Кодо Икусей За Гранью Разума.

------ 20 ------

— М-м-м... м-м-м... — тихая мелодия срывается с губ. Простая, незатейливая песенка, чтобы хоть как-то заполнить эту давящую, ватную тишину комнаты. Чтобы заглушить стук собственного сердца. Дзынь. Дзынь. Серебряная ложечка ударяется о стенки кружки. Чай остывает, но я не могу сделать и глотка. Гляжу на мужской пиджак, висящий на спинке стула у кровати. — Какая же я дурочка. Щёки вспыхивают жаром, стоит только вспомнить. Я так торопилась убежать, так боялась, что магия момента рассеется, что... просто унесла его вещь с собой. Будто воровка. — Трусиха, — шепчу в остывающий бокальчик. Делаю маленький глоток. Жидкость обжигает горло, этот жар — ничто по сравнению с тем пожаром, что творится у меня внутри. — Какая же ты глупая, Айри. Зачем я сказала? Зачем пообещала? Взгляд сам собой скользит к столу. Маленький, компактный фотопринтер жужжит, трудится, выплевывая глянцевую бумагу по миллиметру. Жжж. Жжж. Бумага ползет медленно, мучительно. Появляется край оранжевого неба. Потом вода и тёмная макушка. Протягиваю руку. Пальцы дрожат так сильно, что кажется, я сейчас все испорчу. Смажу свежие чернила. Порву. Уроню. — Пожалуйста, пусть получится, — беру снимок за самый уголок. Осторожно, едва дыша, подношу к свету настольной лампы. Щелчок выключателя — яркий луч падает на глянец. Сердце пропускает удар. Еще один. Замирает где-то в горле, перекрывая дыхание. — Ох... — точно таким я его и запомнила. Ветер треплет волосы, бросая тень на лоб. Одна прядь упала, закрывая глаз. Лицо спокойное. Не перекошенное злобой, как у Судо-куна. Не приторно-сладкое, как у Хираты-куна. Чуть хмурый. Сосредоточенный. Взгляд устремлен куда-то вдаль, за горизонт, туда, где я никогда не была и, наверное, никогда не буду. Почему-то он кажется таким... одиноким на фоне этого пылающего заката. Таким же одиноким, как и я? Нет. Глупости. У него наверняка много друзей. Он такой сильный. Такой... уверенный. Не то что ты. Жалкая. Но на снимке, в этом повороте головы, есть что-то такое, от чего внутри всё сжимается. Хочется протянуть руку и... коснуться. Смотрю на его губы. Тонкие, плотно сжатые. — Красивый... — слово срывается с языка само собой, без спроса. Пугаюсь собственного голоса. Резко зажимаю рот ладошкой. Нельзя так думать! Это неприлично! Айри, ты бесстыдница! О чем ты только думаешь?! Но я не могу отвести взгляд. Провожу подушечкой пальца по снимку. В том месте, где была ткань пиджака, который сейчас висит в метре от меня. Я помню тепло. Помню, как его руки касались моих плеч, когда он укрывал меня. Или это я касалась его? Всё перепуталось. Голова забита множеством мыслей. Приятных, сладких мыслей. Это не ярость и крики Судо-куна, от которых хочется спрятаться под кровать и закрыть уши. Аянокоджи-кун... он другой. Тихий. Умный. «Добрый». Откладываю снимок. Открываю верхний ящик стола. Нужно спрятать. Сохранить. Сберечь. Роюсь под толщей тетрадей с конспектами. Где же она? Я точно помню... Вот. Деревянная рамка. Самая обычная, без украшений, из светлого дерева. Я купила её ещё неделю назад. Думала вставить туда фото какого-нибудь милого котика. Может, цветок сакуры. Что-то безопасное. Что-то, что не заставит меня краснеть, если кто-то увидит. Достаю. Сдуваю пылинку со стекла. — Теперь она... для тебя, — бережно вкладываю фотографию внутрь. Выравниваю по краям. Зажимаю крепления сзади. Щёлк. Щёлк. Щёлк. Металлические лапки прижимают его ко мне. Навсегда. Переворачиваю. Ставлю рамку на стол. — Аянокоджи-кун, — повторяю имя, пробуя на вкус. Сладкое, как тот ягодный коктейль. — Аянокоджи Киётака. Может, мне что-то написать? Чтобы не забыть. Чтобы этот момент стал реальным, а не сном. Беру черный перманентный маркер. Рука зависает над стеклом. «Первый друг?» А мы друзья? Он сказал... что доверяет мне. Но разве такие, как он, дружат с такими, как я? Пока, наверное, рано. Нельзя быть наивной дурочкой. Пишу мелко, в самом низу, почти незаметно, у самой кромки: «Спасибо за то, что позволил мне увидеть тебя». И маленький штришок. Дату. Сегодняшний день. Отстраняюсь. Любуюсь проделанной работой. По груди разливается странное, тёплое, щекочущее чувство. Прижимаю рамку, обнимая её, чтобы успокоить колотящееся сердечко. Идиотка. Мама бы наругала. Сказала бы: «Айри, зачем ты связываешься со странными мальчиками? Это опасно. Тебя обидят. Ты должна быть скромнее». Грустно улыбаюсь, глядя в темноту. — Ну и пусть. Ты бы меня не поняла, мам. Никто не понимает. Наклоняюсь к нижнему ящику стола. Мой тайник. Мой позор и моя тайна. Поворачиваю ключ. Замок щелкает сухо, секретно. Выдвигаю ящик. Кружевные трусики, что я стесняюсь носить в жизни, хоть и надеваю перед камерой. Чёрные, красные, прозрачные. Чулки с силиконовой резинкой. Цветные линзы в контейнерах. Парик. Это мир взрослых секретов. Мир, где я не боюсь. Мир, где я — это не я. Кладу рамку поверх аккуратно сложенного черного кружева. Странно. Его строгое, спокойное лицо на фоне этих пошлых вещей. Щеки снова горят огнем. Я не убираю рамку. Это место для самого сокровенного. Для того, что никто не должен видеть. Значит, ему место здесь. Среди моих тайн. Рядом кладу вторую копию фотографии. Ту, что приготовила для него. — Спокойной ночи, Аянокоджи-кун, — бормочу еле слышно. Задвигаю ящик. Проворачиваю ключ два раза. Дергаю ручку. Проверяю. Заперто. Никто никогда не узнает. Только я и он. Подхожу к кровати. Бросаю последний взгляд на пиджак. Протягиваю руку, касаюсь кончиками пальцев рукава. — Завтра... Ложусь в постель, натягивая одеяло до самого носа. Темнота обнимает меня. Закрываю глаза. Представляя закат. Его фигуру. Завтра, когда мы снова встретимся... я верну пиджак. Отдам фото. Я не буду заикаться. Я буду смелее. Я обязательно... Обязательно...

