Кодо Икусей За Гранью Разума.

POV: Айри Сакура Сознание возвращалось нехотя, тонкой, вязкой струйкой, просачиваясь сквозь ватную пелену сна. Первым был запах. Не мой, привычный, с легкими нотками цветочного шампуня и лосьона для тела. Этот был другим. Острым, свежим, как воздух после грозы, с едва уловимым оттенком сандала и чего-то еще, совершенно неопределимого, но пронзительно мужского. Он въелся в подушку, в тяжелую ткань одеяла, в сам воздух этой незнакомой комнаты. Он принадлежал ему. Киётаке-куну. Я медленно открыла глаза. Потолок. Белый, идеально гладкий, без единой трещинки. Не мой. Мой, в комнате 407, был с небольшим пятном у люстры, похожим на кляксу из теста Роршаха, в которой каждый день можно было увидеть что-то новое: то бабочку, то притаившегося паука. Я резко села, и в тот же миг волна тупой, ноющей боли прокатилась по всему телу, заставив меня тихо застонать. Низ живота, бедра, даже плечи, в которые я, кажется, так отчаянно впивалась вчера ногтями… все болело. И эта боль, как безжалостный щелчок затвора фотоаппарата, запечатлела в памяти вчерашний вечер. Ванная. Его ванная. Оглушающий шум воды. Горячий пар, делающий контуры предметов расплывчатыми, нереальными. Холодный кафель на моей спине. И жар его тела, прижимающего меня к стене. Его руки, сильные, уверенные, исследующие каждый сантиметр моей кожи без тени сомнения или неловкости. Его губы, властные, требовательные, забирающие не только дыхание, но и волю. Его вес. Его запах. Его проникновение… «Что ты наделала?» — пропищал в голове панический, до ужаса знакомый голос старой Айри. Он был полон слез, стыда и самобичевания. — «Что ты наделала, глупая, никчемная дурочка?! Ты позволила ему… ты сделала все, что он хотел! Ты вела себя, как последняя шлюха... как одна из тех девчонок из средней школы, которые смеялись надо мной, которые шептались за моей спиной! Ты стала такой же, как они! Он просто воспользовался тобой!» Холодный, липкий пот выступил у меня на лбу. Сердце заколотилось в груди, как пойманная в силки птица. Я сжала кулаки, ногти до боли впились в ладони. Хотелось сжаться в комок, исчезнуть, раствориться, стать снова невидимой. «Заткнись!» Этот новый голос, который я все чаще слышала в своей голове в последнее время, прозвучал резко, как пощечина. Он был холодным, злым и удивительно сильным. Он принадлежал той Айри, которую создал Киётака-кун. Той, которая больше не боялась. «Ты ничего не понимаешь! — мысленно закричала я на себя прежнюю. — Он не воспользовался мной! Он… он выбрал меня! Из всех. Из Хорикиты, с ее ледяной красотой. Из Кушиды, с ее фальшивой улыбкой. Он выбрал меня! Он показал мне… свою настоящую сторону. Ту, которую не видит никто. Та боль… это было не унижение. Это была… связь. Он сломал меня, чтобы собрать заново. По своему образу. Я… я теперь часть его мира. Я принадлежу ему». Я огляделась. Комната Аянокоджи. Простая, почти спартанская. Идеальный порядок. Ничего лишнего. Серые стены, темная мебель, плотные шторы, сквозь которые пробивался робкий утренний свет. Место рядом со мной на кровати было пустым, простыня — холодной. Он ушел, пока я спала. «Он ушел, — снова заныл голос старой Айри, издевательски, победно. — Бросил тебя. Даже не попрощался. Ты была лишь игрушкой на одну ночь. Удовлетворил свое любопытство и выбросил, как ненужную вещь». «Он не бросил! — яростно возразила я. — Он… он не хотел меня будить. Он позволил мне отдохнуть. Он заботится обо мне. Он тактичен. Он не такой, как все эти… примитивные мальчишки, которые думают только о себе». Я откинула одеяло и посмотрела на себя. На мне была его серая футболка. Она была мне огромной, доходила почти до колен, и пахла им. Этот запах… он был моим спасением, моим якорем в этом бушующем море новых, пугающих чувств. Я поднесла воротник к лицу и глубоко, судорожно вдохнула. Он со мной. Он здесь. Я не одна. Я встала с кровати. Ноги немного дрожали, но я заставила себя идти. Босиком, по прохладному полу, я подошла к его письменному столу. Все было расставлено с математической точностью: закрытый ноутбук, идеальная стопка книг, несколько ручек в простом черном стакане. Никаких фотографий, никаких безделушек, ничего, что говорило бы о его прошлом, о его семье, о его… человечности. Эта комната была похожа на него самого — закрытая, упорядоченная, почти стерильная крепость. И от этого еще более притягательная. Я провела пальцем по корешку верхней книги. «Искусство войны» Сунь-цзы. Ниже — «Государь» Макиавелли. Еще ниже — что-то на немецком, по квантовой физике. Я не понимала ни слова, но чувствовала вес этих знаний, их холодную, безжалостную логику. Это был его мир. Мир, в который он меня впустил. От этой мысли по телу снова пробежала дрожь, но на этот раз это была не дрожь страха, а дрожь благоговения. И тут я это увидела. На углу стола, на маленьком подносе, стояла белая фарфоровая чашка. От нее поднимался тонкий, едва заметный парок. Рядом, на блюдце, лежало одно-единственное печенье в форме сердечка, покрытое розовой глазурью. Он оставил мне завтрак. Эта простая мысль оглушила меня, выбила воздух из легких. Он ушел, да. Но он подумал обо мне. Он позаботился, чтобы я, проснувшись, нашла что-то теплое, что-то сладкое. Он… он проявил заботу. Настоящую, не наигранную. «Это просто чай, идиотка, — прошипел голос страха, но уже не так уверенно. — Просто вежливость. Ничего не значащий жест». «Нет! — закричала я в своей голове, и в этом крике была непоколебимая, почти фанатичная уверенность. — Это не просто жест! Это… это знак! Он думал обо мне! Я была в его мыслях! Он помнит, что я люблю сладкое! Он… он внимателен ко мне!» Слезы снова навернулись