Кодо Икусей За Гранью Разума.

Внимание! Эта глава содержит откровенную сексуальную сцену (18+/21R+) с элементами психологического давления, доминирования и подчинения. Чувствительным читателям рекомендуется соблюдать осторожность. ________________ Аянокоджи стоял у окна своей комнаты, машинально перелистывая страницы трактата по военной стратегии. Книга служила скорее реквизитом, чем источником информации в данный момент. Его взгляд был устремлен на вечерний кампус, где последние отблески заката окрашивали небо в тревожные багровые тона. Немногие запоздалые ученики спешили в свои общежития, их силуэты казались маленькими и незначительными на фоне громадных зданий школы. Предстоящий экзамен витал в воздухе, почти осязаемый, как запах озона перед грозой. Чиэ Хошиномия, – мелькнула мысль, вызванная, вероятно, недавними событиями. – На вид легкомысленная, почти карикатурно-эксцентричная женщина. Однако сегодняшний инцидент в торговом центре, ее неожиданная жесткость и профессиональные боевые навыки говорили о совершенно иной, скрытой стороне. Интересно. Если она способна на такое, то и Саэ Чабашира, с ее вечной ледяной маской, тоже может оказаться не той, за кого себя выдает. Две женщины, два классных руководителя, две сложные, многослойные личности. Их потенциальное взаимодействие, их скрытые мотивы… да, за ними определенно стоило бы понаблюдать повнимательнее. Но они слишком осторожны, слишком опытны, чтобы позволить кому-то вроде меня легко проникнуть в их тайны. Пока. Его мысли плавно перетекли к другой, более актуальной и управляемой переменной. Айри Сакура. Ее чувства ко мне растут с каждым днем, это очевидно. Интенсивность ее привязанности, ее почти фанатичная преданность… это предсказуемо, но скорость этой трансформации начинает вызывать некоторые вопросы. Не станет ли эта ее одержимость проблемой в будущем? Как на это будут реагировать другие? Хорикита уже заметила перемены в ней и связала их со мной. Это нежелательное внимание. Айри должна быть моим незаметным, эффективным инструментом, а не источником лишних слухов и осложнений. Ее эмоциональная нестабильность – это и ее сила, и ее слабость. И то, и другое можно использовать. Но контроль… контроль должен оставаться за мной. Абсолютный. Он ожидал ее. Сегодня Айри должна была предоставить свой первый серьезный отчет – результат слежки за Кушидой Кикё. Задание было простым, своего рода тестом на наблюдательность, исполнительность и, что немаловажно, на ее способность действовать незаметно, подавляя свои личные эмоции. От качества этого отчета, от ее поведения, будет зависеть ее дальнейшая роль в его планах. И то, насколько успешно он сможет направить эту ее пробуждающуюся тьму в нужное ему русло, не позволив ей поглотить ни ее, ни, что более важно, его самого. Тихий, почти робкий стук в дверь. Точно в назначенное время. Пунктуальность – хорошее качество. Особенно для инструмента. «Войдите». Дверь медленно открылась, и на пороге появилась Айри. Аянокоджи на мгновение замер, его аналитический ум быстро зафиксировал изменения. Это была не та Айри, которую он видел еще утром. На ней было короткое, темно-вишневое платье из какой-то мягкой, струящейся ткани, которое облегало ее фигуру, подчеркивая неожиданно соблазнительные изгибы. Вырез на груди был достаточно смелым, чтобы привлечь внимание, но не настолько, чтобы выглядеть вульгарно. Тонкий черный пояс подчеркивал ее талию. На ногах – изящные черные туфли на небольшом, но уверенном каблучке, которые делали ее походку более плавной, более… женственной. Волосы, обычно собранные в простой хвост, сейчас были распущены и мягкими волнами обрамляли ее лицо. Легкий, почти незаметный макияж – чуть подведенные глаза, легкий румянец на щеках, блеск на губах – делал ее черты более выразительными, более… взрослыми. Она выглядела взволнованной, но в ее глазах, помимо привычного обожания, читалась какая-то новая, почти хищная уверенность. Новый образ, – отметил Аянокоджи. – Более смелый, более провокационный. Явно рассчитанный на то, чтобы произвести впечатление. На меня. Это… интересно. Она не просто выполняет мои приказы. Она пытается предугадать мои желания. Или то, что она считает моими желаниями. Это делает ее более предсказуемой в одном, но и более опасной в другом. Ее инициатива может быть как полезной, так и… чрезмерной. «К-Киётака-кун… – ее голос был все еще тихим, но в нем уже не было прежней панической робости. – Я… я принесла отчет». Она протянула ему тонкую папку, ее пальцы слегка дрожали. Аянокоджи молча взял папку, его взгляд на мгновение задержался на ее руках – тонких, изящных, с аккуратным маникюром, которого он раньше не замечал. Он открыл папку. Внутри – несколько фотографий, чек из магазина и несколько листков, исписанных ее аккуратным, немного детским почерком. Айри, видя, что он начал изучать ее «трофеи», немного осмелела. «Я… я следила за ней весь день, Киётака-кун, – начала она, ее голос дрожал от волнения и гордости. – Она… она действительно встречалась с теми парнями из класса C. В том грязном переулке. Я… я все сфотографировала. И… и