------ 21 ------

Сознание возвращается не плавно, как при всплытии с глубины, а рывком — будто кто-то дёрнул за аварийный тормоз. Реальность вторгается грубо, без прелюдий. Грохот. С таким же звуком пытаются пробить несущую стену чей-то пустой черепной коробкой. И судя по последовавшему скулежу — попытка засчитана, стена победила. — Бл-ля-я... Сука... — сдавленный, сипящий звук. Хрип туберкулезника, выплевывающий куски легких на асфальт. — Моя башка... она сейчас лопнет, отвечаю. Зеленые цифры электронных часов на тумбочке выдают 03:33. Ожидаемый сценарий. Биологические часы идиотов, сбитые токсинами. Снаружи разворачивается драма деградации. Шарканье подошв, волочащихся по линолеуму. Копия звуков зомби-апокалипсиса в бюджетной постановке. Шлепок ладони о пластиковую панель. Сползание вниз, сопровождаемое скрипом одежды. — Я сейчас сдохну, — снова скулеж Ямаучи. Тембр голоса жалкий, пропитанный жалостью к самому себе. — Воды... Дайте воды, блять... У меня во рту кошки насрали. — Тише ты, долбаеб! — шипит Ике. Коктейль из паники и сдерживаемого рвотного позыва. — Если нас сейчас спалит комендантша... нам пизда. — Я не могу, Ике... меня щас вывернет. — Только попробуй, блять! — истеричный шепот переходит в ультразвук. — Только попробуй наблевать здесь! Глотай обратно! Глотай, сука! Мы не будем это отмывать! Абсурдность ситуации зашкаливает. Накачаться пойлом, чтобы потом ползать по коридору червями, боясь собственного желудка. Откидываю одеяло. Прохладный воздух касается кожи. Сажусь на край кровати, разминая шею. Сон улетучился, уступив место холодной, кристальной ясности и легкому раздражению. Подхожу к двери. Прикладываю ухо к поверхности. — Стену... держись за стену, дебил, — Ике руководит этим парадом уродов. Шурх. Тело снова теряет контакт с вертикалью и мешком с говном падает на пол. — Нахуя... Нахуя мы смешали пиво с той дрянью? — философский вопрос от Ямаучи, за которым следует громкая, влажная отрыжка. — Я, походу, ослеп, Ике. Я реально нихуя не вижу. — Это потому что сейчас ночь, придурок. Глаза разуй. — Говорил я тебе. Херовая идея была, — бормочет слепец. — Зачем только я согласился на этот спор. — Зато весело было, — оправдывает их никчемность Ике. — Тебе даже удалось пощупать сиськи у той рыженькой из параллельного. — Да ты гонишь. Не было такого. — Я тебе говорю — было. Ты просто отрубился, еще когда вливал в себя две бутылки за раз. Слабак. Кто-то из них хочет встать, но координация нарушена фатально. Спотыкается о собственные ноги. — Ай, блять! Колено! — Тссс! Заткнись! А то точно спалимся! Ямаучи, вероятно ползая по полу в поисках опоры, натыкается взглядом на табличку моей двери. — Погоди... глянь сюда, — слова сочатся пьяным, бессмысленным любопытством младенца, нашедшего розетку. — Это ж комната... ик!.. этого... Как его там... мрачный тип... Аянокоджи, во. — И че? Пошли отсюда. БАМ. Удар чем-то тяжелым о нижнюю часть двери. Скорее всего, он боднул её головой, стараясь приподняться. — Эй! Аянокоджи! — мычание. Пьяный бред. — Выходи... Давай... ик!.. дружить. Ты ж нормальный пацан. Вроде. Не реагирую. Стою неподвижно, чувствуя легкую, поднимающуюся ледяную волну презрения. Желание резко распахнуть дверь и пинком отправить их кувыркаться вниз по лестнице становится почти непреодолимым искушением. — Хули ты долбишься к нему? Спит он, — шипит Ике, оттаскивая товарища за шкирку. — Я умираю, — стонет Ямаучи, теряя интерес к дружбе. — Передай Кушиде, что я любил ее... и ее сиськи. Они были... как две луны. — Ой, мальчики, а что это вы тут делаете? — сладенький, приторный голосок нарушает эту симфонию похмельного распада. За дверью наступает гробовая тишина. Даже дыхание утихло. — Братан... ты сейчас тоже это слышал? — шепот Ике дрожит. — Ты про мою молитву? — уточняет Ямаучи, протрезвев на одну сотую процента. — Какая нахуй молитва. Это Она. Стопроцентов. Любопытно. Еще одна переменная в этом уравнении, решившая проявить себя таким экстравагантным способом. Прикладываю глаз к стеклу дверного глазка. Оптика искажает перспективу, выгибая коридор, суть происходящего передает с пугающей четкостью. Цокот