на глаза, но на этот раз это были слезы не стыда, а какого-то почти болезненного, всепоглощающего счастья. Я осторожно взяла чашку. Она была еще теплой. Я поднесла ее к губам. Зеленый чай с жасмином. Мой любимый. Откуда он узнал? Неужели он заметил, что я всегда заказываю его в кафетерии? Он такой… внимательный. Он замечает все. Я пила чай маленькими глотками, чувствуя, как тепло разливается по телу, успокаивая дрожь, прогоняя остатки ночных кошмаров. Затем я взяла печенье. Оно было хрустящим, сладким, тающим во рту. Каждый кусочек был как поцелуй, как обещание. Как причастие. Голос старой Айри затих, окончательно задавленный этой неопровержимой уликой его заботы. Я была в безопасности. Я была… любима? Нет, это слово было слишком большим, слишком страшным. Но я была нужна ему. В этом я больше не сомневалась. Окончательно успокоившись, я решила привести себя в порядок. Я тихо прошла в его ванную, место моего вчерашнего… перерождения. Воспоминания нахлынули снова, но теперь они не пугали, а вызывали лишь жаркий румянец на щеках и странное, тянущее чувство внизу живота. Я посмотрела на себя в зеркало. Растрепанные волосы, заплаканные, но блестящие глаза, распухшие от его поцелуев губы… Мой взгляд упал на мои руки, на кончики пальцев. Под ногтями — крошечные, едва заметные частички его кожи. Я вспомнила, как впивалась ногтями в его спину, в его плечи, пытаясь удержаться, не раствориться в этой волне безумия. Я оставила на нем свои следы. Царапины. От этой мысли по телу пробежала дрожь — смесь ужаса и какого-то темного торжества. А потом я почувствовала это снова — глубокую, тянущую боль внутри, там, где он был. Это был не синяк, не ссадина. Это была постоянная, интимная память о том, что он был во мне. Это был его самый главный след, который не увидит никто, но который я буду чувствовать всегда. И тут в моей голове родилась новая, холодная и острая, как осколок льда, мысль. Мысль, от которой даже мне стало страшно. А что, если… что, если он когда-нибудь позволит другой оставить на нем такие же следы? Что, если он предаст меня? Выберет Хорикиту? Или Кушиду? Я смотрела на свое отражение, но видела его. Его спокойное, непроницаемое лицо. И я представила, как мои пальцы — те самые, которые оставили на нем царапины, — сжимаются на его шее. Как мои ногти впиваются в его кожу. Как я… причиняю ему боль. Чтобы он больше никогда не смог посмотреть на другую. Чтобы он понял, что такое настоящее предательство. Я отшатнулась от зеркала, прижав руки ко рту. В глазах потемнело. Откуда это?! Откуда во мне эта чудовищная, черная мысль?! Это не я! Это не может быть мной! Я… я ведь люблю его! Я не могу… я не хочу делать ему больно! Я судорожно вздохнула, пытаясь успокоиться. Это просто… просто страх. Страх потерять его. Единственного человека, который увидел во мне что-то. Да, это просто страх. И я справлюсь с ним. Я не позволю этой тьме поглотить меня. Я буду сильной. Для него. Я умылась холодной водой, почистила зубы его щеткой — от этой мысли по телу снова пробежала волна жара, но теперь уже другого, собственнического, — и попыталась привести в порядок волосы. Моя вчерашняя одежда лежала аккуратно сложенной стопкой на стуле в его комнате. Он позаботился и об этом. Одеваясь, я чувствовала себя совершенно другим человеком. Той Айри, которая боялась поднять глаза на одноклассников, больше не существовало. Она умерла вчера, в его ванной, захлебнувшись в волне незнакомого удовольствия и его воли. Сегодня рождалась новая Айри. Айри Киётаки-куна. Я оглядела его комнату в последний раз. Она казалась мне теперь не просто чужим жилищем, а… святилищем. Местом силы. Моей силы. Я аккуратно сложила его футболку и положила на подушку. «Я вернусь, Киётака-кун, — прошептала я в пустоту, и это была клятва. — Я обязательно вернусь. И я сделаю все, чтобы быть достойной тебя. Чтобы быть твоим самым острым клинком, твоим самым верным щитом. Твоим… всем». Я взяла свой фотоаппарат. Он больше не казался мне просто хобби, способом спрятаться от мира. Теперь это был мой инструмент. Мое оружие. Я вышла из его комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. Коридор общежития был уже полон учеников, спешащих на занятия. Шум, смех, разговоры. Но я их почти не замечала. В моей голове звучала лишь одна мысль, одна цель, один смысл. Он. И я улыбнулась. Улыбкой хищника, который только что попробовал вкус крови. И которому этот вкус понравился. *** Тихий шелест переворачиваемых страниц, едва слышное царапанье ручек по бумаге, приглушенный гул голосов из коридора – обычная утренняя симфония класса 1-D. Однако за этой внешней обыденностью скрывалось напряжение, почти осязаемое, как натянутая струна. Последствия провала с нулевыми очками все еще витали в воздухе, смешиваясь с тревожным ожиданием первого специального экзамена, о котором Чабашира-сенсей должна была объявить с минуты на минуту. Терухико Юкимура, он же «Профессор», сдвинув на кончик носа свои очки в тонкой оправе, сосредоточенно разглядывал шахматную доску. Его лоб был нахмурен, губы плотно сжаты – явный признак глубокой умственной работы. Напротив него, сохраняя внешнее спокойствие, сидел Аянокоджи. Это была не просто игра. Это был скальпель. И Аянокоджи, методично препарировал его разум, ход за ходом. Юкимура. Интеллект академический, высокий. Логика прямолинейная. Эмоциональная стабильность – низкая, особенно при критике его умственных способностей. Он видит в шахматах набор алгоритмов, а не психологическую дуэль. Это его главная уязвимость. «Интересный ход, Юкимура-кун, – произнес я ровным голосом, указывая на его ладью. – Жертва пешки ради вскрытия вертикали. Классический