я слышала, о чем они говорили. Она передала им какую-то информацию о нашем классе. О слабостях, о… о планах. А они… они заплатили ей S-очками. И еще… – она запнулась, ее щеки залил румянец, – они… они пытались… ну, приставать к ней. Но она… она им так ответила, Киётака-кун! Так… так жестко! Я… я даже не знала, что она на такое способна». В ее голосе слышалось не только осуждение Кушиды, но и какое-то почти извращенное восхищение ее силой и наглостью. Аянокоджи внимательно слушал, его лицо оставалось непроницаемым. Он просматривал фотографии, читал ее записи. Ее отчет был на удивление подробным и точным. Она не упустила ни одной важной детали. И ее описание поведения Кушиды, ее реакции на угрозы… это было ценно. «А потом… – Айри понизила голос, ее глаза блеснули от страха, – они… они меня чуть не заметили. Тот худой… он что-то увидел. Я… я так испугалась, Киётака-кун… Я думала, все пропало… Но… но я вспомнила твои слова. О том, что нужно быть смелой. И я… я сделала несколько снимков, пока они не ушли. И… и я нашла это». Она указала на чек. «Ты хорошо справилась, Айри», – Аянокоджи отложил папку. Его похвала была сдержанной, но в его голосе прозвучали нотки… одобрения? Этого было достаточно, чтобы Айри просияла. – «Ты была наблюдательна. Смела. И, что самое главное, – он посмотрел ей прямо в глаза, – ты принесла результат. Это… очень ценно». «П-правда, Киётака-кун? – она посмотрела на него с такой надеждой, с таким обожанием, что это было почти… невыносимо. – Я… я очень старалась. Я… я хотела быть тебе полезной». Она действительно старалась, – подумал Аянокоджи. – Ее страх, ее неопытность… все это было очевидно. Но она преодолела это. Ради меня. Ее преданность… она становится почти абсолютной. И это нужно… подкрепить. Физическая близость, контролируемая мной, – наиболее эффективный инструмент для этого на данном этапе. Она должна чувствовать, что ее «особое» положение рядом со мной – это не только обязанности, но и… «награды». «Ты не хочешь чего-нибудь перекусить, Айри? – спросил он, его голос смягчился. – Или, может, чаю? Ты, должно быть, устала после такого… напряженного дня». «Ч-чаю? – она удивленно посмотрела на него. – Д-да… чаю было бы… неплохо». Она явно не ожидала такого предложения. Аянокоджи кивнул и указал на небольшую кухонную зону в углу комнаты. «Проходи. Я сейчас все организую». Он подошел к электрическому чайнику, налил воды, включил его. Айри, немного помедлив, последовала за ним. Она с любопытством разглядывала его скромную кухню. «У тебя здесь… так чисто, Киётака-кун, – она провела пальцем по идеально гладкой поверхности стола. – И… и так… по-мужски. Ничего лишнего. Все… очень в твоем стиле». Она присела на один из двух стульев, стоявших у небольшого столика. Аянокоджи остался стоять, наблюдая за тем, как закипает вода в чайнике. «Тебе нравится здесь, Айри? – спросил он, не поворачивая головы, его голос был ровным, почти безразличным. – В этой школе? В нашем… своеобразном классе?» «Н-не знаю, Киётака-кун… – она немного помолчала, ее пальцы нервно теребили подол своего вишневого платья. – Раньше… раньше мне здесь было очень страшно. Одиноко. Я чувствовала себя… никем. Но… но потом появился ты. И… и все изменилось. Ты показал мне, что… что даже такая, как я, может быть… нужной». Она подняла на него взгляд, и в ее глазах, помимо привычного обожания, мелькнула какая-то новая, почти хищная искорка. «А что касается класса D… – она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то от его собственной, холодной иронии. – Они… они, конечно, сборище некомпетентных идиотов. Судо-кун – просто тупая гора мышц. Ике и Ямаучи – два озабоченных клоуна. А Кушида… – ее голос на мгновение стал жестким, почти шипящим, – она… она опасна. И очень двулична. Но… – она снова посмотрела на него, ее взгляд стал более пристальным, более… понимающим, – но ведь ты… ты ведь видишь их всех насквозь, правда, Киётака-кун? Ты знаешь, как их… использовать. Как заставить их делать то, что тебе нужно. И я… я хочу тебе в этом помочь. Я хочу быть твоими глазами, твоими ушами… твоими руками, если понадобится. Чтобы ты… чтобы мы… смогли достичь твоей цели». Аянокоджи медленно повернулся к ней. Ее слова… они были не просто констатацией. Это было предложение. Предложение стать его… соучастницей. Она не просто начинала понимать его игру. Она хотела в ней участвовать. Активно. И это… это было интересно. Чайник щелкнул, давая знать, что вода вскипела. Аянокоджи молча взял две чашки, положил в каждую по пакетику чая из небольшой коробки, стоявшей на полке, и залил их кипятком. Аромат бергамота едва уловимо наполнил небольшую кухню. Он поставил одну чашку перед Айри, другую оставил себе, прислонившись к столешнице. «Каждый человек – это ресурс, Айри, – сказал он, его голос был тихим, но в нем слышалась сталь. – И каждый ресурс можно использовать с максимальной эффективностью. Если знать, как. Ты, кажется, начинаешь это понимать. Это… похвально». Она медленно поднялась со стула, ее ноги были как ватные, она едва удерживала равновесие. Чашка с недопитым чаем