каблучков по линолеуму звучит поступью судьбы. Из тени, словно примадонна в бюджетных декорациях школьной постановки, выплывает Кушида. На ней — короткая шелковая ночнушка пастельно-розового цвета. Ткань струится, облегая фигуру, как вторая кожа. Волосы художественно растрепаны — идеальный баланс небрежности, создающий образ «только что с подушки». Сонный ангелочек, спустившийся с небес, чтобы наказать грешников своим милосердием. Расчетливая сука. Вечно появляется там, где пахнешь проблемами и возможностями. — К-кушида-чан? — Ямаучи трет глаза ладонью, фокусирует плывущий взгляд на видении. Рот приоткрыт, с нижней губы свисает нитка слюны. — Это правда ты?.. Братан, у меня что, белая горячка? Я уже в раю? — Ну какой же ты глупенький, Харуки-кун, — прикладывает наманикюренный указательный палец к губам. Приказ к тишине. — Я услышала твою молитву, — мягкий, обволакивающий тон, способный убаюкать бдительность любого идиота. — И откликнулась на зов. Мне так приятно, что даже в таком... сложном состоянии ты думаешь о моих... лунах. Делает пару шагов к ним. Тапочки с пушком мягко, почти бесшумно шлепают по полу. — Вы не рады меня видеть, мальчики? — Я... Мы... мы просто. — Ике решительно пытается опереться плечом о стену, чтобы принять вертикальное положение. Нога предательски скользит по гладкому полу, и он с глухим стуком заваливается на товарища сверху. — Блять... Немного перебрали... Сама видишь. Только ты это... не говори никому, лады? — О чем ты? — поднимает смартфон. Экран вспыхивает, освещая полумрак коридора. Выкручивает яркость на максимум, превращая гаджет в прожектор для допроса. — Друзья всегда держатся вместе. Вы можете на меня рассчитывать. Поднимает телефон выше. Объектив камеры смотрит на кучу малу из тел. — Давайте я лучше помогу вам, м? Посвечу, чтобы вы безопасно дошли до комнаты, — включает фонарик. Яркий, белый луч слепит Ямаучи, заставляя щуриться и закрываться руками, будто вампира от солнца. — Ну же, Харуки-кун, вставай, — воркует она, делая шаг назад, освобождая место для маневра. Выбирает идеальный ракурс съемки. — Тебе нужно в кроватку. — Кушида-чан! Ты такая... — кряхтит он, поднимаясь на карачки, судорожно хватаясь за дверную ручку. Лицо перекошено пьяной улыбкой блаженного идиота. — ...я всегда знал, что ты... ик!... самая лучшая. Обожаю тебя. — Хи-хи. Какой ты дурачок. Пойдемте скорее. Я провожу вас до поворота. Пятится спиной вперед. Телефон держит двумя руками. Стабильно. Никакого дрожания. Профессиональный оператор, снимающий документальное кино о падении человеческого достоинства. — Братан, твои нашептывания сработали, — Ике, шатаясь, помогает удерживать баланс другу. — Бог есть и у него пятый размер. — Осторожнее, мальчики, там ступенька, — атмосфера заботы и приторной милоты зашкаливает, вызывая рвотный рефлекс посильнее, чем у этих двоих примитивов. Слишком всё идеально поставлено. Слишком отработаны интонации. Где-то на входе должны выдавать попкорн за просмотр таких дешевых фильмов категории Б. — Спокойной ночи, мальчики, — бросает она им вслед сладким шепотом. Дожидается, пока шарканье и пьяное бормотание стихнет за углом. Опускает телефон. Свайпает по сенсору, проверяя отснятый материал. Лицо в свете экрана меняется мгновенно. Исчезает маска ангела. Проступает циничное удовлетворение. Собираюсь отойти от двери, посчитав спектакль оконченным. Рано. Замечаю аномалию. Кушида не уходит. Поворачивает голову, четко на мою дверь. Меня не должно быть видно. Света в комнате нет. Оптика глазка работает в одну сторону. Но что-то подсказывает: она знает. Не видит — чувствует. Проверяет периметр на наличие лишних свидетелей своего маленького триумфа. Проходит секунда. Две. Уголок ее напомаженных блеском губ дергается вверх. Кривая, понимающая ухмылка. Жуткая. Обещающая. Приняв для себя какое-то решение, она резко разворачивается. Подол шелковой ночнушки взметается, открывая вид на мягкую, и в то же время удивительно упругую попку, обтянутую тонкой тканью. Скрывается во тьме лестничного пролета. Отстраняюсь от двери. Достаточно собранной информации. Вопрос: что теперь она будет делать с этими, бесполезными на первый взгляд, записями? Зачем ей подставлять и себя тоже, находясь в коридоре в неположенное время? Как интересно. Эта случайная ночь становится по-своему привлекательной. Хаос рождает возможности. Дзынь. Телефон на тумбочке вибрирует, озаряя комнату коротким, тревожным свечением. Подхожу. Беру в руки. Разблокировка по лицу. Доступно одно новое сообщение. Номер неизвестен. Открываю. Текст лаконичен. Всего один символ, говорящий больше, чем тысяча слов угроз. « ☺️ »