прием. Но ты уверен, что он оправдан в данной ситуации?» Юкимура на мгновение оторвался от доски, его взгляд выражал легкое раздражение. Он не привык, чтобы его ходы ставили под сомнение. «Разумеется, оправдан, Аянокоджи-кун, – начал он своим обычным менторским тоном. – Согласно теории позиционной игры, контроль над открытой линией дает долгосрочное преимущество, которое с лихвой компенсирует потерю незначительной материальной единицы. Это элементарно». Он апеллирует к «теории» и «правилам». Он не видит конкретную ситуацию, он видит шаблон. Предсказуемо. «Теория – это хорошо, – кивнул я. – Но теория не учитывает человеческий фактор. Твоя жертва дает мне темп. И психологическое преимущество. Ты отдал пешку, чтобы получить гипотетическую выгоду в будущем. А что, если я использую этот «подарок» для немедленной контратаки, которая разрушит твою структуру здесь и сейчас? Готов ли ты к хаосу, который не описан в учебниках?» Юкимура нахмурился, снова уставившись на доску. Мои слова заставили его сомневаться. «Нестандартный подход… имеет право на существование, – пробормотал он, – но он статистически менее эффективен. Рациональный игрок всегда выберет ход с наибольшей вероятностью успеха». Он все еще цепляется за «рациональность» и «статистику». Он не понимает, что в реальной борьбе, как и в этой школе, побеждает не тот, кто действует по правилам, а тот, кто навязывает свои. «А что, если твой противник – иррационален? – я сделал свой ход, ставя его коня в неудобное положение. – Что, если он, как, например, Судо-кун, будет действовать напролом, игнорируя любую логику? Твоя «теория» поможет тебе его остановить? Или ты будешь до последнего просчитывать вероятности, пока он не разнесет твою доску?» Мой перевод игры на личности явно вывел его из равновесия. Он покраснел. «При чем здесь Судо-кун?! Мы говорим о шахматах! Это игра чистого интеллекта, здесь нет места примитивным эмоциям!» «В любой игре, где участвуют люди, есть место эмоциям, Юкимура-кун. И страху. И глупости. И предательству. Тот, кто это игнорирует, – проигрывает, какой бы блестящей ни была его теория. – Я посмотрел ему прямо в глаза. – Твой интеллект, Юкимура-кун, – это мощное оружие. Но ты используешь его как молоток, пытаясь забить любой гвоздь. А иногда… нужна отвертка. Или скальпель». Хорикита Сузуне, проходившая мимо их стола к своему месту, на мгновение остановилась, бросив взгляд на шахматную доску, а затем на двух игроков, погруженных в свою интеллектуальную дуэль. Легкая, почти незаметная ироничная усмешка тронула ее губы. «Шахматы. Интересный выбор для времяпрепровождения, когда наш класс находится на грани вылета. Видимо, некоторые предпочитают прятаться в мире логичных правил от хаоса реальности, который они не в силах контролировать». Терухико Юкимура медленно снял очки и протер их платком. Его движения были преувеличенно-спокойными, но в глазах горел холодный огонь. «Реальность, Хорикита-сан, подчиняется тем же законам, что и шахматная партия. Побеждает тот, кто мыслит, а не тот, кто суетится. И тот, кто умеет отличать полезные действия от бессмысленной имитации бурной деятельности. Ваша последняя попытка «взять все под контроль», если мне не изменяет память, закончилась полным фиаско. Возможно, вам бы тоже не помешало сначала потренироваться на доске, прежде чем пытаться двигать живыми людьми». Это было явное приглашение к поединку, брошенное с плохо скрываемым самодовольством. Хорикита на мгновение замерла, ее щеки слегка порозовели. Она явно не ожидала такого прямого вызова. Аянокоджи, продолжая изучать доску, едва заметно усмехнулся. Юкимура, несмотря на свою социальную неловкость, иногда проявлял неожиданную смелость, особенно когда дело касалось его интеллектуального превосходства. «Что ж, Юкимура-кун, – Хорикита выпрямила спину, ее взгляд стал холодным и решительным, – я принимаю твой вызов. Хотя, должна признаться, я не играла в шахматы уже довольно давно. Так что не жди от меня слишком многого». Она села на стул, который только что освободил Аянокоджи, уступив ей место. Игра началась. Юкимура сделал первый ход белыми, его лицо выражало полную сосредоточенность. Хорикита ответила быстро, уверенно. «Неплохое начало, Хорикита-сан, – заметил Юкимура, передвигая своего коня. – Ты, кажется, знакома с основами сицилианской защиты. Похвально. Но боюсь, этого будет недостаточно против… более опытного игрока». Хорикита проигнорировала его колкость, ее взгляд был прикован к доске. Она продумывала каждый ход, стараясь не уступать ему в инициативе. Аянокоджи молча наблюдал за их игрой со стороны, его лицо оставалось, как всегда, непроницаемым. «Слишком предсказуемо, Хорикита, – неожиданно произнес он, когда она сделала очередной ход, выдвинув вперед ферзя. – Ты слишком явно демонстрируешь свои намерения. Юкимура уже видит твою ловушку». Хорикита фыркнула, бросив на него раздраженный взгляд. «И что же, по-твоему, я должна была сделать, о великий стратег Аянокоджи? – в ее голосе слышалось плохо скрываемое раздражение, но и... какая-то почти невольная заинтересованность. – Вместо того чтобы критиковать, может, предложишь конструктивное решение? Или это слишком сложно для того, кто предпочитает оставаться в тени?» Но она все же на мгновение задумалась, ее уверенность немного пошатнулась. Юкимура же, услышав замечание Аянокоджи, лишь самодовольно усмехнулся. Он сделал несколько обманчивых ходов, жертвуя пешками, создавая иллюзию слабости на одном из флангов. Хорикита, полностью погруженная в игру, не заметила подвоха. Она продолжала свою атаку, уверенная, что победа уже близка. Ее фигуры теснили противника, загоняя его