одиноко стояла на столе, нетронутая. Айри подошла к нему, останавливаясь всего в нескольких сантиметрах. Ее взгляд, до этого блуждавший по комнате, теперь был прикован к его лицу, к его губам. В нем не было прежней робости. Вместо нее – какая-то лихорадочная, почти безумная решимость. «Киётака-кун… – прошептала она, ее голос дрожал, но не от страха, а от переполнявших ее эмоций. – Ты… ты ведь… ты ведь знаешь, да? Знаешь, что я… что я чувствую к тебе?» Она сделала глубокий, судорожный вздох, ее пальцы вцепились в ткань его рубашки на груди. «Это… это не просто благодарность… не просто… дружба… Это… это всё. Ты – всё для меня, Киётака-кун». Ее щеки пылали, а в глазах, расширенных, блестящих, горел какой-то почти неземной огонь. «И я… я не хочу, чтобы ты… чтобы ты принадлежал кому-то еще, Киётака-кун! – ее голос стал тверже, в нем появились низкие, почти рычащие нотки, которые совершенно не вязались с ее хрупкой внешностью. – Ни Хориките-сан с ее ледяным сердцем! Ни этой пошлой Кушиде, которая вечно вокруг тебя вьется! Никому! Ты… – она сделала шаг еще ближе, почти прижимаясь к нему всем телом, ее пальцы сильнее сжали его рубашку, – ты только мой. Мой. И я… я не позволю никому… никому отнять тебя у меня! Я… – она на мгновение замолчала, ее взгляд стал еще более напряженным, почти безумным, – я сделаю так, чтобы они… исчезли», — прошептала она, и в ее глазах блеснул лихорадочный, безумный огонь. — «Этой Хориките… можно «случайно» подрезать тормоза на велосипеде. Или подсыпать что-нибудь в ее дурацкий протеиновый коктейль. А Кушида… она так любит свою милую внешность. Что, если однажды утром она проснется, а ее прекрасные волосы будут лежать на подушке рядом с ней? Или на ее ангельском личике появится несколько… очень глубоких царапин? Они ведь так боятся боли, эти куклы. А я… я больше не боюсь. Ради тебя я готова на любую боль. И на любую жестокость». Вот оно, – Аянокоджи сделал мысленную пометку, его лицо оставалось абсолютно непроницаемым, но внутренний аналитический механизм работал с удвоенной скоростью. – Ее трансформация почти завершена. Страх уступил место одержимости. Робость – агрессии, направленной на потенциальных «соперниц». Она не говорит о «полезности». Она говорит о «принадлежности». О «любви», которая в ее искаженном сознании неотделима от полного контроля и устранения любой угрозы. Это… это гораздо интереснее. И гораздо опаснее. Но пока эта ее «любовь» и «преданность» направлены на меня, это можно использовать. Главное – не дать ей почувствовать, что она теряет меня. Или что кто-то другой может занять ее «особенное» место. Он медленно протянул руку и коснулся ее волос, убирая прядь, упавшую ей на лоб. Его прикосновение было легким, почти невесомым, но для Айри оно было как удар тока. Она вздрогнула, ее дыхание перехватило. «Ты очень… откровенна сегодня, Айри, – его голос был тихим, почти нежным, но в этой нежности скрывался холодный расчет. – И я… я ценю твою искренность. И твою… преданность». Он сделал небольшую паузу, его взгляд стал еще более пристальным. «Ты действительно готова на все… ради меня?» Она судорожно кивнула, ее глаза были полны слез и какого-то почти фанатичного обожания. «Д-да… Киётака-кун… Н-на все… Чтобы ты был… только моим…» «Тогда… – он слегка улыбнулся, его улыбка была загадочной, почти пугающей, – тебе стоит немного… освежиться. Привести себя в порядок. Ванная комната… там». Он кивнул в сторону небольшой двери в углу комнаты. Айри на мгновение замерла, ее щеки залил густой румянец. Она поняла. Поняла, что он имеет в виду. И в ее глазах… в ее глазах вспыхнул огонек почти безумной радости. Она ничего не сказала. Просто кивнула еще раз и, стараясь ступать как можно тише, почти на цыпочках, направилась к ванной. Аянокоджи проводил ее взглядом. Он слышал, как она вошла, как тихо прикрылась дверь, как через несколько секунд полилась вода. Он усмехнулся про себя. Да, она была готова. Готова к следующему этапу его… «обучения». Он медленно, почти лениво, начал раздеваться, прислушиваясь к ее тихому, немного сбивающемуся пению, доносившемуся из-за двери ванной. Она пела какую-то простую, незамысловатую мелодию. Мелодию о любви. О счастье. О… нем. Наивная. Какая же она все-таки наивная. Но… такая предсказуемая в своей одержимости. Аянокоджи вошел в ванную тихо, почти неслышно, прикрыв за собой дверь. Теплый, влажный пар окутал его, смешиваясь с легким цветочным ароматом Айри. Она стояла под струями душа, спиной к нему, ее хрупкая фигурка была едва различима сквозь матовое стекло душевой кабинки. Вода стекала по ее волосам, плечам, спине, создавая почти гипнотизирующий эффект. Она все еще что-то тихо напевала, ее голос, немного приглушенный шумом воды, звучал на удивление беззаботно. Она не заметила его появления. Он подошел к кабинке и, не колеблясь, открыл дверцу. Айри вздрогнула от неожиданности, ее пение оборвалось на полуслове. Она резко обернулась, ее глаза расширились от испуга, когда она увидела его, стоящего на пороге кабинки, совершенно нагого. Вода хлестала по ее лицу, смешиваясь со слезами, которые тут же