------ 22 ------

Задний двор общежития. Географический аппендикс кампуса. Слепая зона, куда не дотягивается вездесущий электронный глаз камер наблюдения. Архитектурный просчет, намеренно оставленная лазейка для тех, кому есть что скрывать. Наблюдаю из тени, сливаясь с серым бетоном. У мусорных баков — четверо. Двое хищников. Двое травоядных, возомнивших себя альфами. — О-о-о... Глянь-ка, кто к нам пожаловал! — Комия, растягивает губы в улыбке, больше похожей на оскал гиены. Колода карт шуршит, подчиняясь ловкости пальцев. Делает эффектный «водопад», переливая пластик из одной руки в другую. Движения профессиональные. Шулерские. — Это же наши вчерашние герои! — продолжает он, повышая голос. — Титаны алкогольного фронта! Ике и Ямаучи стоят напротив него, переминаясь с ноги на ногу. Выглядят жертвами неудачного аборта. Лица серого, землистого оттенка. Их все еще штормит после ночной попойки. — Ну вы, блин, и звери, — цокает языком, изображая восхищение. — Устроили разнос. Я, честно, в ахуе. Перепить Нишино... Это, знаете ли, достижение. В классе С таких бойцов по пальцам пересчитать. — Ага. — Кондо, подпирает плечом кирпичную кладку, слева от бака. Затягивается сигаретой, выпуская густую струю дыма в лица «гостей». — Нишино до сих пор с унитазом обнимается, — басит он, стряхивая пепел на асфальт. — Бедолага еле до комнаты дополз. Блевал дальше, чем видел. А вы... огурцом, — снимает сигарету с губ, рассматривая тлеющий кончик. — Уважаю. Не то что наши задохлики. Чуть пригубят — и сразу в сопли. С таким здоровьем и настроем... вы тут далеко пойдете. Ирония зашкаливает. Лесть настолько грубая, что её можно резать ножом. Но для этих двоих, чье эго раздуто до размеров дирижабля, а интеллект сжался до горошины, это звучит музыкой. — Хех. Ну, скажете тоже, пацаны. — Ямаучи расплывается в кривой, болезненной улыбке. Поправляет воротник мятой рубашки, придавая себе важный вид. — Мы особо и не старались. Так... чисто разминка была. — А я о чем говорю, — кивает Кондо, подтверждая диагноз. Ике машет рукой, изображая скромность мировой звезды, утомленной папарацци. — Да ладно вам. Обычное дело. Мы и не столько можем выжрать, если повод будет. У меня батя вообще бочками глушит, генетика, хули. — Генетика — это вещь, — поддакивает Комия. Резким движением собирает колоду. Щелчок. Карты выровнены. — Сразу видно — не терпилы. Спрыгивает с перевернутого ящика, мягко приземляясь на асфальт. Подходит к ним почти вплотную. Вербовка переходит в активную фазу. — Слышал, Харуки, ты неплохо так поднялся вчера? — вкрадчивый тон. — Две штуки поимел с лохов на ставках? — Да какой там, — Ямаучи дергает плечом, глаза загораются жадностью. — Это Кен красавчик. Видел небось его игру? — Скромный ты. А я тебе говорю, что дело все во врожденном чутье, — Кёго наклоняется ближе, словно доверяет государственную тайну. — Ты знал, что твой друг выиграет, и поэтому все рассчитал. — Комия дело говорит, парень. Он дока в таких вещах, — Кондо швыряет окурок. Подошва скрипит, растирая тлеющий кончик в серую крошку. — Мы тут с товарищем пообщались, — начинает он, скрестив руки на груди. — И решили предложить вам реальную тему. Вы пацаны ровные. Вам можно доверять. — Ну даже не знаем... — Ике чешет затылок, изображая занятость. — У нас с братишкой все расписано по часам. Дела, сами понимаете. — Правильный подход, — Комия одобрительно хлопает его по плечу. — Время — деньги. Но вы послушайте. Рюен решил организовать... скажем так, зону отдыха. VIP-клуб. Вход только для своих, — подмигивает. — Карты. Ставки. Настоящий азарт. Девочки, выпивка — всё на высшем уровне. Кондо