короля в угол. Вот-вот должен был последовать решающий удар. Казалось, еще один ход, и Юкимура будет повержен. «Мат в три хода, – уверенно произнесла она, ее глаза блестели от предвкушения победы. – Ты проиграл, Юкимура». Но Юкимура лишь улыбнулся. «Не торопись, Хорикита-сан, – он сделал свой, казалось бы, незначительный ход, передвинув слона. – Иногда самый очевидный путь – не самый верный». И тут Хорикита увидела. Увидела ту скрытую угрозу, которую она проглядела, ослепленная своей уверенностью. Увидела ту ловушку, которую так искусно расставил Юкимумура. Ее король оказался под ударом. Шах. И… мат. Неотвратимый, безжалостный. Она несколько секунд молча смотрела на доску, не веря своим глазам. Затем она медленно подняла взгляд на Юкимуру, который сидел с выражением триумфа на лице. И, наконец, она посмотрела на Аянокоджи. Тот лишь пожал плечами, словно говоря: «Я же предупреждал». «Ты играла очень неплохо, Хорикита-сан, – сказал Юкимура, его голос снова обрел свою обычную снисходительность. – Твоя тактика была агрессивной, ты хорошо использовала свои сильные фигуры. Но… тебе не хватает стратегического мышления. Ты слишком увлекаешься атакой, забывая о защите. И ты… слишком предсказуема». Он встал из-за стола. «Спасибо за игру. Это было… поучительно. Для тебя, разумеется». И, не говоря больше ни слова, он вернулся за свою парту, оставив Хорикиту наедине с ее поражением и смешанными чувствами. Хорикита медленно перевела взгляд с шахматной доски, где ее король стоял в безнадежном окружении, на Аянокоджи. Ее лицо было бледным, а в глазах, обычно холодных и непроницаемых, сейчас читалась целая гамма эмоций: досада, удивление, и, возможно, даже толика обиды. Она несколько секунд молчала, подбирая слова. «Ты… ты знал, да? – наконец спросила она, ее голос был тихим, но в нем слышалось напряжение. – Ты знал, что он выиграет? Что я попадусь в эту ловушку?» Аянокоджи встретил ее взгляд своим обычным, спокойным, ничего не выражающим взглядом. «Возможно, знал, Хорикита-сан. А возможно, и нет, – он пожал плечами. – Какая, в сущности, разница? Ты провела неплохую партию. Агрессивную, решительную. Но Юкимура оказался более… терпеливым. И более хитрым. Он использовал твою же самоуверенность против тебя». Он сделал небольшую паузу, его взгляд стал чуть более внимательным. «Ты знаешь, Хорикита, твоя холодность, твоя решительность – это, безусловно, сильные качества. Они помогают тебе сохранять ясность ума в критических ситуациях. Но иногда… иногда они играют против тебя. Ты слишком полагаешься на логику, на расчет, забывая о том, что люди – не машины. Они не всегда действуют рационально. Они подвержены эмоциям, слабостям. И тот, кто умеет это использовать, тот и получает преимущество». Хорикита слушала его, ее пальцы добела сжали край стола. Раздражение на ее лице сменилось холодной, сосредоточенной яростью. «Значит, по-твоему, я – плохой тактик, а мой интеллект – молоток? – ее голос был тихим, но звенел от напряжения. – Какое удобное заключение, Аянокоджи. Особенно для того, кто сам не сделал ничего. Ты сидишь в тени, критикуешь чужие действия и раздаешь свои туманные, полные высокомерия советы. Ты похож на критика в театре, который никогда в жизни не выходил на сцену. Легко рассуждать о «скальпелях», когда твои руки чисты. Может, хватит прятаться? Может, покажешь нам всем, как надо, о «великий стратег»?» Она перешла в контратаку. Ожидаемо. Обвиняет меня в бездействии, пытается вызвать на открытый конфликт. Классическая тактика загнанного в угол, но гордого зверя. Она не принимает критику, она ее отражает. «Зачем, Хорикита-сан? Чтобы удовлетворить твое любопытство? Или чтобы ты смогла переложить ответственность за провал на меня? Мое бездействие – это тоже стратегия. Иногда самый сильный ход – это не делать хода вообще. Позволить противнику совершить ошибку. Или позволить своим «союзникам» дойти до той точки, когда они, наконец, будут готовы слушать». Его спокойный, почти лекционный тон, очевидно, вывел ее из себя еще больше. «Союзникам?! Ты называешь нас своими союзниками?! Да ты смотришь на нас, как на фигуры на доске! Как на инструменты! Признай это, Аянокоджи! Для тебя мы все – лишь средства для достижения твоих, никому не известных целей!» «А разве это плохо, если инструмент используется по назначению и приносит результат? – я слегка склонил голову набок. – Разве не этого ты хочешь? Результата? Класса А? Или для тебя важнее процесс, наполненный «дружбой» и «взаимопониманием», который неизбежно приведет нас к провалу?» Она замолчала, тяжело дыша. Мои слова попали в цель. Она и сама понимала, что ее идеалистические методы не работают. Она была в тупике. Ее гордость не позволяла ей признать поражение, но и логика подсказывала, что я прав. «Я… я не понимаю тебя, – наконец произнесла она, ее голос стал тише, в нем появилась усталость и растерянность. – Совершенно не понимаю. Твои мотивы, твои цели… Твоя отстраненность… это все… нелогично. Чтобы понять твои методы, мне нужно понять тебя. Но ты – как черная дыра. Ничего не отражаешь, только поглощаешь». Она села на стул напротив меня, ее плечи поникли. Ледяная броня дала трещину. «Чего ты скрываешь, Аянокоджи? Что за тайны прячутся за твоей маской безразличия? Может, ты чего-то боишься? Расскажи мне. Не как «инструменту». А как… человеку. Может, тогда я смогу… чуточку лучше тебя понять». Вот оно. Переход. Она поняла, что не может победить меня в логическом споре, и пытается зайти с другой стороны – через апелляцию к «человечности». Она предлагает перемирие, чтобы собрать больше данных. Интересный ход. Аянокоджи несколько секунд молча смотрел на нее. Ее