выступили у нее на глазах. «К-Киётака-кун?! – ее голос был полон ужаса и смущения. Она инстинктивно попыталась прикрыться руками, но это было бесполезно. Ее мокрое, обнаженное тело было полностью открыто его взгляду. – Ч-что… что ты здесь делаешь? Я… я не…» «Я решил к тебе присоединиться, Айри, – его голос был спокоен, почти безразличен, но в его глазах горел тот самый холодный, оценивающий огонек. – Ты ведь не против, правда? Мы же… друзья. И у друзей не должно быть секретов друг от друга. Особенно… таких». Он сделал шаг в кабинку, его тело почти коснулось ее. Пространство здесь, в этой стандартной душевой, было катастрофически мало для двоих. Айри отшатнулась, прижимаясь спиной к холодной кафельной стене. Ее сердце бешено колотилось, она едва могла дышать. Его близость, его нагота, его спокойный, почти хищный взгляд… все это парализовало ее волю. «Н-но… Киётака-кун… мы… мы ведь не…» – пролепетала она, ее голос дрожал. «Не что, Айри? – он подошел еще ближе, их тела почти соприкасались. Горячие струи душа обрушились на них обоих. – Не должны? Кто это сказал? Ты? Или твои… старые страхи?» Он протянул руку и убрал мокрую прядь волос с ее лба. Его пальцы «случайно» коснулись ее виска, заставляя ее снова вздрогнуть. «Ты ведь хочешь этого, Айри. Я знаю. Ты хочешь быть со мной. Полностью. Без остатка. Ты ведь сама об этом говорила». «Я… я…» – она не находила слов. Ее разум был в смятении. Страх, стыд, желание… все смешалось в какой-то безумный, пьянящий коктейль. «Ты моя, Айри, – прошептал он ей на ухо, его горячее дыхание коснулось ее мочки, вызывая волну мурашек. – Ты сама этого хотела. Ты сама сделала свой выбор. А теперь… теперь просто доверься мне. И позволь мне… показать тебе, что значит быть… по-настоящему моей». Прежде чем она успела что-либо ответить, его губы нашли ее губы. Поцелуй был не похож на те, что были раньше. Этот был другим. Властным, требовательным, почти грубым. Он не спрашивал разрешения, не ждал ответа. Он просто… брал. Его язык без всякого стеснения вторгся в ее рот, исследуя, подчиняя, не оставляя ей ни малейшего шанса на сопротивление. Айри сначала напряглась, ее тело было как натянутая струна. Но затем… затем она начала таять. Его напор, его уверенность, его… сила… все это ломало ее последние барьеры. Она обмякла в его объятиях, ее руки, до этого безвольно висевшие вдоль тела, медленно поднялись и несмело легли ему на плечи. Она отвечала на его поцелуй – неумело, сбивчиво, но с какой-то отчаянной страстью. Ее сопротивление, если оно и было, – лишь рефлекторная реакция на неожиданность, – Аянокоджи анализировал ее поведение, не прерывая поцелуя. – Страх перед неизвестным, перед новым опытом. Но ее тело… ее тело уже отвечает. Ее дыхание учащается, пульс ускоряется. Она готова. Готова к следующему этапу. Ее прежние установки, ее моральные барьеры… они рушатся. Под моим натиском. Это… предсказуемо. И эффективно. Он оторвался от ее губ, давая ей возможность перевести дух. Айри тяжело дышала, ее грудь высоко вздымалась, мокрые волосы прилипли ко лбу и щекам. Она смотрела на него широко раскрытыми, затуманенными глазами, в которых смешивались страх, смущение и какое-то почти болезненное возбуждение. «Ки-Киётака-кун… – прошептала она, ее голос был едва слышен. – Я… я не…» «Тише, Айри, – он снова приложил палец к ее губам. – Не нужно ничего говорить. Просто… чувствуй». Его руки начали исследовать ее мокрое, скользкое от воды тело. Он провел ладонью по ее плечу, затем ниже, по руке, ощущая ее дрожь. Его рука скользнула ей на талию, притягивая ее ближе к себе, так, что он мог чувствовать каждый изгиб ее тела, прижимающегося к нему. Ее кожа была гладкой, горячей, отзывчивой на его прикосновения. Он снова поцеловал ее, на этот раз более нежно, почти дразняще. Его губы скользили по ее шее, ключицам, оставляя на ее коже влажные, горячие следы. Айри тихо стонала, ее голова откинулась назад, открывая ему больший доступ. Его руки стали смелее. Одна из них легла на ее небольшую, но упругую грудь. Она ахнула, ее тело выгнулось ему навстречу. Ее соски затвердели под его пальцами, даже сквозь струи воды он это чувствовал. Он начал нежно поглаживать ее грудь, очерчивая ее контуры, затем его пальцы нашли ее сосок и начали играть с ним, то сжимая, то оттягивая, то покручивая. «Ааахх… Киётака-кун…» – ее стоны становились все громче, все откровеннее. Она больше не пыталась их сдерживать. Ее бедра непроизвольно двигались ему навстречу, ее тело извивалось в агонии наслаждения. Айри, словно ведомая каким-то древним инстинктом, сама начала проявлять инициативу. Ее руки, до этого лишь несмело лежавшие на его плечах, теперь обвились вокруг его шеи, ее пальцы зарылись в его мокрые волосы. Она отвечала на его поцелуи с какой-то новой, отчаянной смелостью, ее язык неумело, но настойчиво искал его язык. Ее тело прижималось к нему все сильнее, словно она хотела слиться с ним, раствориться в нем. Одна из ее рук, дрожащая, но решительная, скользнула ниже, по его груди, по животу… и коснулась его члена. Он был твердым, напряженным, готовым. Айри тихо ахнула, ее