подходит с другой стороны, обнимая за шеи двух неуверенных болванов, сжимая их в "дружеских" тисках. — Че тут думать. Соглашаться надо. Где еще вы найдете место, чтобы расслабиться без этих... школьных правил? — Погоди, Рейо, — Кёго останавливает напарника жестом. — Парни серьезные. Им нужны доказательства. Я предлагаю сыграть. Прямо сейчас. — Сыграть? — Ямаучи напрягается. — Ставка 1000 очков. Чисто символическая. Чтоб азарт был, кровь разогнать. Харуки заинтересованно вытягивает шею. Жадность начинает бороться со страхом потери. — Тысяча? — Ну да. Понимаю, для вас это не деньги. Так, копейки, пыль. Зато прикинь, если поднимешь десятку за пять минут? На ровном месте? — начинает раздавать карты на плоскую поверхность мусорного бака. — Правила банальнейшие. Играли в очко? Блэкджек? — Было дело, — произносит Ике неуверенно. — Отлично. Значит, объяснять не нужно. Ну, кто первый рискнет? Кто из вас фартовый? — Я, — Ямаучи делает шаг вперед. Предсказуемо. Слабоумие и отвага. — Присаживайся! — Кёго широким жестом указывает на свободный ящик из-под пива. — Первая раздача — за счет заведения. Аттракцион невиданной щедрости. Если проиграете — ничего не должны. Если выиграете — забираете банк. — Серьезно? Халява? — Харуки плюхается, суетливо лезет в карман за телефоном. — Слово пацана, — ухмыляется тот. Его пальцы мелькают. Тасовка. Подснятие. Раздача. Две карты ложатся. Одна — рубашкой вверх, другая открыта. Король пик. — Еще? — спрашивает дилер. Ямаучи облизывает пересохшие губы. Смотрит на свою закрытую карту. Приподнимает уголок. — Давай. Комия небрежно кидает карту. Туз. — Вскрываемся? Харуки переворачивает свою. Десятка. — Ебать! — пинает пустую банку, чуть не сваливаясь с ящика от восторга. — Очко! Блэкджек! Туз и Король! Гоните бабки! — Красава! — Кёго картинно хватается за голову, изображая расстройство. — Ну ты даешь! Обобрал меня как липку с первой же раздачи! — достает телефон. Быстрые движения пальцев. — Лови. Честно заработанные. Телефон болвана вибрирует. Взгляд на экран. Глаза расширяются. Баланс пополнен. — А кто сомневался в себе, а? — дилер хлопает его по спине. — У тебя талант, парень! Чуйка! Ну что, еще партейку? Удвоим? — Давай! — Ямаучи уже не колеблется. Дофамин ударил по мозгам, отключив последние предохранители осторожности. Он лихорадочно стучит пальцем по колену. — Сдавай! Происходит раздача. В этот раз Харуки призадумался. Хмурит лоб, изображая мыслительный процесс. Голова работает на полную мощность, игнорируя опасность. — Еще. Комия кидает карту. — Ну что, вскрываемся? — бросает взгляд на дружка. Оба переворачивают карты. — Ес! — кулак идиота взлетает к носу. — Снова моя взяла! У меня девятнадцать! — Ты глянь, Рейо. — Кёго качает головой, собирая карты. — Он мне и шансов не дает. Раздевает на ходу. Классический развод. «Первая доза бесплатно». Внушить сопернику веру в собственное мастерство. Колода, вероятнее всего, крапленая, выученная наизусть. Он контролирует каждую раздачу, подкармливая жертву, чтобы потом сожрать целиком. Кондо сплевывает, глядя на победившего. — Ну так что вы решили? Идете? С таким фартом грех отсиживаться надрачивая в присядку. — Мы согласны, — глаза Ике горят огнем легкой наживы. Он уже подсчитывает несуществующие миллионы, которые выиграет. — Куда приходить? Комия быстро тайпает по сенсору. — Все указано в письме. Пришлю приглашение. Вход строго по списку. И... — замолкает, понижая голос. — Никому ни слова. Это элитная тема. Если узнает кто лишний — лавочку прикроют. — Я могила! — Харуки проводит пальцем по горлу. — Бывайте, магнаты. Два актера сыгравшие свои роли переглядываются. Едва заметный кивок. После чего уходят, оставляя двух идиотов наедине. Покидаю наблюдательный пункт. Призраком отступаю назад. Эффективно. Рюен строит финансовую пирамиду на человеческих пороках. Их репутация падает все ниже. Не сегодня, так завтра очки стремительно улетят в трубу казино. Они начнут занимать, стараясь отыграться. Попадут в долговую яму. Только будет уже поздно. А когда отчаяние достигнет пика. На сцену выйду я. Чтобы купить их души по дешевке. Обратный отсчет запущен.