прямой вопрос, ее неожиданная смена тактики… это было… интересно. «Страх, Хорикита, – мой голос был спокоен, почти безразличен, – это естественное чувство для человека. В нем нет ничего постыдного. Что же касается моих страхов… Боюсь, я их уже и не помню. Даже если они когда-то и были». Хорикита удивленно посмотрела на него. «Как это… не помнишь? Почему?» Она сделала едва заметное движение, ее пальцы почти коснулись его руки, лежавшей на столе, но в последний момент она остановилась. «Мое прошлое, Хорикита, – это… весьма запутанная история. Полная тайн и недомолвок». «Так, может быть, ты поделишься со мной хотя бы одной из них? – в ее голосе прозвучала неожиданная мягкость, почти мольба. – Я не прошу всего. Лишь… крупицу. Чтобы понять…» Аянокоджи на мгновение задумался. Ее настойчивость, ее искреннее, как ему показалось, желание понять его… это было… необычно. Он посмотрел ей прямо в глаза. «Хори», – это слово вырвалось у него почти непроизвольно, слишком короткое, слишком… интимное. Глупец. Второй раз за последнее время ты позволяешь эмоциям просочиться наружу. Это недопустимо. Но почему? Почему именно с ней? Это слово… «Хори»… оно показалось таким… естественным. Словно я произносил его уже сотни раз. Откуда это чувство? Очередной сбой в программе? Или эхо чего-то, что было стерто? «…придет день, и ты сама все поймешь». Хорикита застыла. Она не моргала. Ее лицо, до этого выражавшее любопытство и настойчивость, стало совершенно пустым. Она медленно, почти как в замедленной съемке, моргнула. «Что… – ее голос был едва слышен, – что ты сейчас сказал? Как… как ты меня назвал?» Ее вопрос был не про "все поймешь". Внимание Хорикиты зацепило одно-единственное, короткое слово. Она смотрела на меня так, словно я только что произнес какое-то древнее заклинание, которое одновременно и напугало, и заинтриговало. Аянокоджи, осознав свою оплошность, тут же вернул лицу непроницаемое выражение. «Разговор окончен, Хорикита-сан», – его голос снова стал холодным, отстраненным. Хорикита смотрела на него, ее удивление сменилось разочарованием, а затем – привычным раздражением. Она сжала кулаки, ее губы скривились в презрительной усмешке. «Как всегда, Аянокоджи. Как всегда, ты уходишь от ответа, прячешься за своей маской. Что ж, твое право». Она резко встала, бросила на него еще один холодный, полный нечитаемых эмоций взгляд, и, не говоря больше ни слова, направилась к своей парте. Сев за нее, она еще раз окинула его взглядом, но, увидев его полное безразличие, с силой открыла учебник и уставилась в него. Кей Каруизава, сидевшая неподалеку и с интересом наблюдавшая за этой сценой, поймала взгляд Хираты Йосуке. Он смотрел на нее с выражением беспокойства и какой-то виноватой нежности. Заметив, что она на него смотрит, Хирата тут же подошел к ее парте, его лицо сияло привычной, но немного натянутой дружелюбной улыбкой. «Кей, привет! Я хотел извиниться за…» «Извиниться? – она медленно повернулась к нему, на ее губах играла холодная, ядовитая усмешка. – За что именно, Хирата-кун? За то, что променял меня на кучку неудачников, которых ты называешь «своим классом»? Или за то, что твоя роль «хорошего парня для всех» оказалась для тебя важнее, чем роль моего парня?» «Кей, это не так! – он нахмурился, его улыбка исчезла. – Ты же знаешь, я…» «Я ничего не знаю, Хирата, – отрезала она. – Кроме одного. Мне не нужен парень, для которого я – лишь один из пунктов в списке его «обязанностей». Где-то между «помочь Судо с уроками» и «утешить очередную плаксу». Мне нужен защитник. Настоящий. Тот, для кого я буду на первом месте. А ты… ты на эту роль не годишься». Она посмотрела ему прямо в глаза, и в ее взгляде он увидел нечто, что заставило его похолодеть. Это было не просто разочарование. Это была оценка. Холодная, безжалостная оценка, по результатам которой он был признан… непригодным. «Так что, можешь продолжать спасать свой класс, Хирата. А я… я поищу себе кого-то, кто сможет спасти меня». С этими словами она поднялась и, не удостоив его больше взглядом, вышла из класса, оставив его наедине с ее жестокими, но справедливыми словами. Хирата несколько секунд смотрел ей вслед, его лицо выражало бессильную ярость и отчаяние. Затем он тяжело вздохнул и, опустив голову, вернулся на свое место. Аянокоджи отстраненно наблюдал за этой сценой. Интересно. Конфликт перешел в новую фазу. Она больше не кричит и не плачет. Она выносит приговор. Холодный, окончательный. Она прямо сказала ему, что ищет «защитника». Это не просто ссора. Это объявление о поиске нового «хозяина». Она отчаянно ищет сильную руку, за которую можно ухватиться. И она только что публично заявила о том, что место вакантно. Почва не просто подготовлена. Она удобрена и ждет, когда в нее бросят семя. Мое семя. Тем временем Кушида Кикё, стоявшая у окна, мило щебетала со своими подругами, Мацушитой и Сато. Их разговор коснулся только что произошедшей сцены между Каруизавой и Хиратой. «Бедная Кей-чан, – сочувственно вздохнула Сато. – Хирата-кун совсем ее не ценит. Она так страдает». «Ага, – поддакнула Мацушита. – А ведь она так старается быть для него идеальной...» Кушида слушала их, кивая с выражением самого искреннего сочувствия на своем ангельском личике. «Да, девочки, это так грустно. Любовь иногда бывает такой жестокой». И в этот момент, когда ее подруги отвлеклись, обсуждая какую-то деталь наряда Каруизавы, Кушида сделала едва заметное движение. Она отошла на полшага в сторону, к тени от оконной рамы, и, прикрыв телефон ладонью от подруг, быстро достала его. Ее пальцы не просто набирали сообщение. Они летали над экраном, открывая галерею. На долю секунды я успел