пальцы неуверенно, но настойчиво, начали его исследовать. Она обхватила его ладонью, ее прикосновение было горячим, немного неуклюжим, но полным какого-то почти благоговейного любопытства. Она начала медленно, почти дразняще, двигать рукой вверх-вниз, ее движения были еще несинхронными, но в них чувствовалось отчаянное желание доставить ему удовольствие, желание… быть полезной, быть желанной. Ее инициатива… это новый этап, – Аянокоджи отстраненно анализировал ее действия, его тело реагировало на ее прикосновения, но разум оставался холодным, контролирующим. – Она не просто подчиняется. Она пытается активно участвовать. Пытается… соблазнить? Или это лишь еще одна форма ее преданности, ее готовности служить? Интересно. Ее неумелость почти… очаровательна. В своей примитивности. Но ее старание… оно заслуживает поощрения. Или, по крайней мере, направления. Он мягко перехватил ее руку, останавливая ее движения. Айри испуганно посмотрела на него, ее глаза наполнились тревогой. «Я… я что-то не так делаю, Киётака-кун?» – прошептала она. «Все так, Айри, – его голос был спокоен, почти безразличен, но он слегка сжал ее пальцы. – Ты очень… стараешься. Но позволь… позволь мне показать тебе, как это может быть… еще лучше. Для нас обоих». Он снова поцеловал ее, на этот раз более нежно, почти успокаивающе. А затем его руки начали свою работу. Он снова вернулся к ее груди, лаская ее соски, заставляя ее стонать и изгибаться под ним. Его другая рука скользнула ниже, по ее животу, к ее лону. Он почувствовал, как она напряглась, ее дыхание стало прерывистым. Его пальцы коснулись ее влажной, горячей плоти, и она вскрикнула, ее ноги непроизвольно сжались. «Расслабься, Айри, – прошептал он ей на ухо, его губы коснулись ее мочки. – Просто… доверься мне». Он начал медленно, очень осторожно, ласкать ее клитор. Ее тело откликнулось мгновенно. Она застонала, ее бедра начали двигаться в такт его прикосновениям. Ее руки снова обвились вокруг его шеи, ее ногти впились в его плечи, но это была уже не агрессия, а скорее отчаянная попытка удержаться, не утонуть в этой волне новых, незнакомых ощущений. Ее тело полностью откликается, – Аянокоджи продолжал свой холодный анализ, его пальцы умело исследовали ее, вызывая все новые и новые волны дрожи. – Физиологические реакции предсказуемы. Сопротивление сломлено. Она полностью открыта для дальнейшего воздействия. Ее прежние страхи, ее комплексы… они сейчас отступают перед силой пробуждающейся чувственности. Это… идеальное состояние для закрепления контроля. Он чувствовал, как нарастает ее возбуждение, как учащаются ее стоны, превращаясь в тихие, прерывистые всхлипы. Ее тело извивалось под его прикосновениями, ее бедра инстинктивно искали большей близости. Она была полностью поглощена этими новыми, ошеломляющими ощущениями, ее разум, казалось, отключился, уступив место чистым, первобытным инстинктам. «Киётака-кун… ах… я… я не…» – шептала она, ее слова тонули в стонах. «Все хорошо, Айри, – его голос был тихим, почти гипнотизирующим, его губы снова нашли ее шею, оставляя на ней влажные, горячие следы. – Просто… чувствуй. Не думай ни о чем. Я рядом. Я с тобой». Его слова, такие простые, такие… банальные, действовали на нее, как самое сильное успокоительное. Она перестала пытаться думать, перестала бояться. Она просто… отпустила себя. Позволила ему вести. Позволила ему… владеть ею. Ее тело выгибалось ему навстречу, ее стоны становились все громче, все откровеннее. Она больше не стеснялась своих реакций, не пыталась их сдерживать. Она была полностью в его власти, ее мир сузился до его прикосновений, до его голоса, до его запаха. Аянокоджи чувствовал, как она приближается к пику. Ее дыхание стало прерывистым, почти судорожным, ее тело напряглось, как натянутая струна. Он немного замедлил темп, дразня ее, оттягивая момент разрядки, усиливая ее предвкушение. Ему нравилось это. Нравилось чувствовать ее под своими руками, нравилось видеть, как она теряет контроль, как ее тело полностью подчиняется его воле. Это было… подтверждением его власти. Подтверждением его… превосходства. Аянокоджи остановил свои ласки на ее клиторе, когда почувствовал, что она вот-вот взорвется. Айри издала тихий, почти жалобный стон, ее тело дрожало от нерастраченного возбуждения. Она посмотрела на него сквозь пелену слез и удовольствия, ее взгляд был полон мольбы. «Киётака-кун… пожалуйста…» – прошептала она, ее голос срывался. Он ничего не ответил. Вместо этого он медленно, почти лениво, начал покрывать поцелуями ее тело, спускаясь все ниже. Его губы коснулись ее плеч, затем груди, он снова дразняще прикусил ее набухший сосок, заставляя ее выгнуться и застонать. Его язык оставлял влажные, горячие следы на ее коже, спускаясь по ее животу, к ложбинке между ее бедер. Айри затаила дыхание, ее тело напряглось в ожидании. Она чувствовала его горячее дыхание на своей самой чувствительной плоти, и это было одновременно и мучительно, и невероятно возбуждающе. Ее тело – как идеально настроенный инструмент, – Аянокоджи отстраненно анализировал ее реакцию. – Каждое