------ 23 ------

Вода зеленовато‑чёрного оттенка почему‑то отдаёт частично хаотичной воронкой, где кружатся водовороты, затягивая рыбаков на дно. И одни из них, пренебрегая этими аномалиями, находятся рядом с угрозой. Хирата мысленно приклеен к поплавку, витая в своём мирке. Его можно понять по тому, как раздражитель рядом хлопает по голой ляжке, отгоняя комаров. — Йосуке-е, — тянет Кей с долей скуки, переходящей в претензию. — Я уже всю жопу отсидела. Ну сколько можно? Нет тут никакой рыбы. Только грязь кругом. — Рыба толком не успела распробовать прикормку. Еще немного терпения. — Перехватывает жирного, извивающегося дождевого червя. Жало крючка протыкает мягкую, слизистую плоть. — Вот увидишь, — взмах удилищем. Леска со свистом рассекает воздух, падая в муть. — Клюнет. — Мы уже два часа сидим. Поклевки как не было, так и нет, — не слушает. Каприз избалованной сучки, требующей смены локации. Скрещивает руки под сиськами, сжимая их, выталкивая наверх, чтобы казались больше. Аргументы закончились, переходит к демонстрации товара. Дешевая тактика. — Меня всю искусали, — ноет, шлепая теперь по правой ляжке, убивая невидимого вампира. — Хватит, Йосуке. Пошли. Мацушита только что написала. Они идут за баббл-ти. — Я не могу просто взять и уйти, Кей, — подтверждает мои догадки, не отрываясь от созерцания красного поплавка. — Ну конечно! — Пинает носком брендового кроссовка по рюкзаку со снастями. — Тебе важнее эти мерзкие черви! — Вовсе нет, — отвечает он спокойно. — Ты меня вообще слышишь?! Я гнию здесь заживо! — Думает что сможет переубедить, используя инструмент манипуляции классической самки, привыкшей, что мир вращается вокруг ее дырки. Искренне не понимает, почему ее хотелки вдруг отошли на второй план. Поворачивает голову, будто шея у него заржавела. Натягивает улыбку святого мученика, готового терпеть любые пытки ради всеобщего блага: — Кей-чан, не начинай. Мы же договаривались провести время вместе. На природе. — Да какая это природа! — фыркает она, брезгливо стряхивая с плеча сухую ветку кустарника. — Это кошмар! Ты только посмотри. Волосы все слиплись, — показывает масштаб трагедии, ухватившись за уложенных хвост. — Малыш... Давай посидим еще полчасика, м? — А если я подхвачу заразу? — пропускает слова мимо ушей, проводит пальцем по крошечному пятнышку у кромки шорт. — Ты этого хочешь? Чтобы твоя девушка слегла? Хирата вздыхает с тяжестью ломовой лошади. Откладывает удочку на рогатину. — У меня есть чем обработать. Подожди секундочку. — Лезет в рюкзак, шурша нейлоном, доставая спрей. — Не буду я брызгаться этой вонючкой! — Тише вы там. Кажется что-то есть, — констатирует факт Мияке. Спокойно. Без эмоций. Неподвижно сидит в пяти метрах. Кепка надвинута на глаза. Концентрированный Будда с удочкой, игнорирующий этот балаган. — Ты слышишь? Он нам указывает! Акито подсекает коротким, резким движением кисти. Леска натягивается струной, гнет удилище, разрезая водную гладь. Рывком вытягивает серебристую тушку. Карась беспомощно барахтается на крючке, разбрызгивая воду. — Хороший улов. Грамм пятьсот. Для сковородки сгодится. — Перехватывает добычу, ловко вынимая острие из окровавленной губы. — А я что говорил? — Хирата оживляется, указывая пальцем на агонизирующее животное в руках одноклассника. — Рыба есть. Нужно просто подождать. Кей смотрит на трепещущее, скользкое мясо с нескрываемым отвращением. — Фу... как ты только ее держишь. — Передергивает плечом. — С меня достаточно. Йосуке, если ты сейчас не поднимешь свою задницу, можешь потом больше не подходить ко мне. Хирата дергается, словно ошпаренный кипятком. Любимая ставит ультиматум. Откровенный шантаж. — Кей, ну зачем ты так? Мы же одна команда, — начинает он своим фирменным елейным тоном. — Ничего не хочу слышать. Я жду. — Всего одну рыбешку, малыш. А после я куплю тебе все, что ты захочешь. Самый большой, двойной баббл-ти. Торговля началась. Цена вопроса — подкрашенный стакан с шариками. — Ладно, — цокает языком, присаживаясь обратно на раскладной стул. Закидывает ногу на ногу, задирая юбку до предела, открывая вид на полоску трусов. — Но только одну. У тебя двадцать минут. Ничего не поймаешь — пеняй на себя. — Спасибо, Кей-чан, — выдыхает он облегченно, будто разминировал бомбу. Поправляет наживку дрожащими пальцами. Забрасывает снасть. Патология налицо. Играют в игру, правила которой известны только им двоим. Это на первый взгляд. А на деле: уступки ради уступок. Такой союз долго не продержится. Шорох гравия за спиной. Осторожные, неуверенные шаги, нарушающие тишину. Слишком много лишних движений. Сбитый ритм дыхания. — Аянокоджи-кун, — шепот одними губами на грани слышимости. Оборачиваюсь. Айри пробирается на цыпочках под развесистую крону дерева, прячась в тени. Большая грудь, упакованная в тесную блузку, колышется при каждом шаге, живя отдельной жизнью. Запотевшие очки, сползли на переносицу. — Я... я тебя всюду искала, — нервно поправляет оправу. — Что ты здесь делаешь? Я думала... Коротким шагом преодолеваю расстояние, не даю ей закончить мысль. Прикладываю