. Она молчит. Слышно только шарканье ее подошвы по гравию и тяжелое, прерывистое дыхание. Ей приходится почти бежать, чтобы не отставать. — К примеру: литературный кружок. Живопись. Кулинария... — перечисляю социально одобряемые хобби для патологических интровертов. — Занятия по душе, где тебе не приходилось бы прятаться по углам в надежде быть незамеченной. Где твое присутствие было бы оправдано самим увлечением. Не останавливаясь, бросаю через плечо: — Но вместо этого... ты таскаешь на шее килограмм пластика и стекла. В чем причина такого диссонанса? Айри ускоряет шаг, пытаясь поравняться со мной, при этом сохраняя «безопасное расстояние» в полтора метра. Личная граница, которую она чертит мелом в своей голове. — Ну... — глядит под ноги, подтягивая камеру выше к груди, словно защитный амулет от сглаза. — Это сложно объяснить, Аянокоджи-кун. Сбавляю скорость, выравниваясь с ней плечом к плечу. Вторгаюсь в ее личное пространство своим присутствием, давая почувствовать тяжесть моего внимания. — Что же в этом сложного? — Смотрю на её пальцы, вцепившиеся в объектив. — Ты наводишь фокус. Нажимаешь кнопку. Затвор щелкает. Момент запечатлен. Где здесь место для сложности? — Дело вовсе не в этом, — тихо возражает она. Её взгляд устремляется в сторону, к воде. У самого берега, где вода застаивается в камышах, превращаясь в болото, по гладкой поверхности скользят водомерки. Насекомые движутся друг за другом, хаотично, используя поверхностное натяжение, чтобы не утонуть. Их тонкие лапки оставляют на воде крошечные вмятины, не прорывая пленку. — Моя подруга, — произносит она вдруг, собравшись с мыслями. Голос становится чуть тверже. — В детстве... она очень любила фотографировать. — Подруга? — Внешний фактор влияния. Интересно. Копирование поведения более сильной особи? — Мидзуки-чан. — На её лице расплывается слабая, мечтательная улыбка, предназначенная не мне и не этому месту. Это рефлекс на воспоминание далекого прошлого, где было безопасно. Где не было хищников. — Она была... совсем не такая, как я. — Должно быть, вы были с ней очень близки? — подталкиваю её дальше. Вскрываю раковину моллюска. Айри поднимает голову, вглядываясь куда-то вдаль, в желтеющее предзакатное небо. — Да. Очень. Я не знала никого более яркой. Смелой. Мидзуки никогда ничего не боялась. Она могла подойти к любому. Могла заболтать кого угодно. Всегда находилась в центре внимания. Она была такой... — Невыносимой, верно? — вбрасываю слово-триггер. — Точно, — издает короткий, искренний смешок. — Иногда она просто утомляла своей энергией. Мне... мне было сложно успевать за ней. Она поворачивается и ловит мой внимательный, изучающий взгляд. Смущение возвращается мгновенно. Улыбка исчезает, сменяясь паникой. Отворачивается, прочертив носком туфли невидимый узор на гравии. Легкий ветерок с озера треплет её волосы, бросая розовые пряди на лицо, закрывая обзор. Очки съехали на самый кончик носа. Подходящий момент для проверки стрессоустойчивости. Калибровка тактильного контакта. Обхожу ее медленными, плавными шагами. Специально делаю это так, чтобы она видела движение периферийным зрением и не успела отреагировать. Протягиваю руку, пальцами касаюсь ее виска. Кожа горячая. Влажная. Невесомым, почти интимным жестом заправляю выбившуюся прядь ей за ухо. Затем провожу костяшкой большого пальца по дужке очков, толкая их вверх, возвращая на переносицу. Айри замирает. Перестает дышать. Её глаза расширяются за стеклами линз до размера блюдец. Еще немного — и она либо свалится в обморок от перегрузки нервной системы, либо сбежит с криком. Убираю руку. Разрываю контакт. — Я сделал что-то не так? — спрашиваю с невинным спокойствием. Голос ровный, лишенный угрозы. — Н-нет... Вовсе нет, — выдыхает она. Воздух вырывается из её легких со свистом. Судорожно хватается за края своей юбки, сжимая ткань в кулаках так, что белеют костяшки. Пытается взять контроль над собственным телом, которое предает её, реагируя на близость самца. — Боже, я... — опускает голову, пряча пылающее лицо в воротник блузки. — Я, должно быть, выгляжу глупо... Рассказываю какие-то глупости... И это очень хорошо, Сакура. Твоя глупость — это глина. Мягкая, податливая глина, из которой я вылеплю то, что мне нужно. Разворачиваюсь к озеру. Подхожу к самому урезу воды. Носки ботинок останавливаются в сантиметре от грязи. — Это не глупо, Сакура. Это честно. — Поворачиваю голову, встречаясь с ней взглядом. — Большинство людей