прикосновение вызывает предсказуемый отклик. Ее страх, ее смущение… они лишь усиливают ее возбуждение. Она полностью в моей власти. И она… она хочет этого. Хочет, чтобы я продолжал. Хочет, чтобы я довел ее до предела. И я… я дам ей то, чего она так отчаянно жаждет. Но… на своих условиях. Его губы коснулись ее клитора. Айри вскрикнула, ее тело выгнулось дугой, пальцы судорожно вцепились в его волосы, когда он начал свою работу. Его язык был умелым, настойчивым, он дразнил, ласкал, вбирал в себя ее набухший бугорок, заставляя ее стонать не переставая. Она чувствовала, как ее собственная смазка смешивается с его слюной, как ее бедра инстинктивно толкаются ему навстречу в отчаянной агонии наслаждения. «Ах… Киётака-кун… да… только ты…» – шептала она, ее слова были почти молитвой, тонущей в стонах. Он был ее миром, ее болью, ее наслаждением; разум отключился, оставив лишь первобытную, отчаянную потребность в нем. Он чувствовал, как нарастает ее возбуждение, как она приближается к пику. Ее стоны становились все громче, все отчаяннее. Она была на грани. И тогда… он остановился. Айри издала разочарованный, почти болезненный стон. Она посмотрела на него, ее глаза были полны недоумения и мольбы. «П-почему… Киётака-кун… почему ты…» «Тише, Айри, – он посмотрел на нее, его взгляд был холодным, контролирующим. – Еще не время. Ты… ты должна научиться терпению. И… ты должна заслужить свою награду». Он снова начал ее ласкать, но на этот раз его движения были более медленными, более дразнящими. Он доводил ее до грани, а затем снова отступал, заставляя ее извиваться, умолять, терять остатки самоконтроля. Он управлял ее оргазмом, он управлял ее телом, он управлял ее… душой. Ее воля сломлена, – Аянокоджи наблюдал за ней с холодным удовлетворением. – Она полностью подчинена. Ее тело – мое. Ее эмоции – мои. Она… она идеальный инструмент. Идеальная… кукла. И я… я буду дергать за ниточки, когда и как захочу. Наконец, когда он почувствовал, что она уже не может больше терпеть, когда ее стоны превратились в почти беззвучные всхлипы, а тело билось в конвульсиях, он позволил ей. Он снова припал к ее лону, его язык стал более настойчивым, более глубоким. Айри закричала. Громко, пронзительно, не стесняясь. Это был крик полного, абсолютного освобождения. Волна оргазма, такая сильная, такая всепоглощающая, накрыла ее с головой, заставляя ее биться в конвульсиях, теряя связь с реальностью. Она чувствовала лишь всепоглощающее, пульсирующее удовольствие и его, Аянокоджи, который дарил ей это наслаждение, который полностью владел ею. Когда судороги наконец стихли, Айри обмякла, тяжело дыша, ее тело было покрыто испариной. Она чувствовала себя совершенно опустошенной, но в то же время – невероятно счастливой. Слезы текли по ее щекам, но это были слезы не горя, а какого-то странного, почти болезненного, катарсиса. Аянокоджи отстранился, его лицо было спокойным, но во взгляде читалось удовлетворение владельца, получившего желаемое. Он медленно, почти собственнически, провел пальцем по ее мокрой щеке, стирая слезы. «Хорошо, Айри, – его шепот был низким, обволакивающим. – Очень хорошо. Я знал, что ты не разочаруешь меня. Ты… действительно была хорошей девочкой. Моей хорошей девочкой». Айри стояла, тяжело опиралась на холодную, мокрую стену душевой кабинки, ее ноги дрожали и подкашивались. Тело все еще сотрясалось от отголосков пережитого оргазма, дыхание было прерывистым, а разум – затуманенным. Она смотрела на Аянокоджи сквозь пелену слез и испарины, ее взгляд был полон истомы, благодарности и какого-то почти рабского обожания. Он стоял перед ней, такой же спокойный и невозмутимый, как всегда, его нагота в тусклом свете ванной комнаты казалась почти нереальной, как у статуи античного бога. Бога, которому она только что принесла себя в жертву. Он отстранился от нее всего на мгновение, давая ей перевести дух, но его глаза не отрывались от ее лица, от ее тела, словно он все еще оценивал, анализировал. Она видела, как его взгляд скользнул по ее мокрой, вздымающейся груди, по ее дрожащим бедрам, и в его глазах мелькнул какой-то новый, почти хищный блеск. «Ты… ты еще не закончила, Айри», – его голос прозвучал тихо, но властно, не оставляя места для возражений. Он сделал шаг к ней, снова вторгаясь в ее личное пространство, его тело почти касалось ее. Она подняла на него удивленный, немного испуганный взгляд. «Н-но… Киётака-кун… я… я думала…» «Ты думала, это все? – он усмехнулся, его усмешка была холодной, почти безжалостной. – О, нет, Айри. Это было лишь… начало. Прелюдия. Ты ведь хотела доказать мне свою преданность, не так ли? Свою… готовность на все?» Она судорожно кивнула, ее губы дрожали. «Д-да… Киётака-кун… Н-на все…» «Тогда… – он взял ее за руку, его пальцы крепко сжали ее запястье, – покажи мне. Покажи, насколько ты… моя». Он развернул ее лицом к себе, его член, все еще твердый и напряженный, уперся ей в живот, заставляя ее снова вздрогнуть. Он прижал ее к стене, так, что она чувствовала холод кафеля своей спиной, а его горячее, сильное тело – спереди. «Обхвати меня ногами, Айри», – приказал