палец к полуоткрытым губам, вдавливая мягкую плоть, прерывая поток бессмысленных слов. Она рефлекторно заливается краской от контакта. Прогресс какой-никакой есть: теперь хоть не дрожит. — Я тоже рад тебя видеть, Сакура, — произношу тихо. Частичная правда. Инструмент должен быть под рукой. — Но сейчас не время для громких слов. Мы же не хотим привлекать внимание? Айри кивает, судорожно сглатывая. Взгляд мечется между мной и парочкой у воды. — Ты что... следишь за ними? — вопрос вылетает неожиданно прямолинейный для такой трусихи. — Охраняю покой, — улыбаюсь одним уголком губ, транслируя абсолютную уверенность. — Кто-то же должен приглядывать за нашими друзьями. — Понимаю. — Опускает голову почти касаясь подбородком ключицы. Прячет взгляд за шторой розовых волос. — На самом деле... я здесь не поэтому. Не из-за них. Ее руки тянутся к открытой сумке на плече. Заминка. Извлекает свёрток — плотный непрозрачный пакет. Внутри пиджак, сложенный с геометрической, практически маниакальной точностью: грань к грани, шов к шву. Словно его только что доставили курьером из элитной химчистки. — Там было пятнышко на рукаве. — Протягивает мне этот трофей. — Я заметила вчера, когда вешала. Я вывела. Погладила. Чтобы ты выглядел опрятно. Беру сверток. Вес ткани привычный, тактильно ощущается иначе: теплее, мягче. Позаботилась о столь несущественной детали. Микропятно, которое я сам проигнорировал, для нее стало целью миссии. А она, оказывается, домохозяйка. Полезное качество. Смотрю на неё сверху вниз. Изображаю разочарование. — Что ты сделала, Сакура? — специально понижаю голос, выпуская дозированную порцию ледяной строгости. — Постирала? Эффект мгновенный. Ее робкая, заискивающая улыбка, если она и была, стирается. Лицо бледнеет, будто я занес руку для удара, а не задал вопрос. — Д-да? — лепечет, делая крошечный шаг назад и упираясь лопатками в кору дерева. — Т-ты... злишься на меня? Я всё испортила? Выдерживаю смакующую паузу не меняя выражения лица. Где-то вдалеке плещется рыба, слышатся шумные выкрики однокашников, проходящих по тропинке. — Глупая. Я не злюсь. — Я в предвкушении. — Я удивлён, — чуть склоняю голову набок, меняя угол обзора. — Приятно удивлён. Двумя шагами перекрываю ей пути к отступлению. Мозг у нее, должно быть, сбоит от перегруза информации. Вектор задан в нужном направлении. — Никто раньше не проявлял ко мне такую, — подбираю подходящее слово, — заботу. Это... мило. — А? — С таким же звуком хрустит жук под подошвой ботинка. Медленно, не разрывая зрительного контакта, подношу пиджак к лицу. Глубокий вдох. Жадно втягиваю воздух ноздрями. — Ммм... — выдыхаю, прикрывая глаза, отдаваясь фальшивому наслаждению. — Какой сладкий запах. Айри замирает, держась за сучок, как за единственную опору, что удерживает ее на ногах. — Мне нравится. Он пахнет... — протягиваю свободную руку. Кончики пальцев едва касаются ладошки, сжатой в кулачок у бедра. — ...тобой. — Я... я не понимаю. — Её ресницы трепещут, губы приоткрываются, готовые принять очередную порцию сладкой лжи. Наклоняюсь к ней, обдавая горячим дыханием чувствительную мочку, но сказать не успеваю. — Йосуке! Смотри! — раздраженный акустический фон нарушает интимную атмосферу. — Да смотри ты! У тебя клюет! Романтическая сцена уходит на второй план, уступая место анализу среды. Поплавок мирно дрейфовавший в тине, резко ныряет. Раз. Другой. Скрывается под воду, увлекая за собой леску. — Точно! — Хирата реагирует с запозданием. Хватает удилище обеими руками. — Акито! Неси подсак! Быстрее! Углепластик сгибается дугой, скрипя от критического напряжения. Леска протяжно звенит. — Тяжелая... — упирается ногами в грунт, скользя подошвами, пытаясь удержать равновесие. Его лицо краснеет от натуги. — Она вообще не сопротивляется... Просто давит на дно. — Может, за корягу зацепился? — хмыкает Акито, отбрасывая шелуху от семечки. Неспешно, сохраняя хладнокровие профессионала, шагает в воду по щиколотку, держа сетку наготове. — Скорее всего покрышку поймал. Тут мусора больше, чем рыбы. — Я уверен... — Хирата пыхтит, с остервенением крутя катушку. Фрикцион трещит, стравливая леску. — ...что это сом. Килограмма на три не меньше. — Не рви, идиот. Перехватись поудобнее, — инструктирует Мияке, вглядываясь в мутную воду. — Порвешь губу — уйдет. — Я стараюсь! — Плохо стараешься. Дай ей воздуха глотнуть. Подними выше! Кей вскакивает с места, забыв про скуку и камаров. Выхватывает телефон, включая камеру. Инстинкт блогера — снимать всё, что может собрать лайки. — Ну же, Йосуке! Вытащи эту тварь! — наводит объектив, выбирая ракурс. — Я хочу селфи на память! Покажи класс! Хирата, рыча от напряжение, шагает назад, выкачивая добычу на поверхность. Из темной глубины прорывается слой ряски. Сначала показывается ком гнилых веток и водорослей, намотанные на что-то бесформенное. А затем из бурого месива всплывает рыжее пятно. Свалявшаяся шерсть истекающая черной жижей. Он подтаскивает груз четко под подсак. — Какого хрена? Мияке наклоняется над сеткой. Его лицо, обычно непроницаемое, искажается гримасой