заметить на экране размытое изображение – какая-то парочка в укромном месте. Затем она быстро что-то набрала и отправила. Закончив, она убрала телефон, и прежде чем повернуться к подругам, ее лицо на мгновение изменилось. Идеальная улыбка исчезла, уступив место холодной, хищной ухмылке чистого удовлетворения. Это было лицо шантажиста, который только что отправил своей жертве ультиматум. А потом маска вернулась на место. «Она не просто играет, – понял я. – Она – коллекционер. Коллекционер чужих секретов. И сейчас она, вероятно, использовала ссору Каруизавы как повод, чтобы напомнить о себе кому-то еще, у кого есть свои «скелеты в шкафу». Она не просто собирает информацию. Она активно ее использует. Ее телефон – это не просто инструмент. Это арсенал. И она только что сделала предупредительный выстрел». В этот момент к столу Аянокоджи, не спрашивая разрешения и словно имея на это полное право, подошла Айри Сакура. Не говоря ни слова, она наклонилась и демонстративно поцеловала Аянокоджи в щеку, ее взгляд при этом был устремлен прямо на Хорикиту. «Надеюсь, мы вам не мешаем?» – ледяным тоном произнесла Хорикита, прерывая их молчаливую сцену. Ее голос был спокоен, но в нем звенела сталь. Айри выпрямилась, на ее лице играла милая, невинная улыбка, которая, однако, не сочеталась с вызовом в ее глазах. «Вовсе нет, Хорикита-сан. Я просто… поздоровалась со своим другом. Разве это запрещено правилами?» Столкновение. Прямое. Айри не просто метит территорию, она вступает в открытую конфронтацию. Прогресс налицо. Она больше не боится Хорикиту. Мое влияние или ее ревность? Вероятно, и то, и другое. Хорикита, в свою очередь, не может проигнорировать такой явный вызов. Это представление становится все более интересным. «Дружба не предполагает нарушения личного пространства и неуместных демонстраций на публике, Сакура-сан, – отрезала Хорикита. – Некоторым из нас стоило бы помнить о приличиях». «О, я как раз о них помню, – Айри не отступила. – Именно поэтому я не лезу в чужие разговоры со своими непрошеными советами». Аянокоджи решил, что пора вмешаться, пока эта перепалка не зашла слишком далеко. «Айри, – его голос прозвучал спокойно, но твердо. – Ты хотела мне что-то сказать. О Кушиде». Он намеренно перевел тему, давая понять обеим, что их "война" его не интересует, и что у них есть более важные дела. Айри, услышав это, тут же сменила тон, ее лицо снова приняло деловое и немного взволнованное выражение. Она села рядом. Хорикита же, бросив на них обоих последний испепеляющий взгляд, демонстративно уткнулась в свою книгу. «Киётака-кун, – начала Айри шепотом, ее глаза горели от волнения, – я видела. Кушида. Она улыбалась всем, а потом, когда думала, что ее никто не видит, достала телефон. Ее улыбка исчезла. Это было… как маска, которую сняли. На ее лице было… торжество». «Торжество, – я медленно повторил ее слово. – Хороший выбор. Но что именно ты увидела? Опиши мне детали. Не свои чувства, а факты». Айри на мгновение задумалась, вспоминая. «Ее губы… они скривились в такой… хищной усмешке. А глаза… они стали холодными. Как у… как у змеи, которая вот-вот набросится на добычу. Это длилось всего секунду. А потом она снова стала «милой» Кушидой». «Отлично, – я кивнул, мой голос был спокоен, почти как у учителя, объясняющего урок. – Ты учишься видеть, а не просто смотреть. Это два разных навыка. Большинство людей видят только маску. Твоя задача, Айри, – научиться видеть трещины в ней. И понимать, что за ними скрывается. Ненависть? Страх? Жадность? У каждой эмоции есть свой… рисунок. Твоя неприязнь к ней…» «Я ее ненавижу!» – вырвалось у нее с неожиданной яростью. «Я знаю, – мой голос оставался спокойным. – И это хорошо. Используй свою ненависть. Она делает твой взгляд острее. Она поможет тебе заметить то, что упустят другие. Преврати свою слабость – эмоции – в свое оружие. Поняла?» Айри судорожно кивнула. Ее хватка на моей руке ослабла, но в этом не было слабости. Наоборот. Она выпрямилась, и в ее взгляде, устремленном на меня, больше не было мольбы. Там было благоговение ученицы перед мастером. Идеально. Она больше не боится задания. Она гордится им. Гордится тем, что я "учу" ее. Она готова стать моим отражением. Моим оружием, заточенным на ее собственной ненависти. Очень… эффективно. В другом конце класса, игнорируя интеллектуальные баталии и панические перешептывания, Кен Судо создавал свой собственный центр силы. Он не суетился. Он методично, с глухим, тяжелым дыханием, отжимался от пола. Каждый его мускул – широчайшие мышцы спины, трицепсы, грудь – перекатывался под тонкой тканью спортивной формы, как у хищника, готовящегося к прыжку. Это была не просто тренировка. Это была демонстрация. Демонстрация грубой, первобытной мощи в мире, где правила и логика, казалось, перестали работать. Закончив сет, он резко вскочил на ноги, ни капли не запыхавшись. Его взгляд, тяжелый и хищный, обвел класс. Он не искал одобрения. Он констатировал свое присутствие. Некоторые девушки, до этого с тревогой обсуждавшие будущее, невольно замолчали, провожая его взглядами. Во взглядах этих читалась сложная смесь: легкое отвращение к его грубости, страх перед его агрессией, но вместе с тем –невольное, почти животное признание силы. В этом хаосе, в этой неопределенности, его физическое превосходство внезапно стало… ценным активом. Потенциальным щитом. Рокуске Коенджи, который с ленивой грацией полировал ноготь на мизинце, даже не повернул головы. Он лишь издал тихий, мелодичный смешок. «Ах, как предсказуемо, – его голос был бархатным, но полным яда. – Когда разум пасует, тело вступает в свои права. Вечный танец приматов. Они демонстрируют