в этой школе скрывают настоящие эмоции за фальшивыми улыбками. Им проще притворяться сильными. Умными. Равнодушными, — замечаю краем глаза плоский, гладкий сланец. — Ты не такая, как они. Наклоняюсь. Поднимаю камень. Взвешиваю на ладони. — Ты должна гордиться этим. — Г-гордиться? — переспрашивает она, делая неуверенный шаг ко мне. Замахиваюсь. Резкое движение кисти. Бросок по настильной траектории. Камень летит над водой, касаясь поверхности. Раз. Два. Три. Четыре. Пять... Блинчики расходятся кругами, разрушая идеальную гладь, сбивая с курса водомерок, нарушая их покой. — Именно. Искренность — это то, чего многим из нас не хватает. Потому что искренность делает тебя уязвимой. А уязвимостью могут воспользоваться очень плохие люди. Такие, как я. Айри, поразмыслив над моими словами, решается подойти ближе. Ее взгляд прикован к расходящимся кругам на воде. Вот только совсем не смотрит под ноги. Каблук ее туфли попадает на гладкий, окатанный водой булыжник, скрытый в траве. — Ах! — Нога подворачивается. Сакура теряет равновесие. Руки взлетают вверх, пытаясь ухватиться за воздух, роняя камеру на грудь. Падение неизбежно. Гравитация берет свое, и она слишком неуклюжа, чтобы сгруппироваться. В два удара сердца сокращаю дистанцию. Рывок. Хватаю ее за предплечья. Жестко. Пальцы впиваются в мягкую плоть. Тяну на себя. Ее тело по инерции летит вперед, врезаясь в мой торс своей грудью. Огромные, неестественно большие молочные железы, спрятанные под блузкой, расплющиваются о грудную клетку, заполняя собой все пространство между нами. Биологическая подушка безопасности. Айри мелко дрожит. Её горячее, сбивчивое дыхание щекочет мне шею. Поднимает голову. Глядит на меня из-под опущенных ресниц с новой волной смущения и теперь к ней добавилась нотка ужаса. Словно я только что достал нож и собираюсь ее выпотрошить прямо здесь, на берегу. А может и сделать что похуже. — Спокойно, Сакура. — Держу ее крепко. Не даю отстраниться. — Только не делай резких движений, — ирония в том, что именно это она и хочет сделать. Сбежать. Вырваться. Смещаю хват одной руки. Нахожу ее маленькую ладошку, судорожно сжатую в кулак у меня на груди, накрываю своей. Сжимаю. Большим пальцем начинаю медленно, ритмично поглаживать ее костяшки. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Успокаивающий жест. — Я держу тебя. Ты не упадешь. — С ней куда сложнее, чем я думал. Любое отклонение от нормы вызывает у нее испуг, хотя я всем своим видом даю ей понять, что причинять какой-либо вред не намерен. Пока что. Пока она сама этого не захочет. А она захочет. Всему свое время. Дожидаюсь, пока её дыхание станет чуть ровнее, а дрожь утихнет. Отстраняюсь от нее, восстанавливая баланс. — Все хорошо? — спрашиваю, отпуская её руку последней. Айри моргает, поправляя съехавшие очки. Пытается одернуть юбку, прикрыть себя, восстановить границы своего разрушенного мирка. — Нет... То есть да, — лепечет она, заливаясь краской до корней волос. — С-спасибо... Спасибо Аянокоджи-кун... Я такая неуклюжая. — Ты слишком строга к себе. — Перевожу взгляд на озерную гладь. Солнце опустилось еще ниже. Оранжевый свет стал гуще, почти кровавым. — Я слышал, что это подходящее время для фотографа? — Указываю подбородком на игру света на гребнях мелких волн. — Кажется, вы называете это... «Золотым часом»? Знакомые термины действуют на нее как успокоительное. Она щурится, оценивая освещение уже не как напуганная школьница, а как специалист. — Д-да, — ее голос звучит увереннее. — Это... самое лучшее время. Тени становятся мягкими, а контраст на фоне заходящего солнца... Выглядит очень красивым. — Значит, грех упускать такую возможность. — Кончиками пальцев касаюсь пластика корпуса её камеры. Даю ей самой достроить логическую цепочку, замкнуть цепь. — Ты хочешь, чтобы я сделала снимок? — Она растерянно оглядывает пейзаж. — Озера? Или... вон того дерева? — Не просто снимок. — Смотрю ей прямо в глаза. — Я хочу, чтобы ты сфотографировала меня. Ее рот приоткрывается в немом «о». — Т-тебя? — Моргает, переваривая запрос. Словно я попросил её разобрать автомат Калашникова на время. — Ты правда хочешь чтобы я тебя сфотографировала? — А что в этом такого? — Пожимаю плечами. — Я ведь часть этого пейзажа. Ты ведь не хочешь сказать что я недостаточно фотогеничен для твоего портфолио? — Н-нет! Что ты! — машет руками, едва не роняя крышку объектива. — Ничего такого! Просто... Ты первый, кто попросил меня сделать снимок. Я