нефильтрованного отвращения. Поднимает подсак. Вода ручьями стекает сквозь ячею, обнажая «трофей». Знакомая тушка кота. Раздута от газов, словно воздушный шар намеревающийся лопнуть. Шерсть местами слезла, обнажая синюшную, мацерированную кожу. Кто-то — или что-то — уже успел полакомиться падалью. Задняя лапа отсутствует, на её месте торчит обглоданная кость с лохмотьями белесого мяса. Бок вырван, открывая вид на пустую брюшную полость, где кишат водяные жуки, доедающие остатки внутренностей. — Мне ведь не мерещится? — неуверенно произносит Хирата, цепенея. Удочка выпадает из его ослабевших пальцев. Кей опускает телефон. На секунду ее лицо застывает непониманием, сменяющееся животным ужасом: — Фу! Меня сейчас вывернет! Уберите! Уберите это немедленно! Пятится, спотыкаясь о складной стул и с размаху шлепается задницей на землю, пачкая брендовые шорты. — Какой-то он... странный, — сплевывает Акито, с морбидным любопытством разглядывая мутанта. — Я не припоминаю ни у одного животного таких глаз. — Аянокоджи-кун, — Айри вцепляется в мой рукав дрожащими пальцами. Прячется за спину. — Там... там кто-то лежит. — Не смотри, — командую тихо, но жестко. Накрываю ладонь своей, блокируя попытку выглянуть. — Не нужно тебе этого видеть. — Давай позовем учителей! — паникует она. — Пока рано. — Почему? Сжимаю ладонь чуть сильнее, до легкой боли, чтобы переключить фокус внимания. — Ты мне доверяешь? — Но ведь... — Доверяешь? — повторяю с нажимом. — Д-да. — Держись возле меня. Если будет опасно, мы уйдем. Хорошо? — Да. Хорошо. Выхожу из засады, увлекая ее за собой, фактически закрывая обзор от зрелища гниющего месива. — Все в порядке? — спрашиваю ровно, подходя к группе. — Мы услышали крики. Нас считывают. Хирата растерянно смотрит на меня. — Аянокоджи-кун? — хватается за макушку, пачкая волосы грязными руками. — Сложно сказать. Мы ловили рыбу. А тут... — указывает дрожащей рукой на сетку. — ...это. Подхожу ближе. Ошибки быть не может. Это тот самый кот что накачала наш многоуважаемый психолог. Только есть один нюанс. Сыворотка должна была его «вылечить». Усилить. А вместо этого превратила в биологические отходы. Неужели она просчиталась? — Какой ужас, — морщусь для вида, изображая отвращение. — Его нужно унести отсюда, пока кто-нибудь другой не увидел. Ученики поднимут панику. — Йосуке, не стой столбом! Сделай что-нибудь!!! — Кей продолжает истерику на траве, не в силах подняться. — Убери эту гадость! — Я... я должен похоронить его, — бормочет Хирата. Контроль утерян. Хаос заполнил его разум. Синдром спасателя дал сбой при столкновении с мертвой плотью. — Нельзя же так бросать. Идеальный момент, чтобы перехватить инициативу. — Хирата, — жестко встряхиваю его за плечо, заставляя посмотреть в глаза. — Очнись. Посмотри на Каруизаву. Ты ей нужен. Она сейчас в истерике. Он моргает, переводя взгляд на рыдающую Кей. — Я обязан... — Ты никому ничем не обязан, кроме своей девушки. Ступай. Помоги ей. Уведи её отсюда. Ей нужно умыться и успокоиться. Несколько секунд изучает мой взгляд. Ищет в нем поддержку. И находит. — Ты прав, — выдыхает. — Спасибо, Аянокоджи. Бросается к ней, помогая подняться: — Кей-чан, тише, я рядом. Идем. Идем отсюда. — Порыбачили, блять, — Акито складывает удочку с мрачным видом. Единственный, кто сохранил остатки самообладания. — Воняет знатно. — Мияке. Он один не справится, — киваю на удаляющуюся парочку. — Ступай с ними. Сакуру тоже заберите. Ей не стоит здесь находиться. — Уверен, что справишься один? — смотрит на меня с подозрением. — Выбирать не приходится. Кто-то должен это сделать. — Ты не пойдешь с нами? — шепчет Айри, цепляясь за пиджак. — Я покараулю. Дождусь, пока придет охрана. Либо сам решу вопрос. Закопаю где-нибудь подальше в лесу, чтобы не пугать народ. Хирата, обернувшись, смотрит с благодарностью. Я только что снял с него груз ответственности за контакт с гнилью. Акито вытряхивает труп из подсака в грязь. — Выглядит оно... заразно. Может, передумаешь? — Я разберусь. Уходите. Мияке пожимает плечами. — Идем, Сакура. Нечего тебе тут смотреть. Айри, поколебавшись, отпускает мою ладонь. — Будь осторожен, Аянокоджи-кун. — В глазах — тревога. — Конечно. Я скоро вернусь. Вся процессия движется прочь по тропинке. Слышны удаляющиеся всхлипы и бубнеж. Жду, пока голоса стихнут за деревьями. Хм. Еще немного и я бы сам разрыдался. Усмехаюсь, глядя на тушку. — Ну привет, приятель. Давно не виделись. Накидываю быстро пиджак на плечи. Разворачиваю плотный пакет. Отличный изолятор. Ирония судьбы: она принесла его, чтобы сохранить чистоту моей одежды, а я использую его для упаковки биологической угрозы. Мияке прав в одном. Руками эту биомассу брать не стоит. Кто знает, какие еще сюрпризы преподнесла химия Акиры. Хватаю труп через пакет за загривок. Шерсть скользит. Рывком выворачиваю пакет наизнанку, упаковывая тело внутрь. Завязываю туго узел, отсекая запах. Прятать нет смысла. Рано или поздно любопытные идиоты отыщут. Сжигать — привлеку внимание дымом. Остается только одно место. — Надеюсь, Старик, ты любишь неожиданные подарки.