клыки и мышцы, пытаясь доказать свое право на лучшую самку и кусок мяса. Очаровательно в своей примитивности. И совершенно бесполезно, когда игра ведется на другом уровне». Ике и Ямаучи, сидевшие неподалеку, его слов, казалось, даже не услышали. Они с откровенным, почти раболепным восхищением смотрели на Судо. «Вот это мощь, братан! – выдохнул Ике, его глаза блестели. – С таким, как Судо, нам вообще ничего не страшно! Пусть только сунутся эти ублюдки из других классов!» «Ага, – поддакнул Ямаучи, его голос был полон пошлого энтузиазма. – Девчонки, небось, уже все трусики намочили. Сила – она, знаешь ли, похлеще любых афродизиаков действует. Особенно на таких, как… – он многозначительно кивнул в сторону одной из симпатичных одноклассниц, – которые любят, когда их берут грубо и без лишних соплей». Судо, услышав их одобрительный шепот, самодовольно ухмыльнулся. Он поймал на себе заинтересованный взгляд той самой одноклассницы, на которую кивал Ямаучи. Она быстро отвела глаза, но ее щеки слегка порозовели. Судо расправил плечи и, одарив ее своей самой наглой, хищной улыбкой, медленно, с вызовом, подмигнул ей. Это был безмолвный, но абсолютно понятный сигнал. Внезапно дверь класса резко распахнулась, и на пороге появилась Чабашира Саэ. Шум мгновенно стих, все разговоры оборвались на полуслове. Даже Коенджи удостоил ее своим вниманием, лениво приподняв бровь. Чабашира-сенсей обвела класс своим обычным холодным, оценивающим взглядом, от которого у многих пробежали мурашки по коже. «Попрошу всех сесть на свои места», – ее голос прозвучал ровно, но в нем не было и тени тепла или дружелюбия. По классу пробежал шелест – ученики торопливо занимали свои места, стараясь не шуметь, не привлекать к себе ее внимания. Когда все, наконец, уселись, Чабашира-сенсей медленно прошла к учительскому столу, положила на него какую-то папку и снова обвела класс своим пронзительным взглядом. «Итак, класс, – начала она, и в помещении воцарилась мертвая тишина, – сегодня я ознакомлю вас с условиями первого специального экзамена». По классу пронесся едва слышный вздох – смесь страха и любопытства. «Цель экзамена, – продолжила Чабашира-сенсей, ее голос был сухим, деловым, – набрать как можно больше классных очков. Очки будут начисляться за выполнение определенных заданий, обнаружение ключевых точек на местности и, что немаловажно, за экономию выделенных вам ресурсов». Снова волна шепота, вопросов, недоуменных взглядов. «Каких заданий, сенсей?», «Что за ключевые точки?», «А какие ресурсы нам выделят?» – посыпалось со всех сторон. Чабашира-сенсей подняла руку, призывая всех к тишине. «Всему свое время. Я еще не закончила. Итак, – она сделала небольшую паузу, наслаждаясь произведенным эффектом, – ученики каждого класса будут разделены на несколько групп, примерно по пятнадцать человек в каждой. Распределение будет произведено администрацией школы на основе анализа ваших индивидуальных способностей, академической успеваемости и, – она сделала еще одну многозначительную паузу, ее взгляд на мгновение задержался на Аянокоджи, затем на Хориките, – потенциальных взаимодействий внутри группы». Аянокоджи и Хорикита переглянулись. Их мысли совпали: это открывало широкие возможности для манипуляций со стороны школы. Распределение по группам, основанное на каких-то «потенциальных взаимодействиях», могло быть как случайным, так и тщательно спланированным, с целью создать максимальное напряжение, спровоцировать конфликты или, наоборот, объединить определенных учеников для достижения каких-то скрытых целей. Хирата поднял руку. «Простите, сенсей, а по какому принципу будет производиться это распределение? И сможем ли мы как-то на него повлиять?» Чабашира-сенсей лишь холодно улыбнулась. «Принципы распределения, Хирата-кун, являются прерогативой администрации. И нет, повлиять на него вы не сможете. Вам не придется ждать до завтра. Школа не любит откладывать самое интересное на потом. Состав ваших групп будет объявлен сегодня, так что советую не расслабляться». Рокуске Коенджи лениво потянулся. «Ах, какая интрига! – он театрально вздохнул. – Нас будут делить, как скот на ярмарке! Очаровательно! Надеюсь, меня хотя бы не запихнут в одну группу с этими… – он обвел презрительным взглядом Судо и Ике, – интеллектуальными титанами. Это было бы слишком… утомительно для моей утонченной натуры». Терухико Юкимура поправил очки. «С точки зрения теории вероятностей и комбинаторики, случайное распределение пятнадцати человек по группам…» «Юкимура, помолчи», – прервала его Чабашира-сенсей, ее голос стал еще более ледяным. Он тут же замолчал, слегка покраснев. – «Я продолжаю». Она снова обвела класс своим тяжелым взглядом. «В каждой группе будет тайно назначен один… предатель. Или, как мы его будем называть, – Волк». По классу снова пронесся шепот, на этот раз более громкий, более встревоженный. Волк? Предатель? Что это значит? «Задача остальных членов группы, – Чабашира-сенсей проигнорировала их реакцию, – выявить этого Волка до окончания экзамена. Если Волк успешно скрывается и не будет разоблачен, его класс получит огромный бонус в виде классных очков. А группа, которая не сумела его выявить, получит существенный штраф. И, разумеется, если группа разоблачает Волка, то она получает бонус, а класс Волка – штраф». На несколько секунд в классе повисла гробовая тишина. Затем она взорвалась градом вопросов, возмущенных выкриков, испуганных восклицаний. «Это… это же нечестно!», «Как мы сможем доверять друг другу?!», «А если Волк – это кто-то из наших друзей?!» Чабашира-сенсей с явным удовольствием наблюдала за этой паникой. Ее губы скривились в циничной