не знаю даже, как реагировать. — Я в это не верю. — Усмехаюсь. — Ты, должно быть, шутишь. — Вот и нет. Честно, — теребит ремешок. — Обычно я фотографирую красивые места, животных… — А как же Судо? — Напоминаю ей, загоняя в логическую ловушку. — Ты ведь сделала его снимок. И хочу заметить, получился он... весьма достойно. Отхожу чуть в сторону, разрывая дистанцию. Встаю так, чтобы закатное солнце оказалось за спиной, создавая контровой свет. Принимаю расслабленную позу. Руки в карманы брюк. Взгляд — вдаль, на горизонт, где небо встречается с водой. Образ, который безотказно работает на девочек с синдромом спасателя. — Ну же, — вкладываю в тон мягкий приказ, замаскированный под просьбу. — Не заставляй себя упрашивать. Я полностью тебе доверяю, Сакура. Айри колеблется. По какой-то причине для нее навести камеру на человека — это акт вторжения. На уровне подсознания она воспринимает камеру как оружие. Прицелиться — значит выстрелить. Но мое доверие — это карт-бланш. Щелчок крышки объектива — звук снятия с предохранителя. Она делает шаг влево, присаживаясь на корточки, меняя ракурс, ища идеальную геометрию кадра. Появляется то самое ощущение, когда охотник, долго выслеживавший добычу в лесу, наконец-то вскидывает ружье. — Чуть-чуть правее, Аянокоджи-кун, — ее голос звучит твердо. Без заикания. Командный тон. — Свет падает неровно. Тень от волос перекрывает глаза. Интересно. Инструмент дает ей власть. Делаю микро-движение головой. — Вот так. Да, — крутит кольцо фокусировки. — Пожалуйста не двигайся. Ее палец ложится на кнопку спуска. Задержка дыхания. Клик. Выстрел произведен. — Очень хорошо, — бормочет она себе под нос, не опуская камеры. — А теперь. Взгляд на меня. Нет, не в объектив. Чуть левее. Да. Еще два выстрела. У жертвы нет шансов. Лежит истекая кровью. Наконец, опускает аппарат. Вглядывается в маленький экранчик, просматривая результат с гримасой творца. — Получилось, — выдыхает она, возвращаясь в свое обычное состояние. — Совсем не так, как я хотела. Но тоже ничего. Подхожу к ней. Становлюсь за спину, заглядывая через плечо на экран. На снимке — я. Но не тот я, которого я вижу в зеркале. Свет смягчил черты лица. Появился какой-то... трагический блеск. Одиночество на фоне заката. — И это, по-твоему, «ничего»? — зарываюсь носом в ее волосы, вдыхая запахи. — Это профессионально, Сакура. — Ты правда так думаешь? — забыла о страхе перед мужчинами. Похвала перекрыла фобию. Нарциссический голод художника, требующий признания. Резко оборачивается. Наши лица оказываются в каких-то сантиметрах друг от друга. Вижу крошечные золотые крапинки в ее карих глазах и бисеринки испарины над верхней губой. — Я не разбрасываюсь пустыми словами, Сакура, — констатирую факт. — Ты первая, кто увидел меня таким... каким я сам редко себя вижу. Замолкаю. Даю словам осесть. — Спасибо. Для меня это многое значит. Ее губы приоткрываются. Хочет что-то сказать. Но не находит слов. Ветер с озера усиливается. Порыв холодного воздуха проносится по берегу, взъерошивая ее волосы и заставляя поежиться. Солнце почти скрылось, оставляя после себя лишь серы сумерки. — Холодает, — гляжу на гусиную кожу на её предплечьях. — Скоро совсем стемнеет. Снимаю с себя пиджак. Плавным движением, оставаясь в одной белой рубашке. Набрасываю его ей на плечи. — Аянокоджи-кун, — она хватается за лацканы. — Ты что... Ты же замерзнешь. — Я закаленный. — Застегиваю верхнюю пуговицу на ней, фиксируя «плащ». — А вот ты дрожишь. Провожу пальцами по ткани, разглаживая складку на её плече. — Не хотелось бы, чтобы ты заболела и пропустила завтрашние занятия. Кто тогда будет делать шедевры? — Подожди... но как же... — Тсс. — Беру ее под локоть. Мягко. Без настойчивости, чтобы она, если захотела, могла высвободиться. Но она не высвобождается. Наоборот, прижимает руки к груди, кутаясь в одежду, вдыхая запах. — Теплее? Айри кивает, пряча улыбку за высоким воротником пиджака. — Д-да. Спасибо. Мы двигаемся молча по дорожке в сторону корпусов. Будто два влюбленных голубка, боящихся спугнуть момент. Только один из них — зверь, ведущий добычу в логово, а второй — счастлив, что его поймали. Впереди показываются огни общежития. — Аянокоджи-кун, — тихо произносит она, когда до входа остается пара десятков метров. — М? — Хочешь, — сглатывает, набираясь смелости. — Я потом распечатаю это фото? Для тебя? — Конечно, — отвечаю, глядя на темные окна её комнаты. — Если тебе будет не трудно. Я буду ждать.