он, его голос был низким, почти гортанным. Она посмотрела на него, в ее глазах смешивались страх, смущение и какое-то почти мазохистское возбуждение. Она колебалась лишь мгновение. Затем, повинуясь его воле, она медленно, немного неуклюже, подняла одну ногу, затем другую, обвивая ими его талию. Ее мокрые, скользкие бедра прижались к его. Он приподнял ее, его руки легли ей на ягодицы, крепко сжимая их, заставляя ее прижаться к нему еще плотнее. Она тихо застонала, ее ногти впились в его плечи. Она чувствовала его член, твердый и горячий, у самого входа в ее лоно. Она была мокрой, очень мокрой, готовой принять его. «А теперь, Айри, – прошептал он ей на ухо, его горячее дыхание коснулось ее кожи, – садись. Медленно. Покажи мне, как сильно ты меня… хочешь». Она затаила дыхание, ее сердце бешено колотилось. Она посмотрела ему в глаза, и в его взгляде увидела не только холодный расчет, но и… что-то еще. Что-то темное, властное, почти первобытное. И это… это возбуждало ее еще сильнее. Медленно, очень медленно, она начала опускаться на него. Она чувствовала, как его твердая, горячая плоть касается ее влажного входа, как она растягивается, готовясь принять его. Легкая боль смешивалась с острым, почти невыносимым предвкушением. Ее дыхание стало прерывистым, почти судорожным. Он не торопил ее. Он просто стоял, крепко держа ее на весу, его взгляд был прикован к ее лицу, к ее глазам, в которых отражалась вся гамма ее чувств – страх, смущение, боль, желание, подчинение. Ему нравилось это. Нравилось видеть ее такой – полностью открытой, полностью уязвимой, полностью в его власти. Наконец, она опустилась до конца. Его член вошел в нее полностью, наполняя ее, растягивая. Айри вскрикнула, ее тело напряглось, ногти еще глубже впились в его плечи. Это было больно. Гораздо больнее, чем она ожидала. Но в этой боли было и что-то другое. Что-то… запретное. Что-то… пьянящее. «К-Киётака-кун… – прошептала она, ее голос срывался. – Так… так…» «Так как, Айри? – он усмехнулся, его голос был тихим, почти насмешливым. – Тебе нравится? Нравится чувствовать меня внутри себя? Нравится быть… моей?» Она не ответила. Она просто закрыла глаза, ее ресницы дрожали, а по щекам снова потекли слезы. Но это были уже не слезы страха или смущения. Это были слезы… чего-то другого. Чего-то, чему она не могла дать название. «Двигайся, Айри, – приказал он, его голос стал жестче. – Покажи мне, на что ты способна. Покажи мне, как сильно ты… благодарна». Она открыла глаза. В них больше не было страха. Только какая-то почти безумная, отчаянная решимость. Она глубоко вздохнула и… начала двигаться. Сначала неуверенно, немного неуклюже, ее движения были скованными, неловкими. Но затем… затем она вошла во вкус. Ее бедра начали двигаться все быстрее, все ритмичнее, ее тело изгибалось ему навстречу, ее стоны становились все громче, все откровеннее. Она забыла о боли, о страхе, о стыде. Осталось только это… это всепоглощающее, почти животное желание. Желание доставить ему удовольствие. Желание… быть им использованной. Желание… принадлежать ему. Ее стоны смешивались с шумом воды, с его тяжелым дыханием. Она царапала ему спину, ее ногти оставляли на ней глубокие, кровоточащие следы. Она кусала его плечи, его шею, оставляя на его коже багровые отметины. Она была как дикая кошка, дорвавшаяся до своей добычи. Она была… в экстазе. Аянокоджи наблюдал за ней, его лицо оставалось непроницаемым, но в глубине его глаз горел холодный, расчетливый огонь. Он чувствовал ее страсть, ее отчаяние, ее полное, безоговорочное подчинение. И это… это доставляло ему какое-то извращенное, почти садистское удовольствие. Он видел, как она ломается, как ее личность растворяется в этом безумном, животном желании. И он… он был тем, кто это сделал. Он был ее создателем. Ее богом. Ее… хозяином. Ее тело начало подрагивать все сильнее, движения становились резкими, почти судорожными. Стоны перешли в прерывистые, сдавленные всхлипы. Она была на грани, балансируя на острие невыносимого наслаждения. Аянокоджи почувствовал это. И именно в этот момент, когда она, казалось, вот-вот достигнет пика, он изменил все. Его толчки стали глубже, мощнее, каждый удар отдавался в ней сокрушительным эхом, выбивая остатки воздуха из легких, стирая последние грани ее сознания. Он не давал ей передышки, не позволял ей контролировать свои ощущения, он властно вел ее туда, где боль и удовольствие сплетались в один тугой, неразрывный узел. «Киётака… кун… А-а-ах!» – ее крик, дикий, первобытный, разорвал тишину ванной комнаты, смешиваясь с шумом воды. Тело Айри выгнулось немыслимой дугой, ее ногти скребли по его спине, оставляя кровавые полосы, глаза закатились, скрывая зрачки под веками. Волна оргазма, острая, как лезвие, пронзила ее от макушки до кончиков пальцев, заставляя ее биться в неконтролируемых конвульсиях. Мир для нее исчез, растворился в этом всепоглощающем, почти уничтожающем наслаждении. Она была лишь телом, лишь ощущением, полностью во власти того, кто дарил ей эту агонию и это блаженство. Аянокоджи, чувствуя, как ее внутренности судорожно