усмешке. «Жизнь вообще несправедливая штука, господа ученики, – заметила она, когда шум немного утих. – Привыкайте. Что же касается доверия… это ваше личное дело. Доверять или не доверять – решать вам. Но помните: от вашего выбора будет зависеть очень многое». Она снова сделала паузу, давая им переварить услышанное. «Каждой группе будет выделено ограниченное количество S-очков для закупки необходимого снаряжения перед отправкой на место проведения экзамена. Список доступного снаряжения будет весьма обширным – от базовых инструментов для выживания, таких как палатки, спальные мешки, ножи, веревки, до… предметов роскоши с сильно завышенной ценой, вроде портативных игровых консолей или дорогих деликатесов. Выбор за вами. Но помните: чем больше вы потратите на старте, тем меньше у вас останется на… непредвиденные расходы». По классу снова пробежал шепот. Снаряжение? Предметы роскоши? Что это за экзамен такой? «А где будет проходить экзамен, сенсей?» – спросил кто-то из задних рядов. Чабашира-сенсей снова улыбнулась своей загадочной улыбкой. «Экзамен будет проходить на необитаемом острове. В течение семи дней вы будете предоставлены сами себе. Вам придется не только выполнять задания и искать ключевые точки, но и… выживать. Добывать пищу, воду, строить укрытие, защищаться от… различных опасностей». «Опасностей? – переспросил Хирата, его лицо побледнело. – Каких опасностей, сенсей? Дикие животные? Ядовитые растения?» «Все возможно, Хирата-кун, – уклончиво ответила Чабашира-сенсей. – Необитаемый остров – это не парк развлечений. Вас будет поджидать дикая природа, непредсказуемая погода, и, конечно же, всегда есть вероятность получить травму. Или… что-нибудь похуже». «Похуже? – в голосе Ике прозвучал неподдельный ужас. – Вы… вы хотите сказать… что кто-то может… умереть?» Чабашира-сенсей посмотрела на него своим холодным, непроницаемым взглядом. «Школа, разумеется, предпримет все возможные меры для обеспечения безопасности учеников… в рамках разумного, – ее губы снова скривились в циничной усмешке. – Но вы же взрослые люди, не так ли? Вы должны понимать, что необитаемый остров – это не пикник на лужайке. И ответственность за свои поступки, за свою жизнь, в конечном счете, лежит только на вас». В классе воцарилась напряженная тишина. Ощущение реальной угрозы, реальной опасности повисло в воздухе. Это был уже не просто экзамен. Это была игра на выживание. «Вам дается два дня на подготовку, – Чабашира-сенсей поднялась из-за стола, давая понять, что собрание окончено. – Два дня на обсуждение стратегии, на формирование команд внутри групп, на закупку снаряжения. Послезавтра, ровно в шесть утра, за вами приедет специальный автобус, который доставит вас к месту… хм… проведения экзамена. Если кто-то опоздает, весь его класс будет оштрафован на значительную сумму очков. На этом все. Можете быть свободны». Чабашира-сенсей, не говоря больше ни слова, вышла из класса, оставив учеников наедине с их страхами, сомнениями и зарождающейся паникой. Как только за ней закрылась дверь, класс взорвался гулом голосов. Обсуждение предстоящего экзамена было бурным, эмоциональным. Хирата Йосуке тут же вышел к доске, пытаясь взять ситуацию под контроль. «Ребята, пожалуйста, успокойтесь! – его голос дрожал, но он старался говорить твердо. – Я понимаю, что все мы шокированы, но паника нам сейчас не поможет! Наше первое собрание, хоть и было немного… сумбурным, показало, что мы можем обсуждать проблемы вместе. Я надеюсь, что второе пройдет в более спокойной и конструктивной обстановке». Хорикита Сузуне решительно подошла к нему, ее лицо было серьезным, но в глазах горел огонек решимости. «Хирата прав, – ее голос прозвучал неожиданно твердо, перекрывая общий шум. – Хватит паники. Нам нужно немедленно начать подготовку. Обсудить стратегию, распределить обязанности, составить список необходимого снаряжения. Каждая минута на счету». Хирата с благодарностью посмотрел на нее. «Спасибо, Хорикита-сан. Я предлагаю всем собраться здесь, в классе, после обеда. Примерно через… полтора часа. У нас будет достаточно времени, чтобы все обсудить и принять какие-то решения. Пожалуйста, отнеситесь к этому серьезно. От этого зависит наше будущее». Ученики начали медленно расходиться, небольшими группками, все еще возбужденно обсуждая услышанное. Предстоящий экзамен обещал быть не просто сложным, а по-настоящему опасным. Аянокоджи Киётака молча наблюдал за этой сценой. Его лицо оставалось, как всегда, непроницаемым, но в глубине его глаз разгорался холодный, расчетливый огонь. Хирата и Хорикита с энтузиазмом принялись за планирование. Они обсуждали стратегии, распределяли роли, составляли списки. Они верили, что готовят класс D к испытанию. Наивные. Они не замечали главного – двусмысленности в словах Чабаширы. "Формирование команд внутри групп"... Она не сказала "внутри классов". Школа дает им эту иллюзию контроля, чтобы потом с наслаждением выбить почву у них из-под ног. Чем выше они заберутся на это дерево ложных надежд, тем больнее будет падать. Интересный психологический прием. Жестокий. И очень эффективный. Но пусть пока тешатся иллюзиями. Этот хаос, эта растерянность... все это можно будет использовать. Необитаемый остров. Группы. Волк. Ограниченные ресурсы. Все это… это было идеальное поле для его талантов. Для его игры. Он уже начал просчитывать варианты, оценивать потенциальные угрозы и возможности для манипуляции. Концепция «Волка» особенно его интриговала. Это была не просто проверка на выживание. Это была проверка на способность к обману, к предательству, к выживанию за счет других. И он, Аянокоджи Киётака, был готов принять этот вызов.