сжимаются вокруг его члена, как ее тело трепещет под ним, не останавливался. Он продолжал двигаться, вбиваясь в нее снова и снова, словно пытаясь вытравить из нее последние остатки ее прежнего «я», заполнить ее собой. Ему нравилось это. Нравилось это ощущение абсолютной власти, это зрелище ее полного, безоговорочного подчинения. Она была его. И он делал с ней то, что считал нужным. Наконец, чувствуя, что и его собственный контроль вот-вот даст трещину, Аянокоджи сделал последний, особенно глубокий и мощный толчок. Его тело напряглось, и он с глухим, почти животным рыком излился в нее, наполняя ее своим горячим семенем. Ее последний, затихающий стон смешался с его прерывистым дыханием. На несколько мгновений в тесной, наполненной паром душевой кабинке воцарилась почти оглушающая тишина, нарушаемая лишь мерным шумом льющейся воды да их тяжелым, сбивчивым дыханием. Айри обмякла в его руках, ее голова безвольно откинулась на его плечо, глаза были все еще закрыты, а на губах застыла слабая, почти блаженная улыбка. Ее тело мелко дрожало от пережитого потрясения, от той бури ощущений, что пронеслась по нему, оставляя после себя опустошенность и странное, почти болезненное умиротворение. Аянокоджи смотрел на нее, на ее растрепанные, мокрые волосы, на ее заплаканное, но какое-то просветленное лицо, на ее обнаженное, истерзанное, но такое покорное тело. На следы его укусов на ее шее и груди, на ее царапины на его спине, которые уже начинали неприятно саднить. Да, она была его. Полностью. Безраздельно. И это… это было именно то, чего он хотел. Он легко, почти без усилий, подхватил ее на руки. Она была такой легкой, такой хрупкой в его объятиях. Айри издала тихий, почти неслышный стон, ее ресницы дрогнули, но она не открыла глаз, лишь сильнее прижалась к нему, словно ища защиты и тепла. Не говоря ни слова, Аянокоджи вышел из душевой кабинки, его босые ноги почти бесшумно ступали по мокрому кафельному полу ванной комнаты. Он пересек небольшое помещение и толкнул плечом дверь, ведущую в спальню. Комната встретила их тишиной и полумраком. Лишь тусклый свет уличных фонарей, пробивавшийся сквозь неплотно задернутые шторы, немного рассеивал темноту. Аянокоджи подошел к своей кровати – простой, почти спартанской, застеленной серым покрывалом – и осторожно, почти бережно, уложил на нее Айри. Он на мгновение замер, глядя на нее. Ее обнаженное тело, такое беззащитное, такое уязвимое, лежало на его кровати. Ее волосы, все еще влажные, темными прядями рассыпались по подушке. Ее дыхание было ровным, спокойным. Она спала. Или, по крайней мере, делала вид, что спит. Аянокоджи протянул руку и мягко убрал прядь волос с ее щеки. Ее кожа была прохладной, почти ледяной. Он накрыл ее легким одеялом, которое до этого было небрежно сброшено в изножье кровати, тщательно подоткнув его со всех сторон. Жест, который мог бы показаться проявлением заботы. Но для него это было лишь… завершением ритуала. Упаковкой ценного, но хрупкого инструмента. Он уже собирался отойти, когда Айри вдруг открыла глаза. Ее взгляд, затуманенный сном и пережитыми эмоциями, медленно сфокусировался на нем. «К-Киётака-кун…» – прошептала она, ее голос был слаб и немного хрипел. Она протянула к нему руку, ее пальцы коснулись его щеки. «Спасибо… спасибо тебе… за все…» «Спи, Айри, – его голос был ровным, безразличным. – Тебе нужно отдохнуть». «Я… я так тебя люблю, Киётака-кун… – она не убирала руки, ее взгляд был полон какой-то почти болезненной нежности. – Ты… ты только мой… Только мой… И больше ничей… Я… я никому тебя не отдам… Никому…» Ее слова были тихими, почти бессвязными, но в них звучала такая непоколебимая, почти фанатичная уверенность, что Аянокоджи на мгновение почувствовал… что-то похожее на беспокойство? Нет. Скорее, интерес. «Я знаю, Айри, – он накрыл ее руку своей, его пальцы были холодными, сильными. – Я знаю. Но сейчас тебе действительно нужно поспать. Завтра будет… очень насыщенный день. И ты должна быть готова. Готова… быть мне полезной. Помнишь?» Он сделал акцент на последнем слове, его взгляд стал жестче, напоминая ей о ее «долге», о ее «роли». Айри судорожно кивнула, ее глаза наполнились слезами. «Д-да, Киётака-кун… – прошептала она. – Я… я помню… Я… я все для тебя сделаю… Все…» Она снова закрыла глаза, ее дыхание стало более ровным. Через несколько мгновений она уже спала, ее лицо выражало какое-то почти детское, безмятежное спокойствие. Словно все ее страхи, все ее тревоги исчезли, уступив место слепой, безоговорочной вере. Вере в него. Аянокоджи еще несколько секунд смотрел на нее, его лицо оставалось непроницаемым. Затем он медленно убрал свою руку. Ощущая легкую прохладу комнаты на своей еще обнаженной коже, он подошел к окну. Айри Сакура. Ее эмоциональная зависимость и готовность к подчинению достигли желаемого уровня. Проявления ревности и собственничества – ожидаемы, но требуют калибровки. Она становится более предсказуемым и управляемым инструментом. Ее новая «смелость»… это интересно. Возможно, ее удастся использовать для более активных действий, чем просто сбор информации.